Шаман-гора

Шаман-гора.
1.
       Шаман-гора не лежала в цепи старого горного кряжа. Издали, со стороны Амура, она действительно смотрелась с этим кряжем как единое целое. Но на самом деле дугою отделяла её от хребта лесистая долина, будто ушла через неё гора, забрав для компании часть сопок пониже, заросших густым лесом и заваленных кое-где по склонам непроходимым буреломом. Согласно карте местности, она с окружающими сопками входила в единую горную цепь, но испокон веку люди считали: Шаман-гора - сама по себе, а кряж – сам по себе. На кряж-то никто и не хаживал – не дотопаешь! По долине обосновалась тайга, перемешанная с горельником да марями. Наломаешься идучи! А сюда забегали: то мужики поохотится, то грибники да ягодники за запасами, то туристы сверху самой горы на окрестности посмотреть. Полсотни километров – не расстояние для этих мест.
       Сверху смотрится Шаман-гора подковой, чашей открытой к Амуру. А на подкове обосновались три вершины. Центральная, на две трети от подножья покрытая густым лесом, царицей возвышается над округой. В народе её отдельно называют Шаманихой. Выше этой вершины на сотню километров в округе гор нет! От Шаманихи полукружьем отходят два узких хребта, спины которых изгибаются плавной дугой, образуя ту самую подкову, и заканчиваются вершинками пониже. Одна из них, Мохнатая, поросла лесом доверху. А вторая, на другом конце подковы, Дуля, обличием своим очень смахивает на саму Шаманиху: макушка округлая, голая, камнем мелким посыпана, чуть пониже валуны покрупнее, ровненько венчиком навалены, за валунами со склонов в глубины распадков уходит стеной лес.
       По какой-то таинственной причине ни с Мохнатой, ни с Дули Шаманихи не видать. С одной-то понятно - из-за деревьев. Бывает, идёт кто на Шаманиху, заблудит, выйдет, промахнувшись, на Мохнатую, влезет на дерево повыше и увидит Дулю. Подумает: «Ага, вот она, Шаманиха!» да туда. Вниз да вверх километров пять намотает. Дойдёт, а это вовсе и не она! Дуля она и есть дуля! Её и получит вместо Шаманихи! Но уж отсюда-то, с Дули этой, как Шаманиху не увидать? Никакое ж дерево не мешает - голая макушка-то! Ан нет! Отсюда Дуля во все стороны ровненькими склонами в распадки катится, кругом неё сопки лесистые, а главной горы как не бывало! За полсотни километров Шаманиха отовсюду видится, а тут её и след простыл! Так ни с одного кончика подковы центральной вершины и не разглядишь! Такой фокус у Шаман-горы.
       Про места эти разные слухи бродят. Мол, давным-давно жили здесь гиганты, толи атланты, толи ещё древнее, и духи их до сих пор обитают внутри Шаман-горы. Дверь там, что ли, в другой мир открыта. Вроде выходят они наружу ночами звёздами полюбоваться, а может, и по какому другому делу, людям неведомому. Да выдумывает, наверное, народ. Ребятишек пугает, чтоб одни на гору не бегали - леший лютует. Гиганты! Кто ж этих гигантов видел? И откуда им в нашей глуши взяться? Есть, конечно, малохольные – верят. К примеру, старик учитель из лесхоза. Этот всю жизнь следы ищет, пишет куда-то бумаги, доказывает чего-то. Но этому хоть положено искать – историк как-никак. А другие местные по Шаман-горе чего рыскают? В поисках каких-то там остатков Атлантиды? Где Атлантида, а где мы! Всяк по своему с ума сходит!
       Поговаривают, что раньше, ещё задолго до революции, шаманы из разных мест, даже очень далёких, сходились к подножью Шаманихи раз в несколько лет, в бубны свои били, камлали. Этот слух может и верный. Было дело, лежало снаружи у подножья горы древне капище. Но нынче здесь тихо. Никто с духами общающийся сюда не наведается. Истинные-то шаманы давно перевелись, а нынешние, новоявленные, поди, и дороги не знают. Забыта древняя шаманская тропа.
       Конечно, при советской власти себе дороже было пути до капища вспоминать. Ну, а нынче и вовсе незачем. В семидесятых годах неподалёку образовался лесхоз, начали по округе лес вырубать. Дошла очередь и до этих мест. К себе-то в чашу Шаман-гора не подпускала, Берегла и распадки рядом от пилы да топора. Но путь лесовозам неподалёку всё же пробить дозволила – против лома нет приёма. И взорвали капище шаманское! Сэкономили на нескольких самосвальных ходках. Толстенные да широченные каменные плиты, невесть какой силой впритык друг к дружке уложенные, подогнанные так, что ножа не просунешь, разлетелись в пух и прах и улеглись отсыпкой для дороги.
       Зря, конечно, лесхозники это вытворили! Ни месяца без аварий не обходится в том месте, где камнем капища дорога засыпана! То лесовоз перевернётся, то кто с кем столкнётся, не разъехавшись, то сама по себе с дорожной кручи машина вылетит. Гибнут шофёры, калечатся. А если и обойдётся, то по мелочам намаются: у кого движок заклинит, у кого пробьёт чего-нибудь под днищем, колесо спустит иль брёвна с прицепа порассыпятся. Ни в прок каменное капище лесхозу пошло! Одни убытки. Чёртовым прогоном стали этот участок называть.
       Ни во внутрь чаши, ни на саму гору, говорят, шаманы никогда не поднимались. То ли нельзя им было, толи леший не пускал. Кто ж её разберёт веру ихнюю. Да и леший там себе на уме: кого захочет – пропустит, кого не захочет – наплутаешься. Двое мужиков, любителей поохотится, не один год по тайге хаживали, опытные, но на сутки к Шаман-горе пошли, а на неделю пропали! Хорошо, ранняя осень была, заморозки небольшие, гнуса уже нет, а ночами у костра заночевать и без спальников можно. Не помёрзли. Сгинули бы мужики по лету комариному иль по морозу. Рассказывали: вокруг одной сопочки кругами ходили, пока тропу не набили! И на Шаманиху залезть хотели, оглядеться. Лезут, вроде, по её склону, глядь, а это опять то же место и кострище ихнее, у которого ночами мыкались!
       Но признались – сами виноваты. Как в лес-то зашли, привал устроили, выпили, конечно. Посмеялись маленько над лешим: «Чего это, старый, всех тут тобой пугают? Держись, - мол, - сейчас мы тебе зад-то дробью набьём!». Ну, а уж после и по звёздам путь домой искали, и по Солнцу! Направление сколько не меняли, а к вечеру на своё кострище приходили! Случайно выбрались. Весь закат на восьмую-то ночь поклоны били, прощения у лешего просили. Бога помочь молили. Поутру лай собачий услыхали. На него и пошли. Совсем одурели мужики, когда всего-то минут через пятнадцать на дорогу выбрались! Парень мотоцикл ремонтирует, трёхколёсный. Собака вокруг бегает. Рядом дорога была, а семь дён леший водил! Зареклись туда и нос совать!
       Ребятишки, когда каникулы, с учителями в походы на Шаманиху ходят. Осенью да зимой. Это, какие уже постарше. Ничего, не плутают. Летом-то им нельзя – клещи. Туристов на вершину леший, коль захочет, тоже допускает. Эти намажутся дрянью всякой да летом лезут. Правда, в любое время года все одной тропой идут, в чащу не сворачивают. Сверни, попробуй! В том месте компас-то не работает вовсе – показывает, чего леший захочет! А леший как повернёт, у него это дело по настроению. Захочет, быстрее, чем тропой, кверху проведёт, а не захочет – с собаками не доищешься! Про это все знают и не рискуют. Дошли до подножья горы, внизу переночевали в палатках у ручья, утречком пораньше тропой подниматься стали, к полудню добрались, полюбовались, поорали, посвистели на макушке, тропой же и восвояси.
       Летом кто и заночует наверху. Ничего, леший не возражает. Чего пугать-то, раз уж пустил! Главное, с макушки в разные стороны не суйтесь. Любуйтесь отсюда, какая красота с рассветом открывается! Какая даль утренняя, чистая, необозримая! Просыпайтесь пораньше да глядите. Светать тут рано начинает. Поначалу в предрассветном сумраке, куда ни глянь - всё, кроме самой Шаман-горы, укрыто туманом. Пока его не коснулся свет, туман сереет внизу, темнеет провалами, клубится, перетекает, дышит, словно живое существо. А над ним постепенно яснеет, просыпаясь, небо. Первые лучи восходящего светила находят в пробуждающейся голубизне далёкие облака и давай играть на их пушистых боках розовыми красками.
       Наслаждайтесь, люди, глядите как всё вокруг насыщается не только светом, но и цветом: небо из бледно голубого становится в вышине ярко синим, стекая к горизонту прозрачной лазурью; облака, пройдя все оттенки розового, плывут по этой небесной лазури белыми сугробами. Смотрите, как туман, сбросивший свою серость, превращается в молочную пушистую вату, укрывающую всё внизу до поры, до времени. Почувствуйте, как от всего этого веет величием, покоем и красотой небесною. Что, захватывает дух? То-то же! Помолчите на Шаман-горе, не нарушайте картину пробуждающегося мира.
Замрут люди на вершине, очарованные рассветом. Но вот граница тумана, клубясь, начинает быстро подниматься, со всех сторон подбираясь по лесистым склонам к голой, покрытой лишь россыпью округлых камней вершине. И сразу же те, наверху, любующиеся далью, зашевелятся, задвигаются, суетливо зашарят по карманам, начинают зачем-то копаться в рюкзаках, переговариваться, сворачивать спальники, переходить с места на место, садиться на валуны, чтоб тут же вскочить. На душе у них отчего-то становится всё смутнее, беспокойнее, тревожнее. Это оттого, что на них со всех сторон неотвратимой стеной наступает белая мгла. Кажется людям - сама Шаман-гора стремительно опускается в безбрежный белый океан, который, как зыбун, неотвратимо засасывает её в свои клубящиеся недра. И вот уже всё во влажной густой пелене, от которой мгновенно становится зябко и быстро сыреет одежда. В двух шагах ничего не видать. Голоса звучат глуше, вязнут в тумане и замолкают где-то рядом, не достигая чужих ушей. Неуютно сейчас на вершине.
       Но это не надолго. Умылась Шаман-гора и ушёл туман вверх! Резко, сразу, как из воды, вынырнула вершина на небесный простор. И открылась глазам солнечная даль! Внизу, совсем рядом сверкают утренней влагою конусообразные, заросшие лесом сопки, густою зеленью темнеют распадки, проблёскивая кое-где ручьями. Подальше волнистым тюленьим лежбищем улеглись лесистые холмы, плавно стекая в долину искрящегося в лучах, извивающегося огромной змеёй, Амура. За рекой, от пологого берега почти до горизонта стелятся мари, изредка отражая солнечные лучи зеркалами озёр. В зависимости от цветущих там трав, они отсвечивают желтыми, красноватыми, сиреневыми пятнами, составляющими причудливый рисунок на нежной зелени маревого ковра. И совсем уж далеко мари упираются в горную цепь, видимую отсюда зубчатым хребтом лежащего в спячке дракона. А за спинами туристов, если развернуться, неподалёку вздымается горный кряж, вершины которого то горбятся скалами, хранящими тонкие полосы снега, то стоят плоскими столешницами – без макушек, ровнёхонько, как бритвой, срезанных кем-то когда-то. Красота вокруг! Всё залито солнечным светом и над этим земным великолепием стоит бездонным куполом голубое небо.
Ради такой картины стоило терпеть таёжный гнус, тяжёлый подъём тропы, петляющей по крутому склону меж завалов и высоких деревьев с выпирающими наружу корнями. Стоило продираться сквозь заросли колючих трав, цепляющихся за ноги и вырастающих быстрее, чем их успевают вытаптывать. При этом надо тащить на себе рюкзаки с едой, спальники, воду во флягах и хворост для костра. На верхней трети Шаманихи не растут деревья, не бьют родники и всегда холодает к ночи. Но там есть то, что ценится при любом походном ночлеге – на самой вершине никогда не зудят комары и не вьётся гнус! То вверх, то вниз гуляет свежий ветерок, не позволяя этой нечисти подниматься к макушке и мешать наслаждаться гармонией простора.
       Ночь на Шаман-горе захватывает дух не меньше, чем рассвет. Такую ночь позабыть невозможно хотя бы потому, что с Шаманихи люди впервые видят бесконечность во всей её беспредельности. Отсюда по ночам, в насыщено синей или густо фиолетовой небесной глубине, никогда не бывающей просто чёрной, созвездия и Млечный Путь видятся объёмно, благодаря какому-то стереоэффекту самой вершины, существующему тут, по-видимому, вечно. Здесь, в привычных для землян созвездиях, звёзды не лежат в одной плоскости, как это кажется там, внизу. Говоря старинным языком, каждое созвездие имеет свою «глыбость, ширость и долгость», свой космический объём, поражающий воображение. Звезда от звезды уходят в даль галактики на такие космические расстояния и под таким углом, что удивительно, как вообще они могут складываться в земном небе в Большую или Малую Медведицу, Кассиопею или десяток известных людям в спальниках на вершине знаков Зодиака. Лежат гости Шаман-горы, глядя в гигантские глубины Млечного Пути, и становится им понятно, что живут они на окраине, в спокойном и довольно пустынном местечке, убережённом Богом от галактических катаклизмов. Ветер, гуляющий по склонам Шаманихи, кажется космическим ветерком, обдувающим Землю, а заодно, и их, любующихся безграничностью Вселенной.
       Тот, кто переночевал на Шаман-горе, всегда мечтает вернуться сюда хотя бы еще на одну ночь. Но мало у кого это получается. Как-то уж так выходит, что обстоятельства никак не складываются. А если и складываются, то встречает их Шаманиха промозглой сыростью, мелким занудным дождиком и затянутым серыми тучами небом. Дня три-четыре просидит человек в мокрой палатке у подножья, а если и влезет на вершину, то ничего путного не увидит, кроме затянутых мутной мглой близлежащих сопок. И уйдёт он в полном разочаровании. Только порушит красоту воспоминаний да потеряет мечту увидеть бесконечную благодать ещё раз. Не любит Шаман-гора повторов.

2.
       Внутри чаши Шаман-горы лежит тайна. Начинаясь с пологого внутреннего склона центральной вершины, уходит эта тайна расширяющимся клином вниз по распадку между хребтами-руками, протянутыми Шаманихой к Мохнатой и Дуле. Укрывая изнутри их подножья, стекает языком в небольшое, притемнённое вековыми деревьями ущелье. Никому не ведомо, сколько тысячелетий гремит она ручьём, скрытым в её глубине под хаотическим навалом огромных каменных плит. Имя у тайны – Сыпуха.
       Нет в округе такого камня, какой имеет Сыпуха. За сотню километров не найдёшь. Только далеко, около старого горного кряжа, на небольшой плоской возвышенности, есть ещё насыпь похожих. Метров восемьсот-девятьсот поперёк окружности. Но там они поросли слоем мха да брусничника, а промеж плит кое-где пробивается тайга толстыми стволами деревьев. Нередко таёжные пожары выжигают ту долину дотла. Вот тогда-то среди подрастающего леса, лет десять после пожара, видят забредающие сюда охотники такие же квадратные и прямоугольные, отмытые дождём от гари, сероватые плиты. Как и на Сыпухе, они в вповалку награмоздились друг на дружку, где поколотые, где целые. А средь них дыбятся какие-то трёхгранные и овальные толи колоны, толи блоки. Думается, что стояли тут сооружения неведомые, не нынешним человеком строенные.
       Но ту, насыпанную в долине, называют запросто – сыпуха у кряжа. А эту, на Шаман-горе, величают уважительно по имени – Сыпуха. Потому, как та, малая, легла когда-то, невесть чем уложенная, и лежит себе, зарастая да при пожаре только и открываясь. А эта, на горе, словно живое существо. Она гремит изнутри дённо и нощно ручьём, сквозняками из чрева своего обдувает плиты, не допуская на поверхность свою семян цветущих лесных трав. Нет на ней ни дерева, ни мха, ни кустарника, ни землицы для них. Чистым камнем движется раз в сто лет, а то и чаще вниз по склону, перемалывая сама себя. Ну и размеры, конечно. Видать же, что сооружение внутри Шаман-горы, в развалины неведомой силой превращённое, было куда как шире, выше да мощнее того, у кряжа.
       Скорее всего, изначально не такой Сыпуха улеглась. Обрушилось нечто с Шаманихи грудой вздыбленного камня в чашу горы, завалив родник иль колодец какой глубинный, дававший воду здешним обитателям. Но вода живучей оказалась. Не захотел умирать родник вместе с цивилизацией. Пробиваясь меж завалов, нашёл он своё русло, потёк в глубинах засыпанного плитами распадка, где-то обтекая глыбы, а где-то обрушиваясь с них сотней миниатюрных водопадов. Оттого и загремела пустотами Сыпуха. Долгие годы, найдя уязвимое место, выбивал ручей почву из под какой-нибудь плиты. И наступал момент: потерявший земную опору камень рушился в образовавшуюся выбоину, сдвигая соседний и вороша верхний. И пошло – поехало! Тяжесть огромных сдвигающихся плит обрушивалась на нижнюю границу Сыпухи, ломая упоры вековых деревьев. Покатились водопадом вниз, кувыркаясь в воздухе, верхние плиты, находя из валунов да стволов новую точку опоры. Сдвигался, ворошась, камень до новых упоров. Удлинялась Сыпуха, уменьшаясь по высоте, проседая серединой. А со склонов в эту середину сыпались сверху, как зерно в мельницу, крайние плиты да блоки.
Хоть при движении и колет Сыпуха всё подряд, когда запускает свою мельницу, но ещё можно найти в этом вздыбленном хаосе каменной реки целые плиты. Они бывают с пол метра толщиной, в длину да ширину метра по три-четыре, а то и поболее, с ровно стёсанными по всем граням углами или овальными бороздками вдоль периметра. Плиты эти вкривь да вкось торчат из тела Сыпухи или покачиваются на чужих гранях сверху над завалами, образуя столешницы и маня устроить привал на их ровных площадках.
       Попадаются кое-где каменные блоки по срезу – точный равнобедренный треугольник! Трёхгранники эти шагов по пять-семь длиной и где-то по метру высотою. Видно, что давно разломило их то ли по середине длины, толи в другом месте. Кто ж сейчас разберёт, какие они изначально были? Сыпуха успела поработать. Частенько на обоих видимых глазу боках, примерно в метре друг от друга, четко проступают параллельные углубления - полосы, какие бывают от долгого трения о камень чего-то узкого и жёсткого, такого, к примеру, как стальной канат в руку толщиной. И по верхней грани, к которой эти полосы подходят, дугою выемка протёрта, чтоб скользило полегче то, чему тут скользить положено было. Знающему человеку понятно: не один век этот камень в работе был, выполняя функцию блока. Время сколько не работало, а след не стёрло!
       А вот с овальными колонами совсем не понятно. Вроде и торчит в два обхвата толщиной овалом резаный обломок такой колоны, выглядывает в рост человеческий из Сыпухи гладкими боками, а полезешь внутрь завала глянуть, и наткнёшься на огромную глыбу необработанного камня. Из неё-то и вырастает этот обломок, словно сучок из ствола. Или увидишь наверху метра два другого такого же обломка, подойдёшь разглядеть поближе, а там колона-то только до половины овала и вытесана. Катит её Сыпуха по жизни вместе с громадным родным неотесанным камнем. Кто его разберёт, для чего всё было высечено? Может быть, служили эти овальные подставки стеблями вон для того лотоса, выглядывающего несколькими каменными лепестками из центра Сыпухи? Или вот этого, открыто лежащего на боку ближе к краю?
Не будь сохранившихся в целости огромных неподъёмных треугольных блоков, только по этим лотосам можно было бы догадаться о рождении Сыпухи не из недр матушки-природы. Наверняка, кто-то тут кроме неё здорово поработал. Глядя на размеры каменных лотосов, плит и колон, понимаешь - воздвигали эту махину не меньше, чем гиганты, жившие задолго до возмужания нашей расы. Судя по следам на блоках, прожило это сооружение долго и рухнуло мгновенно, скорее всего, от мощнейшего толчка. Не раз в древнейшие времена очень уж сильно потряхивало нашу планету, сметая цивилизации, о которых живущие сегодня даже не догадываются. Погибла и эта, своею гибелью родив Сыпуху.
       Катастрофа была нешуточная. Вот тогда-то лотосы и были сброшены со своих каменных стеблей. Покатились они по склону вместе с переворачивающимися колесом в воздухе плитами да скачущими по земле блоками и упали рекой-громадой на ручей. Долго, наверное, вздрагивала Сыпуха укладывающимися каменьями. Теперь лотосы, потихоньку двигаясь вниз вместе расколовшимися на части бывшими стенами, перекрытиями, каменными ступенями и всем прочим, некогда величественным и грандиозным, ожидают совсем не ученых с их приборами, а следующего хода Сыпухи, который втянет их в глубины беспощадной мельницы. Они лепестками охватывают овал гигантского яйца, лежащего в их чаше, укрывая его поверхность до середины, будто пытаясь защитить от беспощадных жерновов. У того каменного цветка, что ближе к краю, яйцо и лепестки ещё противостоят ударам Сыпухи: лишь кое-где видны сколы и выбоины. А вот у его близнеца, наполовину втянутого в чрево «реки», уже раздроблен бок. Этому лотосу дорога только в глубины. Сколько их было, цветов таких, украшающих склоны Шаман-горы? Кто ж их знает! Может быть, внутри и лежат ещё несколько уцелевших. Выдавит их река-мельница когда-нибудь наружу на белый свет посмотреть, коль в порошок не сотрёт.
Из недр Сыпухи всегда дует прохладный и довольно резвый ветерок. Как будто внизу распахнута дверь, из-за которой гуляют здесь постоянные сквозняки. Они выбиваются из всех щелей и пустот взъёрошенных камней и не дают ни листу, ни пыли осесть на теле Сыпухи. Оттого и комар с гнусом над нею не вьётся. Сдувает всё с себя Сыпуха, дождями умывается, снегами укрывается, в чистоте себя содержит. Для чего? Кто ж его знает! Может быть, ждёт того момента, когда люди обратят на неё внимание и поменяют своё мнение об истории земель, лежащих вокруг. Не даром же не колет она некоторые плиты и оберегает один из каменных цветков от разрушения.
2000 г.