Пелагея

ПЕЛАГЕЯ.

       Пелагея Христофоровна старушка светлая, шустрая, говорливая и пошутить сама над собой любит. Слушать её одно удовольствие. А самой-то около ста лет. Может больше, может меньше, кто ж его знает! Она своих годков не считает – считать до стольких не умеет. Это дети, внуки да правнуки её лета пересчитывают, юбилейничать приезжают. Слава Богу, бабку не забывают, наведаются! А Пелагея грамоте не обучена, ни годам, ни деньгам счёта не ведёт. На пальцах, правда, до двадцати посчитает, да и то, если разуется. Чего смеётесь? Дальше-то зачем? Только расстраиваться! Вон, соседка, Вербитчиха, грамоту хорошо знает, так извелась вся: «Как жить-то?! Цены растут, лекарства дорожают!». А ты по лавкам не шлындай да по врачам не шастай, вот и будешь жить спокойней!
       Спрашивают люди, какой секрет у Пелагеи имеется, что в её-то годы по дому так шустро бегает, да по двору ходко ходит? А с чего ж не ходить, коль ноги носят! Никакого секрета тут нету. Ну, разве что на народ не работала. Шестеро их, сестёр-то было и брат ещё. Она посерёдке родилась. Дружно жили. Но в живых одна уж теперь. В прошлом годе Настасья представилась. Она перед Пелагеей на два годочка поране родилась. Пелагея с Настасьей неучами домовничали, ни дня по звонку на работу не бегали. Они и не ведают, что это за "работа" такая. У них всю жизнь по дому забот хватало: поначалу за детьми глядеть, а потом внуков да правнуков растить помогать. Ну и хозяйство, конечно, куда ж от него денешься!
       Остальные молодыми поумирали: кто на седьмом десятке, кто на восьмом. Вот они на народ работали! На разные труды здоровье положили. Прасковья с Натальей доярками в колхозе коров выдаивали, Фёкла всю жизнь в больнице санитаркой чужие горшки выносила, Ульяна, так та вообще на мужицкой работе – откатчицей в шахте. А дома семьи у каждой. Там же тоже про всё заботится надо. Ребятишек по четверо, по трое, мужья с работы приходят, кормить их надо, обстирывать, угождать. Износились сёстры, ни одна из них до правнуков не дожила. Брат тоже. Выучился, повоевать с немцем успел, раненым вернулся, в больших начальниках ходил, нервничал, поди, много и в семьдесят помер. Шибко грамотный был. Любили его все сёстры. Он и считать Пелагею до двадцати научил.
       Раньше-то, бывало, жалела, что неграмотная. А нынче думает – вот и хорошо. Вербитчиха из-за своей грамотности то печень у себя найдёт, то почки, то ещё внутренность какую! Словно у борова, прости Господи, которого на зиму режут! А как найдёт - из больницы не вылазит! Не даром люди говорят: «Кто ищет, тот найдёт!». На свою голову! У Пелагеи этих забот нет. Газетку, если какую внучка в дом принесёт, на растопку или в уборную. От больниц и магазинов Бог миловал. Много ли мало сто лет, она в цифрах плохо представляет, а в годах - сколько Бог даст, столько и проживёт! Отпустит больше века – поживёт больше. Главное, не обезножить, обузой сыну с невесткой не стать. Он-то ещё ничего, а невестка сама хворает.
       Пелагея отродясь болячек не искала. Некогда было. А может потому, что поначалу далеко от больниц жила, не привыкла. Ну, а нынче и вовсе неча начинать то, к чему по молодости не приучилась! Даже ребятишек дома рожала. Правда, Фёдор, муж, царство ему небесное, фершала привозил в последний раз. Семён, сынок, крупным шёл. Первых троих девок, как и положено, повитуха принимала. А к Семёновым родам эту Мариловчиху черти где-то по гостям носили! Шебутная старуха была, дома ей не сиделось. Фёдор лошадь запряг, поехал за ней в село, а она аж в Усолье гостит! Вот и пришлось ему в Промысел гнать! Целый день проездил зря! Только измотался, сердешный. Они в куржаках от мороза на порог, а она уж родила! Благо, свекровь с вечера позвал. А этот фершал после несколько дён медовуху пил, не выгонишь!
       Как же прожила, денег не считаючи? Вот так и прожила. В девках ими отец распоряжался. Потом муж. Они ж с ним пол века в лесниках прожили. Какие там ей деньги нужны? Федор шкурки сдаст или продаст когда, всегда обновку ей и детям везёт, чего она наказала - купит с запасом. Ему в лавках да на базаре сподручнее крутиться. К мужику, отчего-то, отношение там уважительнее. Ну, а после Федора, сын к себе перевёз. Чего ж ей сыновы деньги считать! Он и так ей купит, чего попросит. Да много ль ей надо?!
       У них в селе школа-то была, да только Пелагею туда не отправляли. Раньше как рассуждали: мужикам грамота нужна – они добытчики. Им хозяйство вести: строиться, гвозди, скобы подкупать, сбрую справлять для лошадей, скотиной обзаводиться, с властями дела вести. Оно, конечно, можно землю пахать и без грамоты, но с ней надёжи больше, особливо с властями. Опять же за каким товаром в город по лавкам поедешь, деньгам счёт знать надобно. Купец он ушлый!
       У баб забота своя – хозяина обихаживать, детей рожать, у печки пироги с хлебами печь да по дому управляться: чистоту в избе блюсти, воды из колодца натаскать, баньку истопить, семью обстирать. Ей с утра до вечера за скотиной ходить, коров выдаивать, телят выпаивать, свиней с курями кормить, огород полоть, поливать, картошку окучивать. Ягод на зиму запасти надо, грибов насушить, на сенокосах сено поворошить, шерсти начесать да зимними вечерами напрясть. Наши зимы долгие, студёные. За них ни одни варежки ребятишки утеряют, а сколько носков изотрут! С петухами встанешь, под храп мужа ляжешь, а забот всё невпроворот!
       Только этой заботы бабам и не хватало – деньги считать! Они нынче повадились их у мужиков отбирать и хвост трубой по магазинам! Оттого в доме ругань: «Куды подевала?». «А никуды! Туды-сюды и нету!». Ну и пыль до потолка. Лаются, как собаки, аж через огород слыхать. А чё лаяться-то, коли уже профуканы? Назад не вернёшь, только распалишься попусту! Неча было волю жёнам отдавать. Благо бы только бабью-то волюшку отдали, а то и свою в придачу! А без воли - это разве мужик? Опёнок! Сядет на стул, как на пень, и канючит: «Как дальше-то жить думашь?! Чё делать-то теперя?». Это он у бабы спрашивает! Тьфу ты, холера!
       Через два двора, наискосок, Кузьминишна живёт. Не старая ещё, седьмой десяток, говорит, пошёл. Хоть и в дочери годится, но к Пелагее, как к подружке, забегает. Да лучше б не забегала! Никакой радости от неё, одни жалобы! И всё на внучкиного мужа: «Холодильником хлоп, хлоп, будто что туда положил! Внучка до вечера учительствует, по ночам над тетрадями сидит, а он целыми днями диван пролёживает!». Пелагея смеётся: «Можа, он там гнездо свил? Свои яйца высиживает. А яйца греть, чё не работа? Ишь ты! Как для курицы, так работа, а как для мужика, так безделье! Тебя, небось, на них не усадишь – в тебе ж весу, как в кадушке с водой! Внучку без потомства оставишь!». Глядишь, и развеселилась Кузьминишна.
       Ну, а если без смеха, то вон оно как свою волю-то жёнам отдавать! С ней и сила уходит. А без силы какая работа? Любая в тягость. Помается, помается мужик и колодой на диван уляжется. Лежит и глядит потом в рот бабе: чего та скажет да в холодильник чего принесёт. Как ребятёнок малый! Нет, деньги должен мужик зарабатывать и счёт им сам вести. Он от этого крепнет. Бабу деньги портят, особливо когда их много. Она при них командиршей ходит. А какой из бабы командир? Смех один! Оттого так смешно и живут!
       Вообще-то Пелагея думает, что от этих денег и пошла зависть людская. А от зависти, опять же, болезни нападают как на тех, кого завидки берут, так и на тех, кому завидуют. Один на нет исходит: «Вот мне бы таку жисть богату!». Изведётся весь, иззавидуется заместо работы. А другому, который достатком наружу, люди злобным словом, аль взглядом кинут в спину: «У, кровопийца! На нашем горбу морду отъел!». И оба слегли: кто при кармане с дыркой, кто при злате в кошеле! И оба из-за денег! Один дозавидывался, другой довыпендривался!
       Пелагеева прабабка Устинья, царство ей небесное, дольше веку прожила. Тоже годов не считала. Только зубы здоровые пальцами напоследок вытаскивала, как расшатается какой. Но сказывали, сто три года старухе-то было. А после жить, видать, надоело без зубов-то. Утром легла на лавку: «Помирать пора!». И к концу дня её нету! Пелагея это хорошо помнит. Так вот, эта прабабка ей сызмальства говаривала: «Никого не хай, никому не завидуй! Все одинаково Богом созданы. Хошь богатый, хошь бедный – всё одно просто человек. Одинаково в холоде мёрзнет, в жаре потеет, по нужде до ветру ходит, в сон кажный день его клонит, а коли голодный - так есть хочет, но боле, чем влезет, не съест. А то, чего на него сверху надето да вокруг наверчено, так это Бог дал. Он же и спросит. Путь кажному на роду писан. Чего по сторонам-то глазеть, завидовать?»
       Залезет, бывало, Пелагея на печку, где Устинья на лежанке бока греет, устроится на тулупе и слушает прабабкины наставления заместо сказки: «Легонько, Пелагеюшка, живи, без злобы. Клянёшь жисть свою, аль хаешь чью – это ты Бога за пути им даденные осуждашь! Живёшь радостно, довольная тем, што Бог дал, глядишь, а поверх рубахи тулупчик греет! А петухом по деревне кто пройдётся: «Глядите, мол, чё есь-то у меня!», ну за углом-то и раздели догола! Коль не разденут, так от сглазу пластом сляжет. Иной тройкой в богатой шубе проскачет и здоров! Так, значитца, он в голове похвальбы не держал, не за што его наказывать. Не для завидков ехал, а по делу своему. И народу от тройки с бубенцами весело, не завидно. От него же показом-то не повеяло! А который похваляться-то любит, штоб другие слюни пораспускали, тот из-за порток своих новых, али шапки заячьей, не ровён час, помереть может! Живи, Пелагеюшка, без зависти. Всё твоё при тебе. Малому радуйся, к нему и прибудет! На чужое неча зариться! Чужое – чужому дадено, с него и спроситца!».
       Пелагея свою жизнь так и прожила – зависти в душе не держала. Устиньину правоту частенько примечала. Вот, к примеру, два мужика строятся. Один семье на радость дом ставит - про людей не думает, чего там они скажут. Его ж семье жить! Наличники весёлые режет, деревянным кружевом крышу да высокое крылечко оплетёт, штоб жене да ребятишкам глаз ласкало. Мимо идёшь и любуешься: эко хорошо в доме этом людям живётся! А другой обзарится да и выхвалится: «Ишо красивше построю, перещеголяю соседа!». Работников наймёт, хоромы отгрохает: «Глядите, мол, у меня-то эвон какой домина! Полутче ваших будет!». Пройдёшь мимо, а радости-то в доме нету. Не веет. Глядишь, то помер в нём кто нежданно иль обезножил, то уродец какой уродился, то девка в подоле принесла, а то и пожар приключился. Аль сами домочадцы по недогляду спалят, аль люди помогут. К зависти-то окромя зависти ничегошеньки не придёт!
       От этой зависти все смуты на Руси! А с чего ж ещё-то? Одни выпендрились, другие обзавидовались! И понеслось! Это ж, прости Господи, черти придумали присказку: «На зависть людям»! Вот и началось: «Живём на зависть соседям!», «Хлеба уродились на зависть!», «Завидный жених!». Чуть у кого чего получше вышло, так сразу: «На зависть!». Ну, зависть и накаркивают. Накаркать-то чего хорошего можно? Только беду. Господь иначе учит: «Не возжелай!».
       Испокон веку возжелают. Кто жену чужую, кто добра всякого, кто власти царской. Забайкалье – земля ссыльная. Народу много перебывало. Любил царь-батюшка им тут за провинности сопли морозить! Какие мужики после ссылки на поселении оставались, так разные россказни рассказывали, за что их сюда пригнали. Особливо, которые за политику. Пелагея, ещё девчонкой, краем уха слыхала россказни эти. Какие бы умные слова они отцу не говаривали, а всё одно ей на печке понятно было: у одних есть, у других нету. У которых есть – надо поотобрать и отдать тем, у которых нету! Вот и вся политика. На зависти устроена.
       Большаки царя-то за што скинули? На власть царскую обзарились! Разбойничать им по малому на большаках надоело! Зять приезжает, начинает доказывать Пелагее, что были это вовсе и не разбойники с большой дороги! Истории ребятишек учит, а не понимает - недаром же большаками-то назвались! Не за своим добром с кистенём пошли! Народ смутили, за собой кликнули поразбойничать. На мужицкой зависти сыграли. А наш мужик покуражится любит, токмо позови! Кто карманы набить захотел, кто земельки урвать поболе, кто от работы привычной отдых получить, кто от нищеты бежал, а кто и за властью. Двинулись скопом богатеев трясти!
       Оно, конешно, не все дурны-то были. В Забайкалье, к примеру, в ихней казацкой станице, больше мужиков поначалу по домам сидело: чем богаты, тем и рады. Но зависть – штука злая. Она токмо колесо толкнула и завертелась мельница! Все туды попали: и завистливые, и праведные. Всю Рассею перемололо!
       Нашим-то чего не жилось? Пелагея ещё при царе родилась. Потому и помнит. Когда смута-то началась, она уже большенькой девчонкой по селу бегала. Стояло оно тогда на берегу речки: большое, красивое, богатое. Хозяйства у мужиков ладные были. Скотиной дворы полны, дома высокие да амбары длинные. Забайкальские казаки крепко жили. Рожь хорошо родилась. Про картошку с репой и говорить неча! Земля – по колено копай, а до глины или камня не докопаешься! Местами, конечно. Но на таких местах и селились.
       Кто ж его разберёт, может только детским глазам такая красота виделась. Нонче бы глянуть, но заместо того села - ямы от подполов да бугры от завалинок. Сын сказывал: с сопки хорошо видать где дворы стояли, по буграм-то этим, крапивой заросшим. Цельное поле ямок да бугорков от сопки до речки. Как кладбище. Только посерёдке церковь маленько выпячивается стенами, какие сокрушить да растащить не смогли. Церковь-то из кирпича крепко клалась. А про казаков нынче и вовсе не слыхать. Вот она зависть-то как мельницу раскрутила!
       Этим бы большакам каждому по своей прабабке Устиньи на печку! Она б им с пелёнок внушила: «Хошь менять – меняй, но не возжелай!». Тогда, может, всё и по-другому бы повернулось. Но кто ж его знает? Наверное, и у большаков прабабки-то на печах лежали, да только сами большаки на эти печки не лазали.
       Но Пелагея жизнь прожитую не хает. Это мужикам неймётся – они вокруг дома бегают: то воевать убегут, то поля пахать – целину поднимать, то промеж собой толковать по думам разным. А баба в доме, за стенами. Они ей и помогают. За ними, слава Богу, Пелагея не бедствовала. Три дома и сменила-то в жизни: из родительского замуж вышла, в мужнем полвека прожила, да после в сынов переехала. Ни в одном доме худого слова не слышала, бита не была, горе не мыкала. Повезло ей с мужиками. И родителя, и мужа, и сына Бог дал крепких, здоровых да весёлых, не матерных. Вон, люди говорят: «За ним, как за каменной стеной», а Пелагея за деревянными стенами счастливо прожила. За каменной стеной, может, и спокойней, но и холодней.
       При всех пожить успела. И при царе успела, и при большаках, и при советской власти, и нынче, при демух… Тьфу ты, холера, не выговоришь! Ну, в общем, и нынче живёт, не жалуется. Зять-то, как гостит, всё её с толку сбивает. Говорит: «Большевики и советская власть – одно и тоже!». Ага, счас! А то она смуту от мира не отличит! При большаках-то мужики не один год куражились. Тогда и хозяйства порушили, поубивали, повыкосили друг дружку, больше, чем германец в ту войну. После большаковского-то месива мало какая забайкальская станица поднялась.
       А при совецкой-то власти тихо стало. Собрались в кучу мужики, которых не постреляли, да которые на заработки по приискам не разбрелись. Сеяться начали, порушенное поправлять. Оно, конешно, житьё победнее и поскучнее началось - заместо станиц деревеньки остались, да и то не везде. Дома хозяев, которых в смуту побили, раскатали кто куда. Покрепче брёвнами – на прииски увезли, там поставили старателям на жильё, а домишки похуже – на дрова. Не один год Забайкалье станицами-то топилось. Успокоилась округа. Грех жаловаться, опять ладно зажили, не христарадничали, слава Богу.
       Может и поправились бы получше, до прежнего, да тут другая напасть – немец. Вот, опять же, зять талдычит: «Немец и германец – одна нация!». По его учебникам может и одна, а по Пелагеиным думкам – разная. Германец-то в первую мирову зачем на Русь пошёл? Цари промеж собой испокон веку за землю дрались - на наши угодья зарились. Откуда знает бабка тёмная? Так старики в станице сказывали. От них и слыхала, что германец шел без лютости. Послал его ихний царь, а куда мужику германцу подневольному деться? Не царь у них был? А всё одно! Власть-то царская аль нет – она как лом для всех мужиков, а супротив лома нету приёма. Доля такая мужицкая. Кажный за свою семью боится: и русский, и германец. Хоть и ничего хорошего им от драки ждать не приходится, но куда денешься?! Бьют друг дружку по необходимости: кто за царя, кто за отечество.
       А немец лютовал! Злобился да зверства всякие учинял. Шибко он Рассею ненавидел. Мужики, которым Бог дал с энтой-то, второй мировой, возвернуться, таких страстей понарассказывали! Да и Фёдор, царство небесное, своё отвоевал. Добровольцем ушёл, как только прознал про немца. Хоть и не любил он про те времена вспоминать, а нет-нет да и обмолвится. А зять: «Одна нация!». Нация-то одна, да души разные.
       Пелагея над мужем всю войну венец обережный держала молитвою да верой своею уберегла. Не убили, не поранили, хоть и пешим ходом по войне шёл. Оно может и к лучшему, что пешим: заберись Фёдор под железо и слетел бы венец. Кто ж его знает, хватило б силы у молитвы Пелагеиной сквозь железяки-то пробиться? Её ж немногим молитвам матушка обучила. Когда ей было учить поклоны-то бить? Полон двор детей, хозяйство, а потом разруха. Но веры крепкой покойница была – иконы при большаках из красного угла не убирала. «Тёмной» её называли. Это матушку-то! Да она до смерти добротой светилася! Матушкина вера до сих пор живёт, а где большаковская-то нынче? Сгинула вместе с большаками! Вот и рассуди, кто «тёмный» был?
       Пелагея всю жизнь сама молитвы складывает. Сядет, поговорит с Богом как умеет. Душа-то знает слова божьи, чего ж их наизусть заучивать. Они в ней живут. Как Пелагея себе Бога представляет? А чего ж его представлять-то, когда всё вокруг он и есть! Словами Господа не опишешь, а куда ни глянешь, в любом творении мудрость его великую узришь. Душе слов не надо – она радостью наполнится и возликует.
1999 г.