Демократизатор для правозащитников

Милиционер сидел на облезлой деревянной скамейке в тени старого каштана, развалившись так, словно охранял не государственное учреждение, а собственный огород. Форменная рубашка давно утратила первоначальный цвет, на воротнике темнели засаленные разводы, пуговицы держались каждая на своем честном слове, а ремень так туго впивался в объемистый живот, что казалось, вот-вот сдастся первым. Фуражка была сдвинута набок, открывая жирные, давно не мытые волосы. Под маленькими мутными глазами висели тяжелые мешки, нос был красным, с расширенными сосудами, а толстые губы лениво пережевывали подсолнечную семечку.

Сосредоточенно, с выражением почти научного интереса, он длинным кривым пальцем ковырялся в носу. Козявки одна за другой вылетали в разные стороны, описывая замысловатые траектории. Казалось невероятным, что столь внушительная коллекция могла уместиться в одной ноздре. Закончив это ответственное занятие, милиционер вытер палец о штанину и достал сухую щепку. С ее помощью он принялся старательно прочищать ухо, извлекая густую зеленоватую массу, которая, судя по всему, чувствовала себя там уже не первый месяц. Он было покосился на грязные носки, под которыми настойчиво чесались пятки, но отказался от этой затеи. Отвлекаться было нельзя.
Сегодня происходило мероприятие, организованное начальством, а такое зрелище случалось не каждый день. За массивными воротами Генеральной прокуратуры с мрачным видом стояло само здание — тяжелое, серое, словно специально построенное для того, чтобы внушать гражданам мысль о бесполезности любых жалоб. Перед ним толпились сотрудники в штатском, скучающие чиновники, несколько телевизионных камер и любопытные прохожие. Но главным украшением спектакля была шумная свалка у самого входа, где все выглядело настолько нелепо, что происходящее больше напоминало плохо поставленную театральную пьесу, чем стихийный конфликт. Именно там группа цыган с криками и руганью теснила немногочисленных правозащитников, проводивших мирный пикет с требованиями соблюдать законность в республике. Формально можно было сказать, что дрались обе стороны, но всякому, кто видел происходящее собственными глазами, было ясно: нападали именно цыгане.

Правозащитники лишь прикрывались руками, отступали, пытались заслонить друг друга и почти не отвечали ударами. Они слишком хорошо понимали правила этой игры. Стоило кому-нибудь всерьез ударить нападавшего — и уже через час именно его объявили бы главным преступником, а телевизионные новости бодро рассказали бы о разоблачении "опасных экстремистов". Поэтому их сопротивление было осторожным, почти беспомощным. Да и трудно было с ожесточением бить людей, чьи права они, по иронии судьбы, тоже считали нужным защищать. Милиционер наблюдал за происходящим с видом опытного критика, оценивающего спектакль провинциального театра. Слова "права человека" были для него таким же бессмысленным набором звуков, как название неизвестной иностранной болезни. Понятие "закон" существовало исключительно как дубинка, которой можно было ударить того, на кого укажет начальство. Этому учили лучше всего.

Зато он отлично умел стрелять в безоружных прохожих, избивать задержанных, выбивать признания из арестованных, составлять нужные протоколы задним числом и с одинаковым усердием ковыряться в носу, ушах и ногтях. Теперь он внимательно рассматривал детали представления. Несколько цыганок с неожиданной яростью колотили одного мужчину по голове палками, в которые были вбиты ржавые гвозди. Другого били по ногам тяжелыми кусками арматуры. Молодую женщину таскали за волосы по асфальту, сопровождая каждое движение потоками брани. Вокруг стояли визг, крики, плач, нецензурная ругань и нервный смех случайных зрителей. Кто-то пытался снимать происходящее на телефон, кто-то поспешно отходил в сторону, делая вид, что ничего не заметил.

Милиционер недовольно поморщился. Нет, не от жестокости. Жестокость его нисколько не смущала. Его раздражала дилетантская манера исполнения. Слишком много лишнего шума, слишком хаотичные удары, слишком заметная ненависть на лицах. Профессионалы работали бы спокойнее, точнее и эффективнее. Он даже мысленно начал составлять план подготовки этой шумной компании. «Подучить бы их немного, показать несколько приемов, объяснить, как правильно провоцировать драку, как выбирать жертву, когда вовремя отступить и кого обязательно оставить виноватым... Из них могут получиться отличные помощники. Дешевые, шумные, исполнительные. Потом можно будет использовать их против митингов, пикетов и всякой оппозиции. А если что пойдет не так — всегда сказать, что это обычный бытовой конфликт». Эта мысль настолько понравилась милиционеру, что он самодовольно ухмыльнулся, снова засунул палец в нос и продолжил наблюдать за спектаклем, искренне считая себя единственным настоящим профессионалом среди всех участников происходящего.

Правозащитники отчаянно взывали к милиционерам, умоляя прекратить избиение. Но это были крики в пустоту. Людей в форме словно ветром сдуло. По приказу начальства они предусмотрительно исчезли из поля зрения, спрятавшись в соседних дворах, подъездах и служебных помещениях. Их задача была простой: ничего не видеть, ничего не слышать и появиться лишь тогда, когда представление подойдет к заранее намеченному финалу.
Результат «спектакля» выглядел вполне убедительно. Пятеро мужчин лежали на раскаленном асфальте, едва шевелясь от полученных травм. Трое окровавленных женщин, прислонившись к холодной металлической ограде прокуратуры, тихо стонали, пытаясь остановить кровь. Ветер гонял по площади разорванные плакаты с призывами соблюдать закон, втоптанные в грязь тяжелыми ботинками и десятками ног. Лозунги о справедливости теперь валялись среди окурков, камней и щепок, словно никому не нужный мусор.

Но организаторы решили, что одной драки недостаточно. Для полного успеха постановке требовалась кульминация.
По знаку барона одна из женщин театрально схватилась за грудь, закатила глаза и рухнула на землю, оставаясь неподвижной.
— Убили! — взревел барон так громко, что его голос разнесся по всей площади. — Убили мою жену! Где милиция? Куда смотрят правоохранительные органы? Неужели никто не защитит мирных людей?
Именно этого сигнала и дожидался милиционер. Так и не дочистив правое ухо, он поднялся со скамейки, лениво расправил плечи, вытащил дубинку, которую до этого держал засунутой за пояс, и быстрым шагом направился к воротам прокуратуры. Теперь начиналась самая приятная часть представления — та, где уже можно было не наблюдать, а самому выйти на сцену.

Правозащитники, превозмогая боль, пытались подняться на ноги и продолжить свою акцию. Для милиционера этого было вполне достаточно. В его воображении все уже выглядело совершенно иначе: не избитые люди, а опасные преступники; не мирный пикет, а вооруженный мятеж; не жертвы нападения, а коварные злодеи, осмелившиеся покуситься на беззащитных граждан. «Пора прекращать этот террор», — с удовлетворением подумал он, крепче сжимая дубинку.
В голове уже складывался будущий рапорт: решительные действия, отражение нападения, восстановление общественного порядка, проявленное мужество при задержании особо опасных нарушителей. Бумага, как известно, терпит многое.
Он почти физически ощущал, как после удачных ударов начальство одобрительно похлопает его по плечу, как министр вручит очередную медаль за безупречную службу, а в официальных отчетах этот день назовут очередной победой над «врагами государства».
С такими приятными мыслями милиционер ускорил шаг, искренне считая себя не участником фарса, а его главным героем.
(26 марта 2008 года, Элгг)


П.С. Рассказ основан на реальных событиях, имевших место в Ташкенте.