Палыч. Явь

ПАЛЫЧ.
(явь)
       Умирать Палыча отправили домой. Прооперировать прооперировали, но возраст старика шансов для жизни не оставлял. Дочери сказали: «А что вы хотели? Рак лёгкого в семьдесят лет! Опухоль убрали, но возможны метастазы. Больной слаб и вряд ли протянет месяц. Мы итак сделали всё, что могли. Но сердце не справляется. Он уходит. Забирайте, пусть последние недели дома проведёт». И помогли на «скорой» доставить обречённого до квартиры.
       После смерти матери остались Наталья с отцом одни на белом свете. Ей замуж не случилось выйти, а отец тоже вторую жену не искал. Может быть, мать сильно любил, а может, дочь жалел, не хотел, чтоб при мачехе росла. Так и жили вдвоём, век коротали. И никакой родни вокруг. Теперь ей тридцать семь, отца вот-вот не станет. Она все слёзы выплакала, когда про диагноз узнала да пока выхаживала его в палате после операции. Вроде отходить начал, пытался вставать, только ноги не слушались, отекли, как колоды. Но надеялась: подлечат, оклемается.
       Когда родственники тяжело больного сдаются, у самого больного практически нет шансов выжить. Наталья, хоть и согласилась с врачами, что умирать отцу лучше дома, но не могла спокойно смотреть как он мучается. Уколы уколами, но надо же что-то ещё попробовать! На работе коллеги сочувствовали её положению, подсказали сходить к целительнице Тори. Она вроде и не целительница вовсе, а врач, но с даром. Говорили, что многим безнадёжным больным помогла, примеры приводили. Наталья и пошла по адресу, данному сослуживцами. До болезни отца ко всякого рода целителям она относилась с опаской. Но сейчас и за соломинку ухватишься!
       Женщина практиковала на дому. Когда-то в медицинских кругах у неё было имя и отчество, но вот уже несколько лет, открыв в себе дар воздействовать на больной организм потоками энергий, она ушла из больницы и звалась просто Тори. Выслушав Наталью, сказала коротко: «Привозите, я по домам не хожу». На следующий день, взяв такси и упросив соседей мужиков на руках спустить Палыча до машины, Наталья привезла отца к Тори.
       Палыч, вообще-то, умирать не собирался. В больнице ему правды не сказали, а нынешнее своё, с каждым днём ухудшающееся состояние, хоть и пугало, но воспринималось как должное. Ясное дело, разворотили грудную клетку, лёгкое убрали, пока тут всё зарастёт изнутри! Оттого и задыхается, сердце шалит, ноги подушкой,. Отлежится. Врачи сказали, что операция прошла удачно, мол, похуже будет какое-то время, так это ничего, пройдёт. Зачем Наталья его мучает, везёт к какой-то бабе с её «даром», когда эта баба ему и даром не нужна?! И без этого всё в норму придёт. Ну и что, что он не ходит? Так после операции полтора месяца всего прошло! Пролежни? Больно, конечно, но терпимо. Раз врачи сказали «пройдёт», значит пройдёт! Были б силы сопротивляться, раскидал бы этих доброхотов соседей! Но сил совсем не было и Палыч, поматерясь, сдался, поехал.
       Его внесли в пустую светлую комнату и уложили прямо на пол. Вошла невысокая худая брюнетка лет сорока и, поздоровавшись с Натальей, наклонилась над Палычем:
- Ну что, Палыч, жить хочешь?
Палыча покоробило её обращение так, с ходу, на «ты», но ответил:
- А кто ж не хочет. Не знаю, зачем меня сюда приволокли, врачи обещали…
       Она жёстко перебила:
- Врачи тебе отпустили четыре недели жизни и одну из них ты уже прожил! Обернувшись к Наталье, сердито спросила:
- В какие игры вы с ним играете? Он что, ничего не знает?
       Палыча как кипятком обдало. Он с ужасом глянул на дочь, но та отвела глаза и покачала головой:
- Не знает. Врачи посоветовали не травмировать.
- Не х.. себе! – Заорал несмотря на слабость с пола Палыч, - Ах они, суки!
Задохнулся и закашлялся. Запас матерных слов у старика был немалый и он, отдышавшись, собирался высказать своё мнение о медперсонале этой больницы, о здравоохранении в целом, о дочери, скрывшей правду, но Тори жёстко оборвала:
- Не материться здесь! Чтобы я больше этого не слышала! Ни в мыслях, ни в словах чтоб этого не было! Ты за свою жизнь матом биополе в такую кору превратил, что ангелу-хранителю не пробиться! Если хочешь жить, мат забудь!
       Жить Палыч хотел. В душе нарастала обида на дочь. Почему утаила? Так и помер бы через три недели с надеждой на выздоровление! Зачем скрывала? Надоел он ей до такой степени, что ли? Если б знал, не залёживался бы, сопротивлялся как-нибудь. Молитвы, может, какие читал, хоть и не знает. Узнал бы у какой бабки и читал. А они на смерть обрекли и не сказали! Из уголков глаз прямо к ушам потекли слёзы.
- Ну, Палыч, ты ж мужик, - услышал он голос Тори, - не плачь. Дело поправимое.
-Чего ж не сказали-то? Эх, Наташка! Кто ж так делает?!
- Так не велели, - всхлипнула Наташка.
- Не забывай, она тебя сюда привезла, - одёрнула старика Тори, - поживёшь ещё, если мне поверишь.
- А куда ж я теперь денусь-то?! – Палыч закрыл глаза. - Лечи.
- Сколько прожить хочешь? Лет до ста?
Он прикинул свои шансы:
- Года три хотя бы, У меня отец до стольких дожил.
- Только учти, будешь верить безоговорочно в мои и в свои силы. Я тебя тащить грузом не буду, сам бороться должен. Будешь?
- Буду, - пообещал старик.
Но пообещать одно, а выполнить – совсем другое дело. Тем более то, что велела Тори. А приказала она, ни много, ни мало, как прийти Палычу завтра к шести вечера к ней на сеанс пешим ходом!
- Меня не интересует, во сколько вы с дочерью выйдете из дома,- сказала она. - можете хоть с восходом. Возьмите с собой стул или табуретку и двигайтесь. Но в восемнадцать у меня начинается сеанс и опоздавших не пущу! Если возьмёте машину, я всё равно узнаю и тогда до встречи в следующей жизни!
       Двинулись с восьми утра. Наталья взяла две табуретки, позвала подругу для помощи, в сумку уложила термос с горячим чаем и так захватила, поесть чего. Пройти надо было километра четыре вверх по городским улицам: Палыч с дочерью на набережной жил, а Тори выше, за больницей. Городок небольшой, тихий, но на горах. Улицы то вверх, то вниз гуляют. Сто потов с обеих женщин сошло, пока они старику от табурета до табурета доходить помогали. Ставили их недалеко, в метре друг от друга, но ослабевшему и метр пройти в тягость. Подруга дочери плед тащила. Его стелили на попадавшихся по дороге скамейках и Палыч лежал, отдыхая.
       Он когда-то слышал: ходят издавна болящие на Тибет, в горные монастыри. Вроде монахи там говорят: «Кто поднимется сюда, тот получит исцеление!». Черепашьими шагами продвигаясь по городу, старик думал: «Нет, тибетские монахи не дураки! Ишь, чего придумали: кто дойдёт, тот исцелится! Да туда только здоровый и дойдёт! Больной-то хрен на эти кручи влезет! Ой, врачиха ругаться не велела! Прости, господи, больше не буду! В общем, по дороге на Тибет и сдохнет! Так, вроде, без ругани получается. «Сдохнет» тоже не совсем подходяще слово. Вроде не матерюсь, но грублю. Вот, итит твою мать, задачу задала! Тьфу ты, опять выскочило! Прости, господи, забываю!».
       С охами, вздохами, на пределе сил, отчаиваясь, отдыхая на каждом шагу, они добрались даже раньше, чем планировали. Дальше легче пошло: уже на третий день пошли без Натальиной подруги, с одной табуреткой, а на седьмой вообще оставили табуретку дома. С сеанса-то Тори разрешала на автобусе уезжать. Натальин десятидневный отпуск «без содержания» окончился и, окрепший за эти дни Палыч, сам двигался уже привычным путём: от лавочки до лавочки.
       Я впервые увидела Палыча у Тори через три года после его исцеления. В тот момент мы с ней работали вместе, точнее, сеансы вела она, а я фиксировала факты выздоровления. Лето было жарким и лес горел непрерывно на огромных площадях. Пожары продвигались к дачам и большая часть населения городка дневала и ночевала там, пытаясь спасти постройки и урожай от уничтожения. Палыч ворвался в кабинет, где шёл наш приём. На мотоциклетном шлеме, болтающемся на голове, отпечатались две грязные пятерни, рубашка перемазана, на груди распахнута, а впалая грудь вся в саже.
- Тори, слава Богу, ты здесь! Еду, думаю: «Не дай Бог в отпуске!».
- Здравствуй, Палыч. Ты откуда грязный такой?
- С дачи. У меня дача близко к лесу. Забор загорелся. Тушу и прикидываю: когда уж этот август кончится и дожди пойдут? И тут, как током ударило: сегодня ж три года! Ну, я на мотоцикл и к тебе. Гори всё синим огнём! Забыл, старый дурак!
- Ты о чём? Какие три года?
- Ты ж мне три года отмерила! Или забыла?
- Да брось ты, Палыч, ещё внука в школу поведёшь!
- Какого внука! Наталье сорок. Сухостой!
- Не знаю. Информация пришла. Ну да ладно. Как здоровье-то? Ты когда последний раз у меня был?
- Года полтора назад. Заходил провериться, ты сказала - всё нормально.
Тори взяла старика за руку, подержала:
- Оно и сейчас всё хорошо, только часто выпиваешь. Не балуй!
- Сколько пожить дашь?
       Тори рассердилась:
- Бог даёт, а не я! Сколько положено, столько и проживёшь, если выпивать перестанешь! Иди, не мешай работать.
       Палыч двинулся к выходу, но я попросила Тори остановить старика. Меня интересовало, был ли Палыч после выздоровления в больнице и делал ли какие-либо анализы, рентген лёгких или флюорографию. Он замахал руками:
- Чтоб я да туда! Как послал всех три года назад, так ни ногой! И на аркане не затащишь!
       Мы всё же уговорили упрямца по окончании дачного сезона сходить в больницу и обследоваться. Эти данные нужны были Тори для кандидатской диссертации. Только потому, что это нужно самой Тори, Палыч нехотя согласился.
       В конце сентября он явился к нам на вечерний сеанс в новом чёрном костюме, белой рубашке, с букетом цветов, с тортом и шампанским. Чисто выбритый и причёсанный, старик выглядел лет на десять моложе своих лет.
- Здравствуй, Александровна. А где Тори? Позарез надо. Я не надолго.
Я вызвала Викторию из другой комнаты с сеанса.
- Палыч, - удивилась она, - ты откуда такой красивый?
- Я к тебе пришёл, спасибо сказать хочу.
       Старик протянул Тори букет, а торт с шампанским устроил на тумбочке.
- Догадываюсь, - улыбнулась Тори, - анализы хорошие.
- Само собой, но не в этом дело. Ты мне семь лет подарила! Представляешь, решил тогда домой заехать, помыться. Шут с ним, что сгорело, то сгорело! А Наталья-то дома мне и говорит: «Прости, пап, сошлась я с мужиком, забеременела и замуж за него выхожу». Это в сорок лет-то! Я ж три месяца на даче жил и ни слухом, ни духом! Вот уж обрадовала так обрадовала! Вчера свадьбу сыграли. По скромному, конечно, но всё равно.
- Поздравляю, Палыч. Наталью от меня поздравь.
- Она на днях говорит: «На УЗИ сходить надо, узнать кто будет?». А я ей: «Никуда ходить не надо, и так знаю, что мальчик». Они оба глаза выпучили: «Откуда?», а я: «Тори обещала, что я внука в школу поведу». Ну, Наташка и раздумала идти, раз ты сказала.
       Он полез в карман а достал оттуда пачку анализов.
- Вот, принёс, но больше не просите, не пойду! Они на меня новую карточку завести хотели, а я упёрся, старую требую, раз тебе для науки нужна. «Вы, - говорят,- давно на приёме не были, карточка в архиве». Ну, пошёл я в архив, нашли. А там, на обложке, наискось красным карандашом: «Умер».