Шикарный костюм цвета сливочного мороженого

Фрагмент романа "Записки лузера"

– Понимаешь, Миш, – Герка приложился к стакану и отхлебнул из него добрую четверть. – Понимаешь, мы с Катькой…
Он обреченно махнул рукой.
Я чуть смущенно кивнул. Да, Герка обратился по адресу. Во всем Советском Союзе, наверное, не было человека, который бы понял его лучше меня. Нет-нет, конечно, моя душа была сожжена дотла и ни к какому живому чувству более не способна, но… понимать-то я мог.
Ах, как же я мог понимать!
И, хотя проблемы Герки и Катьки сводились к древней, как мир, дилемме: жениться или нет по залету, я – со своею дотла сожженной душой и нулевым сексуальным опытом – трактовал их взаимоотношения как-то на редкость возвышенно, и, то и дело кивая бритой под ноль башкой, давал какие-то совершенно безумные по степени их практической бессмысленности советы.
– Понимаешь, Миш, – вздыхая, продолжил Герка, – я ведь, в сущности, очень даже неплохо отношусь к Катьке. С Катькой мне… хорошо. Но это ведь не любовь! Понимаешь, это все просто так. Ты меня понимаешь?
– Да-да, – проникновенно ответил я и затянулся крепким, как смерть, «Партагасом».
– Но с другой стороны, Мишаня, это ведь мой… мой ребенок будет расти без отца! Это у моего ребенка в графе «отец» будет стоять прочерк. Ты меня понимаешь? – скорбно вымолвил Герка и оперся широкой, словно славянский шкаф, спиной о кирпичный выступ брандмауэра.
На заднем дворе, где я смолил, а Герка квасил, за эти семь-восемь лет практически ничего не изменилось: все те же шесть-семь гаражей, все тот же щербатый выступ брандмауэра, все тот же загаженный треугольник между последним гаражом и кирпичной стенкой, все тот же практически живущий во втором гараже ветеран войны дядя Вова, днем и ночью охаживающий свою единственную драгоценность – привезенный в сорок шестом из Германии трофейный «Опель» («Он и сейчас как новенький!»).
На заднем дворе перемен, повторяем, практически не было. Правда, кое-что поменялось в Империи в целом… причем поменялось – явно не к лучшему. Но нам с Геркой все эти произошедшие за последние восемь лет перемены были по барабану. Это в четырнадцать лет человек может погибнуть на баррикадах. И в двадцать с чем-то.
А в шестнадцать-семнадцать каждый сам себе – Империя.
И, хотя так называемые наши продолжали исполнять интернациональный долг в Афгане, хотя в столице нашей Родины буквально через несколько дней должны были начаться пробойкотированные Западом олимпийские игры, хотя последние кубические миллиметры здравого смысла покидали страну с той же трагической неизбежностью, с какой покидает воздух оболочку проткнутого иголкой воздушного шара, нам с Геркой все это было – по фигу. Мы жили своей личной жизнью.
– Понимаешь, Миш, ведь самое-самое главное, она ничего от меня не требует. Говорит: мол, делай, что хочешь. «А ты?» – я ее спрашиваю. «А я, мол, буду рожать». «Ты что – идиотка?». «Не твое дело». Ты меня понимаешь?
– Понимаю – в очередной раз поддакнул я.

       *****

Наша дружба с Геркой все эти годы развивалась зигзагами. Еще два-три года тому назад мы были, в общем, почти чужие люди. Герка слыл хулиганом, я же, напротив, скатывался в ботаники и даже поступил в пресловутое ФМШ при ЛГУ.
И что между нами могло быть общего? Мы нечасто встречались и при встречах едва здоровались.

       *****

Но где-то год с небольшим назад в Геркиной жизни вдруг появилась Катька.
Катька была барышней из высшего общества. Катькин дедушка был членкором, из-за чего она была, наверное, единственным учеником нашей школы, никогда не нервничавшим на контрольных: так ли, эдак ли, но четверка ей была обеспечена.
Катька жила в Доме Сказки. В просторной пятикомнатной квартире с мамой, папой и бабушкой (разведенной членкоровой женой).
При этом Катька вовсе не была снобом. Например, моя дружба с ней началась с того, что на приемных экзаменах в ту особенную школу, которые Катька, кстати, могла бы вообще не сдавать, но все же честно на них явилась, лишний раз демонстрируя свою близость к народу, так вот, на этих самых приемных экзаменах, длившихся часов восемь, какая-никакая еда оказалась у одного-единственного человека – у поступавшего в ту же школу Ю. А. Иваненко (см. о нем «Третий рассказ об удачах и неудачах»). У вышеназванного Юрия Алексеевича было с собой целых три бутерброда: два с сыром и один с ветчиной, и один из них он великодушно отдал мне (как человеку отчасти знакомому).
А я как раз стоял и трепался с Карелиной. Практичный Юрий Алексеевич специально дождался паузы и незаметно сунул мне вожделенную пищу. (В эту минуту Катька, прицельно стреляя глазками – попка отставлена, грудка вперед – оживленно втолковывала будущему доктору наук Д. Л. Гродницкому, что экзамены – это фуфло, что все уже решено заранее, и что лично ее возьмут по-любому). Итак, умный Юрик отвел меня в сторону и тихо-тихо сунул мне бутерброд, давая возможность схарчить его в одиночку.
Но жрать бутерброд в одиночестве я не мог. И не то что бы я подбивал клинья к Катьке. Нет-нет, не без этого, но… я по-товарищески не мог не поделиться с человеком, с которым пару минуту назад трепался обо всем на свете. И, подозвав демонстративно не смотревшую в мою сторону Катьку, я разодрал бутерброд пополам и отдал ей размочаленную половинку.
И, видимо, в память о той измочаленной половинке Карелина и пригласила меня к себе на party. Хотя в собиравшуюся там компанию я демонстративно не вписывался. У меня не росли усы, как у Игоря Шишкина. Я не был пижоном, как Стасик Сазеев. И в отличие от Олежки Губанова у меня не было папы профессора. Но – несмотря на все это – Катька все-таки пригласила меня на день рожденья.
– Ой-ёй, спасибо, – польщено промямлил я, – огромное, Кать, спасибо. Но ты… ты можешь сказать, чего мне там делать?
– Как что? Общаться, – неуверенно отозвалась Катька.
– Общаться? С кем?
– Со… мной.
– А ты можешь мне гарантировать, что опять не запрешься в отдельной комнате с Шишкиным?
– Ну… ну ты, Мишка, блин… и хам-ло!
– А то ты не знала!
– Что?
– Что я – хамло.
– Знала… конечно же, знала… так ты, Миш, придешь?
– Кать, ну на фига? Чё нам, малярам, тереться среди бомонда?
– Значит, ты не придешь?
– Видимо.
– Значит, нам, малярам?
– Очевидно.
– День работал, два гулям?
– Это уж как положено.
– А ты, Мишка, знаешь, что туда обещала прийти Шевелева?
– Э…? – еле слышно промямлил я.
– Да-да. She’s nearly turn her mind to do that.
Я на пару-тройку минут потерял дар речи.
– Ну, так ты придешь? – лучезарно улыбнулась Катька.
– Да… на… наверное. Только можно я приду вместе с другом?
– А он… – Карелина с сомнением сдвинула тонкие бровки, – а он человек нашего… круга?
– Не совсем. Но тебе он понравится. Он большой и лохматый.

       *****

Я как в воду глядел. Герка Катьке понравился. В прочем, редкая барышня в те времена могла устоять перед Геркой.
Метр восемьдесят семь росту. Килограмм девяносто весу. Силища, как у буйвола. И – в придачу ко всему этому – на редкость смазливое личико и явные проблески интеллекта.
И к тому же… КОС-ТЮМ.
И почему я не поэт?
Ибо Геркин КОС-ТЮМ заслуживал целой поэмы.
Да что там поэмы!
Симфонии.
И оратории.
Но я, увы, не поэт и посему сообщу вам презренной прозой, что в конце семидесятых годов джинсы были у многих. Джинсовые куртки – у некоторых. Но фирменный джинсовый костюм был только у Герки.
(На эту жемчужину его гардероба ушла вся валюта, выданная Геркиной матери на турпоездку в Норвегию).
И когда с головы до ног оджинсованный Герка вошел на Катькино party – раздалось синхронное девичье «Ах!».
Что там Шишкин со своими всем надоевшими усиками! Что там из года в год щеголявший в одном и том же индийском джемпере Стасик Сазеев! Что там придурок Губанов, на котором все привезенные папой профессором тряпки сидели, как на корове седло!
Глазки всех барышень были прикованы к атлетической фигуре моего друга. А поскольку Катькины предки имели похвальное обыкновение куда-то там исчезать во время устраиваемых ею торжеств, то Катька в тот вечер заперлась именно с Геркой.

       *****

Роман, как ни странно, имел продолжение. И года через полтора дозрел до стадии, описанной в самом начале этой новеллы.

С полным текстом книги можно ознакомиться здесь: http://www.ozon.ru/context/detail/id/3787834/