Про цензора

Работал в одном издательстве цензор. На первый взгляд — человек как человек. Среднего роста, неопределенного возраста, с лицом такого оттенка, который художники называют «канцелярский серый». Ни красавцем, ни уродом его назвать было нельзя. Волосы аккуратно прилизаны, усы подстрижены по государственному стандарту, костюм вечного мышиного цвета, галстук такой же унылый, словно его ткали из инструкций и циркуляров.
Глядя на него, невозможно было вспомнить хоть одну примету. Через пять минут после разговора люди уже не могли сказать, какого цвета были его глаза, носил ли он усы или очки. Казалось, сама природа создала его таким, чтобы не оставлять следов в памяти.

Нельзя было сказать, что он обладал выдающимся умом. Но и дураком он не был. В цензуре дураков не держали. Их профессия требовала особого дара — находить государственную опасность там, где ее не замечал никто другой. Среди тысяч букв они должны были обнаружить одну неправильную. Среди сотен слов — одно подозрительное. Среди десятков статей — одну мысль, которая могла когда-нибудь, где-нибудь, кем-нибудь быть неправильно понята.
Журналисты законов не нарушали. Они писали ровно то, что позволяла Конституция. Но существовала одна маленькая особенность. Цензура тоже была запрещена Конституцией. Поэтому цензор существовал официально неофициально. Он был человеком-невидимкой.
Все прекрасно знали, где находится его кабинет. Но на двери не висело ни таблички, ни номера. Его должность отсутствовала в штатном расписании. Печать, которую он ставил на полосах, нигде не была зарегистрирована. Однако именно эта незарегистрированная печать обладала удивительной магической силой. Без нее ни одна типография не запускала печатные машины.

На что же ориентировался цензор? На закон? Нет. На Конституцию? Упаси бог. Его настольной книгой был не Уголовный кодекс, а некий таинственный свод правил, существовавший только в одном экземпляре и только в его голове. Преступлением считалось все, что могло хотя бы на одну тысячную долю процента испортить настроение начальству.
Любая критика чиновника автоматически превращалась в покушение на государственность. Неудачно подобранная цифра могла подорвать экономику. Неосторожное прилагательное — расшатать вертикаль власти. Некоторые слова вообще были объявлены опасными, хотя никто уже не помнил почему. История разрешалась лишь в той редакции, которая была утверждена вчера вечером. География ограничивалась списком дружественных государств. Экономика существовала исключительно в отчетах правительства. А погода... Даже погода обязана была быть политически благонадежной.

Каждое утро цензор приходил ровно без пяти девять. Аккуратно снимал пиджак. Вешал его на спинку кресла. Протирал очки. Точил красный карандаш. И начинал свою ежедневную охоту. Охоту на смысл.
В кабинет один за другим входили ответственные секретари, редакторы и журналисты, держа в руках еще пахнущие типографской краской полосы.
Первым вошел молодой журналист. Худой, нескладный, в потертом пиджаке, который был старше своего хозяина. Из кармана торчали карандаши, блокнот и вечная тревога. Под глазами — следы бессонной ночи, потому что материал сдавался к утру, а переписывался до самого рассвета. Он был еще из тех романтиков, которые искренне считали, что журналистика существует для того, чтобы сообщать людям новости.
Он положил полосу на стол.
Цензор медленно надел очки. Помолчал. И вдруг взревел так, что задрожали оконные стекла.
— Это что такое?!

Журналист вздрогнул.
— Где?
— Вот здесь! Вот! — цензор яростно подчеркнул красным карандашом заголовок.
— Но... это же прогноз погоды...
— Как называется статья?
— «Холода идут с севера»...
Цензор медленно поднялся.
— Значит... с севера?
— Ну... циклон...
— Какой еще циклон?!
Он грозно навис над журналистом.
— Вы хотите сказать, что климат нашей страны определяется северными соседями?
Журналист открыл рот.
— Что мы потеряли суверенитет даже над погодой?
Журналист снова закрыл рот.
— Может быть, завтра вы напишете, что солнце встает не по указу нашего правительства, а по астрономическим причинам?!

Журналист почувствовал, что спорить бессмысленно.
— Простите... переделаем...
— Переделаете? Конечно переделаете!
Цензор уже размахивал карандашом, словно саблей.
— Напишите, что у нас прекрасная солнечная погода благодаря мудрой внутренней политике. А снег... пусть идет где угодно. Хоть на Луне.
Через минуту журналист уже мчался обратно в редакцию переписывать материал.

Следующим вошел представитель экономического отдела. Он держался увереннее. Напрасно. Цензор успел бросить взгляд на первую страницу и тут же побагровел.
— А это что?!
— Доклад Всемирного банка...
— Всемирного?!
— Там анализ экономического роста...
— Анализ?!
Цензор медленно поднялся.
— То есть какие-то иностранцы приехали и решили посчитать нашу экономику?
— Они публикуют ежегодный...
— А Государственный комитет по статистике вам уже не указ?!
Журналист растерянно молчал.
— Их цифры отличаются от наших!
— Да...
— Получается, иностранцы говорят одно, а наше правительство другое!
— Они использовали другую методику...
— Методику?!

Цензор уже почти кричал.
— То есть вы хотите внушить читателям, будто иностранцы считают лучше наших специалистов?
Он театрально схватился за телефон.
— Сейчас позвоню в Государственную службу безопасности. Пусть приедут специалисты по международным методикам.
Журналист мгновенно побледнел.
— Не надо... Мы снимем материал...
— Снимете?
— Да.
— Нет!
Цензор грозно ударил ладонью по столу.
— Вы его не снимете. Вы его уничтожите. Прямо здесь. При мне.
Через минуту редактор уже подносил зажигалку к сверстанной полосе. Бумага вспыхнула. Огонь быстро побежал по колонкам. От жара скрутилось слово «экономика». Затем исчезло слово «рост». Потом сгорели цифры. Последней рассыпалась пеплом диаграмма. Цензор внимательно наблюдал за процессом.
Лишь когда последний уголок бумаги превратился в серый пепел, он удовлетворенно кивнул.
— Вот теперь информация полностью проверена, - и впервые за утро позволил себе улыбнуться.

Через пять минут у двери уже нерешительно переминался с ноги на ногу следующий журналист. Это был человек лет сорока, успевший пережить шестерых главных редакторов, несколько реформ прессы, бесчисленное количество инструкций «сверху» и потому давно утративший способность удивляться. На его лице застыло выражение профессиональной виноватости, словно он еще ничего не совершил, но уже чувствовал себя виновным. Под мышкой он бережно держал сверстанную полосу, как больной держит результаты анализов перед кабинетом врача.
— Ну, как? — с надеждой спросил он, осторожно заглядывая цензору в глаза.
Тот неторопливо перевернул первую страницу, затем вторую, снял очки, протер их платком, снова надел и лишь после этого тяжело откинулся на спинку кресла.

— Если честно, плохо. Очень плохо. У меня даже слов нет, чтобы выразить свое возмущение... и, признаться, некоторую ненависть.
Журналист побледнел.
— А... что случилось?
Цензор посмотрел на него так, словно перед ним стоял не редактор газеты, а опасный государственный преступник.
— Вы знаете, что президент Зимбабве поздравил нашего лидера с Международным днем неба и земли?
— Конечно, знаю.
— Тогда почему этого нет на первой полосе?
Журналист недоуменно пожал плечами.
— Потому что поздравление было неделю назад. Все газеты уже сообщили об этом, все телеканалы показали, агентства разослали. Мы решили не повторяться.

Цензор медленно поднялся из-за стола.
— Ах, вот оно что... Значит, все опубликовали, а вы решили проявить самостоятельность?
— Мы просто посчитали...
— Не перебивайте!
Он начал медленно ходить по кабинету, размахивая красным карандашом, как прокурор обвинительным заключением.
— Получается, президент далекой африканской страны нашел время поздравить нашего руководителя, а вы не нашли места сообщить об этом собственным читателям. Следовательно, вы сознательно скрываете факты международного признания нашего государства. Более того, вы подрываете авторитет главы государства, наносите ущерб развитию отношений с африканским континентом и ставите под угрозу региональную безопасность.

Журналист растерянно моргал, пытаясь уловить логическую цепочку.
— Но ведь...
— Никаких «но»! — перебил его цензор. — А если президент Зимбабве завтра узнает, что именно ваша газета проигнорировала его поздравление? Вы подумали, какой международный скандал может разразиться? Может быть, вслед за ним перестанут поздравлять нас президенты Ботсваны, Лесото и Эсватини. А там, глядишь, и весь Африканский союз отвернется. История знает случаи, когда войны начинались по гораздо менее значительным поводам.
Он победоносно ткнул карандашом в первую страницу.
— Поэтому запомните: нет поздравления — нет штампа.
Журналист молча взял полосу и вышел, мысленно сочиняя не только заметку о президенте Зимбабве, но и, на всякий случай, подборку материалов о дружбе народов двух континентов.

Следующий посетитель едва переступил порог, как цензор уже подозрительно прищурился.
— А это что за фотография?
— Американский танк.
— Разрешение Комитета обороны на публикацию имеется?
Редактор растерялся.
— Простите... какое разрешение?
— Обыкновенное. Вы публикуете иностранную военную технику. А вдруг этот танк до сих пор секретный? Вдруг вы разглашаете военную тайну другого государства? Нам потом международный скандал расхлебывать?
Фотография была немедленно снята с полосы.
Не успел выйти один редактор, как вошел другой.
— Здесь речь иностранного посла, — сообщил он.
— Вижу. А разрешение Министерства иностранных дел где?
— На что?
— На цитирование дипломата. Может быть, он после выступления передумал. Или неправильно понял собственные слова. Государство не может брать на себя такую ответственность.
Материал отправился на переписывание.
Через несколько минут очередь дошла до районной газеты.
— Так... Праздник урожая в селе Верхние Камыши. Прекрасно. А где согласование с районной администрацией?
— Какое согласование? Люди сами организовали праздник.
Цензор поднял брови.
— Сами?
— Ну... после уборки урожая...
— То есть граждане самостоятельно собрались, веселились, пели песни и танцевали без соответствующего распоряжения сверху? А если это была не культурная программа, а массовое несанкционированное ликование? Где документ, подтверждающий законность хорошего настроения?

Редактор открыл рот, но так ничего и не смог ответить.
Так проходил каждый день. С утра до вечера перед дверью кабинета выстраивалась очередь главных редакторов, заместителей, ответственных секретарей и корреспондентов. Они входили туда с газетой, а выходили с исполосованными красным карандашом страницами. Иногда создавалось впечатление, что красных линий на полосе становилось больше, чем самого текста.
Постепенно все газеты начали походить друг на друга. На первой странице неизменно сообщалось о мудрости руководства, на второй рассказывалось об очередном успехе реформ, на третьей публиковались сведения о рекордных урожаях или перевыполнении планов, а завершалось издание обязательной цитатой из последней книги главы государства. Исчезли расследования, репортажи, острые интервью и живые человеческие истории. Их место заняли бесконечные отчеты о заседаниях, совещаниях, визитах и поздравлениях. Журналисты уже давно перестали считать себя теми, кто ищет правду. Они постепенно превращались в переписчиков официальных пресс-релизов, а читатели — в людей, которые перестали искать в газетах информацию.

Сам же цензор искренне считал себя едва ли не главным защитником государства.
— Я — светофор, — любил повторять он, собирая вокруг себя главных редакторов, которые прибегали к нему по первому телефонному звонку. — Я регулирую информационное движение. Вы — автомобили. Каждый норовит проскочить, нарушить правила, выехать на встречную полосу. А моя задача — вовремя остановить вас, чтобы не случилось аварии.
Редакторы дружно кивали, соглашаясь с каждым словом. Цензор довольно улыбался и продолжал:
— Правда, у моего светофора есть одна особенность.
— Какая? — осторожно спросил один из редакторов.
— Зеленая лампочка давно перегорела. Желтая тоже. Поэтому уже много лет работает только красная.
Редакторы дружно рассмеялись. Не потому, что было смешно. А потому, что никто не хотел однажды обнаружить красную черту уже напротив собственной фамилии.

А однажды цензор умер. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. На свете умирают короли и нищие, министры и дворники, академики и сапожники. Даже цензоры, сколько бы они ни запрещали другим говорить о смерти, сами почему-то не могли запретить ее себе.
На следующее утро перед дверью его кабинета собрались главные редакторы, ответственные секретари и журналисты. Они стояли молча, прижимая к груди сверстанные полосы, и растерянно переглядывались.
Никто не знал, что теперь делать. Кабинет был пуст. Красный карандаш неподвижно лежал на столе. Очки покоились на раскрытой папке. А самого хозяина кабинета не было.
Молчание нарушил один из главных редакторов.
— Коллеги... а может быть, дадим некролог?
Все задумались. Предложение казалось естественным. Но лишь на первый взгляд. Первым заговорил самый опытный редактор, который пережил столько эпох, что научился опасаться даже собственных мыслей.
— Нет, так нельзя.

— Почему?
— Если мы выразим соболезнование семье цензора, то тем самым официально признаем, что в стране существовала цензура.
Он многозначительно поднял палец.
— А это противоречит Конституции, законам о средствах массовой информации и всем нашим ежегодным отчетам о свободе слова.
Редакторы дружно закивали. Логика была безупречной.
— Верно... — согласился кто-то. — За такое нас точно не похвалят.
Наступила новая пауза. Потом самый молодой редактор осторожно предложил:
— Тогда напишем просто: "Умер сотрудник издательства".
Но тут возразил другой.
— Ни в коем случае.
— Почему теперь?
— Потому что слово «умер» производит крайне неблагоприятное впечатление. Получится, будто в нашей стране люди умирают.
Редакторы испуганно переглянулись.

— А если читатели увидят некролог, они могут подумать, что жизнь тяжелая. Начнут задавать ненужные вопросы. Почему умер? Отчего? Что с медициной? А если один человек умер, значит, могут умереть и другие. Потом иностранные журналисты напишут, будто у нас смертность существует.
Он даже понизил голос:
— Недалеко и до подрыва доверия к реформам...
— Ой... действительно... — испуганно прошептал кто-то.
Еще долго обсуждали разные варианты. Предлагали написать, что цензор «перешел на другую работу». Отказались. Это могло вызвать вопросы, куда именно. Предлагали сообщить, что он «временно отсутствует». Но тогда вопрос: как долго? И вдруг кто-нибудь станет ждать его возвращения. Хотели вообще оставить на двери траурную ленту. Однако решили, что черный цвет может негативно сказаться на общественных настроениях.
Наконец самый осторожный редактор подвел итог:
— Коллеги, не будем ничего публиковать.
— Почему?
— Потому что цензор был государственной тайной.
— Верно...
— А государственные тайны не хоронят.
Все облегченно вздохнули. На том и порешили.
На следующий день газеты вышли, как обычно. На первой полосе сообщалось о новых успехах. На второй — о достижениях экономики. На третьей — о счастливых гражданах. О смерти человека не было сказано ни слова. Даже в редакциях вскоре перестали произносить его фамилию.

Кабинет закрыли. Красный карандаш куда-то исчез. Очки тоже. Через неделю в комнату въехал новый сотрудник. На двери по-прежнему не было никакой таблички.
И лишь старые редакторы, проходя мимо, машинально замедляли шаг и почему-то начинали говорить вполголоса.
Потому что цензоры, как известно, не умирают. Они просто перестают называться цензорами.
(17 июня 2008 года, Элгг)