2. Хороши орловские рысаки!

   В первые годы советской власти племенное коневодство пробивалось сквозь бурю эпохи — словно тонкий росток сквозь груду обломков. Страна, истерзанная Первой мировой войной, сотрясённая революцией, разорванная надвое гражданской смутой и терзаемая иностранной интервенцией, лежала в руинах. Экономика рушилась, как подгнивший мост: и промышленность, и сельское хозяйство задыхались от нехватки всего — от зерна до веры в завтрашний день. В этих суровых условиях любая попытка сберечь и приумножить ценное казалась почти подвигом.

   И всё же среди хаоса рождались зачатки порядка. 13 июля 1918 года В. И. Ленин подписал Декрет о племенном животноводстве — документ, прозвучавший в грохоте времени как тихий, но твёрдый приказ: «Сохранять». Он стал фундаментом, на котором предстояло выстроить новое племенное дело. Бремя этой непростой задачи легло на плечи Народного Комиссариата земледелия. По губерниям и уездам, словно маяки в бурю, начали зажигаться отделы по животноводству — маленькие островки учёта, контроля и надежды.

   В Тюменской губернии в те дни гремели бои. Сначала схлестнулись с белочехами, потом пришла тяжёлая поступь армии Колчака. Война не щадила ничего, в том числе и лошадей — этих молчаливых тружеников и верных солдат. В августе 1919 года отступавшие колчаковцы увели из Тюмени и с Юргинского завода Кузнецова почти всех лучших лошадей, словно срывали с земли последние крепкие корни. Увезли лучших, оставив лишь молодняк, немного маток, да больных, да тех, кого сочли малоценными. Но судьба иногда подкидывает крупицу удачи: красноармейцам удалось отбить эшелон с племенными лошадьми. Эти спасённые кони, будто выхваченные из пламени, отправились в Петропавловск и Акмолинск; малая их часть добралась до Ишимского округа — как будто сама история решила сберечь хоть что-то для будущего.

   Уже в августе–сентябре 1919 года в Тюмени появился губернский земельный отдел. Его работники, усталые, но упрямые, взялись за учёт всего, что уцелело, — в том числе и за оставшихся племенных лошадей. Среди всех пород особое место занимал орловский рысак: в крестьянском хозяйстве он был и надёжной рабочей силой, и гордой выездной лошадью. Крестьяне знали толк в лошадях и безошибочно выделяли орловцев: ценили не только стать и красоту, но и силу, и ровный нрав, и ту самую неутомимость, что так нужна в тяжёлом труде.

   А Красной Армии требовались лошади иного склада — резвые, выносливые, способные выдержать долгие переходы и внезапные атаки. И снова орловские рысаки оказались на высоте: в них сочетались и скорость, и стойкость. Позже, в годы второй пятилетки (1933–1937), в Велижанском районе заложили государственный конезавод, призванный поставлять лошадей для армии. Это было признание: даже в век моторов лошадь оставалась важной частью обороны страны.

   Но не всё, что создавалось с таким трудом, оставалось под надёжной охраной. Спустя всего четыре дня после того, как цыганский табор растворился в дымке горизонта, весенней ночью с недавно открытого конезавода бесследно исчезла пара орловских рысаков.

   Ночь была густой, почти осязаемой, и в этой темноте умело двигались две тени. Стук копыт по дороге не нарушал тишину — копыта были заботливо обмотаны тряпьём и крепко перевязаны верёвками. Молодые цыгане знали своё дело до тонкостей: каждый шаг был просчитан, каждый поворот знаком. Изредка в тишине раздавался приглушённый пересвист — коротко, точно, без лишней суеты. Федька с Колькой едва сдерживали ликующие улыбки: кони были что надо — статные, сильные, с живым огнём в глазах. Через два часа бешеной скачки они свернули с тракта на узкую тропу, приметную лишь для своих, и тут же растворились в лесной чаще, словно их и не было.

   Ночь укрыла их, как старая подруга, своим тёмным покрывалом. Она была такой же непредсказуемой и вольной, как их кочевая жизнь. А потом небо разверзлось, и хлынул ливень — сильный, шумный, будто сам лес решил замести следы. Вода смывала отпечатки копыт, размывала колеи, прятала улики. И пусть парни промокли до нитки, они радовались этому дождю, как редкому союзнику.

   На рассвете они выехали к лесному озеру. Там, в шалаше из веток, их уже ждали двое цыган. Старший, с седой прядью в чёрных волосах и взглядом, который ничего не упускал, молча кивнул, оценивая и коней, и усталые лица парней. Он провёл ладонью по шее вороного жеребца, проверяя, не натёрла ли упряжь, и тихо, почти шёпотом, похвалил: «Хороший ход, чистый. Видно, что не гнали зря». Младший, юркий и быстрый, тут же принялся снимать верёвки с копыт и осматривать суставы — бережно, но деловито, будто знал, что любая травма может стоить дороже любой погони.

   Осмотрев и одобрив всё, цыгане увели лошадей дальше, по тропам, известным лишь им одним. Колька с Федькой тем временем переоделись в сухую одежду, заранее припрятанную в укромном месте, и блаженно растянулись на куче мягких веток. Сон навалился мгновенно, тяжёлый и сладкий от усталости. Они не слышали, как проснувшиеся птицы выводили свои утренние рулады, не видели, как солнце поднималось над озером, золотя верхушки елей, как по воде пошли круги от всплесков рыбы, как над водой начал подниматься молочный туман, постепенно поглощая озеро, лес и даже шалаш. Мир вокруг жил своей жизнью, а двое парней спали крепко и беззаботно, будто и не было ни погони, ни тревоги, ни целой эпохи, что гналась за ними по пятам.

   Тем временем в уездном городке поднялась суматоха. Племенные рысаки были не просто лошадьми — они были надеждой, маленьким, но важным звеном в цепи восстановления страны. Для одних это были цифры в отчётах и планы на будущее, для других — символ того, что даже в смутные времена можно сберечь что-то чистое и ценное. Комиссары, хмурые и решительные, собирали отряды, опрашивали свидетелей, прочёсывали окрестности. Но лес хранил свою тишину, а дождь — свои секреты. Каждый след, казалось, растворялся в густой зелени, исчезал в переплетении корней и теней. Розыск не принёс результатов, сколько бы сил ни вкладывали в него люди.

   Эта история — как осколок той эпохи: в ней сплетаются судьбы, интересы и противоречия времени. Цыгане, для которых ловкость и свобода были единственным оружием, комиссары, пытавшиеся удержать рушащийся порядок, и прекрасные, гордые рысаки, невольно ставшие разменной монетой в большой и жестокой игре. Племенное коневодство тех лет — это не только цифры, декреты и отчёты, но и живые истории, где каждый поступок, каждая украденная лошадь, каждый спасённый жеребёнок были частью борьбы за будущее, которое ещё только предстояло построить.



*- ЦПА ИМЛ, ф. 2, on. 1, дд. 6471, 6486, 6494, 6495, 6505, 6524, 6537, 6565, 6580, 6582-6586, 6588, 6589; ф. 19, on. 1, д. 156, л. 6; Декр. Сов. вл. Т. З.М., 1964, с. 16—18, 20—25, 28-29

**- Иваненко В.Е. Коневодство в Зауралье в годы гражданской войны // Словцовские чтения-2003: Материалы XV Всерос. науч.-практ. краевед. конф.. -Тюмень, 2003.-С.68-70

    Иваненко В.Е. Состояние коневодства в Зауралье в годы коллективизации/В. Е. Иваненко // Вестн. Тюмен. гос. ун-та, 2006. т.№ 4.-С.21-28

    Иваненко В.Е. Племенное коневодство Зауралья в конце XIX - первой трети XX века/В. Е. Иваненко // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития. -Омск, 2012. т.Ч. 1.-С.162-166

    Парламентская газета "Тюменские известия" №192 (4934)29.10.2009 Галина Задорина "Кони бегают по кругу"