Родиться в год Змеи

«Подведем итоги», - как говорит умная подруга Алина. Что у нас в плюсе ? Дочка Соня, муж Денис и спаниэль Гетрайде. Что в минусе ? Двадцать с чем-то лет. Уже.
Быть художницей по призванию и Близнецом и Змеей по гороскопу – это судьба. Жизнь ее если чем и баловала, то нестандартными ситуациями. Сюжеты своих будущих картин она видела во сне или когда слушала музыку. В последнее время ее сильно «царапала по душе» одна песня – Hijo de la Luna - Сын Луны, она мучила воображение, но картинка перед глазами пока не появлялась.
Атомное сочетание знаков зодиака и китайского гороскопа доставляло некоторые хлопоты. Видимо, это от Змеи ей достался взгляд, который не все способны были переносить - долгий, холодный, неопределенно-отстраняющий. А на левой руке она носила браслет – серебряную зеленоглазую змейку по имени Си Хуан Нам.
Близнецы как знак тоже были не подарок. Они все время воевали, в основном мешали, иногда, правда, помогали по мелочам.
Дочке Соне исполнилось два года. Она все крушила. Квартира, по словам мамы, напоминала Рязань после нашествия хана Батыя. Шкодный характер дочери, видимо, был послан в наказание за гордыню. Хотя мама и утверждала, что в Сонином возрасте она была точно такой же.
Собака Гетрайде была воплощенный ум. Она всегда все понимала и никогда ни во что не вмешивалась. Муж Глеб тоже предпочитал не вмешиваться, но по другой причине - чтобы не портить нервы. Он был человеком спокойным, но постоянные перепады настроений жены порой вызывали раздражение.
Ивлева она увидела на каком-то приеме. Как всегда, народу было полно, к столам не пробиться – их плотным кольцом окружали широкие мужские спины. «Да, - вздохнула она, - видимо, удел женщины в России – остаться голодной». Наливали, однако, всем желающим, и всего, чего хотелось. Не справившись с искушением, она глотнула шампанского на голодный желудок, и почти тут же ясная картинка мира перед глазами несколько затуманилась. Она отошла к стене и рассеянно осмотрелась вокруг. Взгляд остановился на каком-то цветовом пятне. Сочетание цветов было более чем удачным. На пригляделась – это был чей-то галстук. Минут пять она рассматривала его, и только потом подняла глаза, чтобы посмотреть, кому же все-таки он принадлежит. Дело в том, что еще с подросткового возраста в память запала фраза одной очень умной женщины : «Настоящего мужчину отличает умение выбирать галстук».
Так она в первый раз увидела Ивлева, еще не зная, кто он такой. Он спокойно говорил кому-то : «Никто никому ничего не должен. Если человек делает для вас что-то - спасибо ему за это, но вот кричать, что он вам просто обязан, по крайней мере, глупо. Если мы кому-то и обязаны, то всяко не друг другу».
«Та-та-та-там!- прозвучал в ушах знакомый с музыкальной школы мотив.Судьба не просто стучалась, она колотила в дверь ее души. Картинка мира рассыпалась в пыль. Остались только две составляющие – Ивлев и все остальное.
Что было в тот момент ? Удивление ? Узнавание ? Потом она вспомнила, где видела этого человека раньше – это было телевизионное интервью. Он, бесстрастно глядя в камеру, отвечал на банальные вопросы хорошенькой журналистки, говорившей с ним с придыханием восторга. Вряд ли бы она запомнила этот сюжет, если бы это не было нечто вроде короткой телевстречи после спектакля, где Ивлев играл главную роль – философа и эстета, бонвивана и насмешливого скептика. Ему странно шел пудреный парик – при том, что лицо его было современным. Но это лицо, очень живое, мгновенно отражающее нюансы настроения, состоянии, от сцены к сцене становилось как будто зеркальным отражением другой жизни. Глаза этого – актера ? персонажа ? – смотрели из вчера в сегодня пристально, пытливо и одновременно недоуменно и разочарованно. Это был взгляд то ли блоковского Пьеро, то ли постаревшего Казановы. Каким бледным и осунувшимся выходил он на поклоны после окончания пьесы, как механически улыбался – как будто находясь вне зала, как будто играя по своим правилам.
Он перевоплощался играючи – от аристократа до «темной лошадки», от изыска до чернухи, правда, особенной, слегка насмешливой и чуть стилизованной. Легкость, с которой он переходил от образа к образу, пугала – а если ли за всем эти свое, личностное, или он всего лишь совершенный инструмент в руках бога, та самая флейта, на которой играют все, в чьи руки она попадает.
На ее картинах появился новый персонаж – зеленая Тоска. Сначала это было маленькое кругленькое существо с большими-пребольшими глазами, прятавшееся в углу холста. Постепенно Тоска начала расти, занимать все более важное место в компоциции. Глеб иронизировал : «Ну, знаешь ли, у Пикассо был голубой и розовый период, а у тебя пошел зеленый…»
Параллельно с подружкой-Тоской начались другие рисунки – серия акварелей – серый осенний свет за окном, на окне –смятые листы бумаги, сухой кленовый лист и пустая рамка от фотографии, из которой уходит женская фигурка… Дождь, листья, горбатый мостик и размытые силуэты – Он и Она, расходящиеся в разные стороны…
«Это уже попахивает красивостью, - пожимал плечами Глеб.- «Возьми себя в руки, - возмущалась по телефону подруга, - ты заведешь себя в тупик, о чем ты думаешь?»
О чем она думала ? Самой бы очень хотелось понять. Окружающая и такая привычная действительность превращалась в какой-то кошмар. Картины перестали сниться и придумываться. Ей мучительно не хватало живых красок, все вокруг как будто покрылось пылью, стало серым, черным, грязно-белым… Глеб раздражал. Дочка Соня воспринималась не просто как чужой ребенок, а как неопознанный объект, почти как неодушевленный предмет. Она металась по квартире, держась за голову, а Соня, заливаясь радостным смехом от того, что мама придумала новую игру, бегала следом за ней. В общем, ландшафт ее нынешней жизни представлял собой какие-то унылые развалины.
Когда приступ отчаяния проходил, она вспоминала Ивлева. И он не заставил себя долго ждать. В один не саамы прекрасный день позвонила подруга и с ходу заявила : «Через неделю премьера. Он играет Дориана Грэя». Ее реакция была однозначной : «Он ? Дориана ? С его-то внешностью ?» Но тут же помчалась покупать билет в театр …
Общий колорит сцены был темным - серый, лиловый, приглушенно-белый создавали особый настрой, тревожащий и притягательный одновременно. Игра теней и света с первого же момента спектакля была столь отточенной, словно свет был одним из действующих лиц. Разговор Бэзила и сэра Генри звучал медлительно и отстраненнол, и говорили они как-то неосознанно, как будто сами с собой или с кем-то третьим, невидимым.
И вот, наконец, появился Дориан, совсем не беспечный. Напротив, очень сосредоточенный, даже чуть нахмуренный.
В детстве у нее был период, когда она читала только сказки. Чудеса и волшебные превращения захватывали ее необыкновенно. И вот сейчас, увидев Ивлева-Дориана, она испытала то же чувство, что и в детстве – так ребенок, замерев от восторга, приоткрыв рот смотрит на возникшую перед ним всю в огнях и гирляндах новогоднюю елку.
Прозвучала первая реплика Дориана. И тут же все переменилось. Стоящий на сцене человек притягивал к себе внимание, казалось бы, ничего для этого не делая. Казалось, что его за плечами стоял сам дьявол, наделивший его возникшей из ниоткуда всепобеждающей красотой, и дьявол же говорил его устами, полуулыбаясь наивно и пугающе.
Спектакль был странен. Неожиданно молодой, проницательный и более ироничный, чем порочный сэр Генри ; живущий в своих живописных мирах Бэзил, для которого Дориан – единственная связь с реальностью; почти бесплотная, похожая на фарфоровую куклу, безжизненно красивая Сибил - мятущийся, раздиваемый противоречия, мучительно пытающийся постичь ужас происходящего внутри себя самого – как Джэкил и Хайд – одинокий всегда и везде Дориан.
Домой после спектакля она вернулась взбудораженной. Ей было холодно, руки ничего не держали – разбила любимую чайную чашку - , внутри была противная дрожь, а память все возвращалась к финальной сцене – Дориан бросается к портрету (а на спектакле как такового портрета не было, лишь пустота) – и входит в раму от картины. Гаснет свет и некто на пустой сцене произносит последнюю фразу романа.
На следующий день средства массовой информации, казалось, говорили только о спектакле и об Ивлеве. Бесконечные интервью, сюжеты на телевидении. Это было нестерпимо . Химеры обступали ее со всех сторон.
В отчаянии она обратилась к Близнецам. Первый, разумный, пытался ее утихомирить, второй – романтик, философствовал о роли таланта и личности в истории. При этом советовал надеяться только на собственные силы. Змея молчала. Это была ее излюбленная позиция. Она, как всегда в сложные минуты жизни, уползала подальше и впадала в почти летаргический сон, сохраняя покой.
Ужасаясь самой себе и иначе, как бредом, не называя свое состояние, она очертя голову неслась за химерами. Никто, включая ее саму, не мог понять ее поведения. Забросить дом, семью, живопись, и жить только рассуждениями о совершенно постороннем человеке, меряя свою жизнь по его таланту. Он был в ее мыслях, но ни в жизнь, ни в сюжеты не входил. Все рушилось.
Терпение близких иссякло. Муж Глеб не раз и не два начинал было серьезный разговор, а потом, махнув рукой, уехал… как бы в командировку. Неизвестно куда и на сколько. За Соней приехала мама. Гетрайде существовала непонятно как, совершенно сама по себе.
А потом она услышала его по радио. Его выбор изумил : он читал «Сюжет «Горя от ума» Тынянова. «Никто не поверил и все повторяют». Его спокойный, почти бесстрастный голос каким-то образом сразу все поставил на свои места. За этой кажущейся бесстрастностью стояло столько работы ума и фантазии, столько передуманного, прочитанного и прочувствованного, что это прежде всего вызывало уважение и спокойную – не истерическую, но давшуюся долгим самопознаванием – благодарность. Все стало понятно. В это трудно поверить, еще труднее с этим жить, но выбор сделан. Вдогонку за химерами, так как счастье ее там, в химерах. Придется жить – так.
Придется жить с этим. С такой не самой веселой мыслью она пошла на кухню ставить чайник. Зажгла газ, рассеянно посмотрела на синеватую розетку огня. И тут появилось, наконец, долгожданное ощущение. Она называла его «беспокойство в кончиках пальцев». Она побежала в комнату, к краскам. Ну вот же он, сюжет.
Черное уставшее от долгой жары южное небо.. Полнолуние. И одинокая фигура в черном. Луна у него за плечом, ее луч чуть освещает лицо с тенью улыбки и волосы, как будто в лунной пыли. Он так спокоен - отстраненный, но не одинокий, такой же, как все, и другой. Не человек, но Сын Луны.
Ей казалось, что картина успокаивает. Тишина летней ночи, луна, с задумчивой нежностью наблюдающая за своим выросшим сыном, ощущение свободы, предчувствие близкого события и неясный страх перед тем, что свершится.
Сын Луны совсем не был похож на Ивлева. Это было не нужно. Каждый из них шел своей дорогой, и дорогам этим не суждено было пересечься. Так решила судьбы. Но Сын Луны останется с ней.
Итак, подведем итоги. Что у нас в плюсе ? Дочка Соня и спаниэль Гетрайде. Что в минусе ? Глеб и двадцать с чем-то лет. Уже. И еще есть надежда, и будут картины. А это уже много. Мы, Змеи и Близнецы, в тандеме всегда пробьемся. Итак, вперед, напудрим нос – и к новым великим делам. «Соня, не отставай,иди к маме. Посмотри, какое сиреневое сегодня небо. Мы с тобой обязательно его нарисуем».