Золотая струна

       
Некоторое время назад была у меня в соседнем доме знакомая – тихая маленькая женщина с восторженными глазами. Она жила очень бедно; вся обстановка в ее комнате состояла из кровати, старого пианино и тумбочки, на которой стоял обшарпанный радиоприемник. Она преподавала музыку в школе, где ее звали Анной Викторовной, сама же себя она звала Энни на иностранный манер. Личная жизнь ее (в смысле семейная) не удалась, зато внутренняя была исполнена глубокого смысла, который заключался в написании музыковедческой диссертации на тему сверхъестественных музыкальных способностей. Человек, обладавший такими способностями, мог приводить в остолбенение живые существа от людей до животных. Первым в списке этих музыкантов значился Орфей, как известно, с успехом зачаровывавший диких зверей. Анна Викторовна придумала термин «золотая струна», обозначавший подобное воздействие, и в свободное время вдохновенно рылась в консерваторской библиотеке, ища отблески этой «золотой струны» у композиторов-классиков.
 Однажды с ней произошла удивительная история. Вечером она сидела дома и слушала любимую радиостанцию классической музыки «Орфей». В этот момент в дверь позвонили. Не подозревая плохого, Анна Викторовна открыла дверь и тут же была сбита с ног сильнейшим ударом. Уже лежа на полу, она разглядела двух мужчин, абсолютно некультурного вида, один из которых оказался с ножом и оглядывал ее, явно примериваясь. Плача, она отползла в угол и уже приготовилась к смерти, как вдруг из комнаты, где стоял приемник, послышался голос неземной красоты, сопровождаемый аккомпанементом лютни. Он звучал все громче и прекрасней, и Анна Викторовна увидела, что оба грабителя застыли на месте, а на лицах их расплывается светлое выражение. Как зачарованная, она поднялась с полу и вплотную приблизилась к ним. Они не шевелились, глядя в сторону комнаты, откуда звучал голос. Тогда она осторожно стала толкать их руками и они, не сопротивляясь, попятились и задом тихо вышли из ее квартиры, и она закрыла за ними дверь. К этому моменту песня закончилась. Послышались аплодисменты, и какой-то голос сказал: «Браво, Влад». После этого она потеряла сознание, а когда пришла в себя – по радио уже звучал «Брандербургский концерт» Баха.
Анна Викторовна долго пыталась узнать, что за певец спас ей жизнь. Она даже позвонила на радиостанцию «Орфей», но там ей подтвердили, что в это время, согласно программе, звучал Бах. Правда, ей удалось выяснить, что по техническим причинам вещание в этот вечер прерывалось, правда, не больше, чем на пять минут. Эти пять минут перерыва, как ей подтвердили, вполне могли быть именно в то время, когда к ней ворвались грабители.
После этого Анна Викторовна с удвоенной силой ворошила историю музыки в поисках гениального певца и лютниста по имени Влад. Все было тщетно, но она не сдавалась и проводила целые дни в библиотеке, несмотря на то, что у нее появились неприятные боли в животе. Прямо из библиотеки ее и увезли на скорой в больницу в тяжелом состоянии и с диагнозом «аппендицит». После операции она долго не могла придти в себя; все это время, как она мне потом объяснила, она находилась в мирах весьма параллельных, ища своего гениального музыканта. Ей удалось даже пообщаться с ним, хотя и очень кратко, и она собиралась написать о нем книгу. Несколько месяцев подряд я встречала ее на улице и интересовалась книгой. Она отвечала, что дело двигается. Но однажды вечером она пришла ко мне домой с большой папкой и казалась очень расстроенной. «Я люблю его и не смогу жить без него». – сообщила она вполне серьезно, протягивая мне папку. «Что это? Зачем Вы даете это мне?» – удивилась я. «Это книга о Золотой Струне, – отвечала она. – Я хочу оставить ее Вам потому, что Вы понимаете в этом больше других». Она отказалась сказать мне о своих планах и, посидев немного у меня, ушла. Больше она не появлялась. Я попыталась искать ее, но она уволилась из школы. В библиотеке консерватории все, взятые ею, книги и ноты были аккуратно сданы. В папке же, оставленной ею, вместо заумных рассуждений о музыке (чего я ожидала) были приключения средневекового бродячего менестреля и автора(т.е. самой Анны Викторовны), который ищет этого менестреля в толще времен. Почему-то роман был написан стихами. Я решила опубликовать их, лишь слегка отредактировав, на свой вкус.




       ГЛАВА ПЕРВАЯ

Сколько песен слыхала Дорога!
Сколько брани и стука копыт,
Свиста стрел, звуков стали и рога
На своем протяженье хранит.
Издавна здесь ходили гадалки,
Скотоводы, купцы, лекаря,
Или нищего странника с палкой
Поутру согревала заря.
Проходили воители в латах.
Шли помногу – на юг, на восток...
Их следы осыпались на скатах
Оседал и ровнялся песок
Но Дорогу не трогали войны,
Плыл туман вечерами над ней,
Человек сероглазый и стройный
Шел на свет дальних, теплых огней.
Его светлые длинные пряди
В беспорядке вились по плечам,
Но лица не скрывали. Во взгляде
Отражалось стремленье к мечтам.
И с лукавством чуть-чуть сожаленья
И кочевника звонкая страсть
С величайшим умом и терпеньем
В этом взгляде так чудно сплелась.
Даже брови, нависшие строго,
Не могли этих глаз затенять.
Лет же страннику было немного:
Ну не больше чем двадцать пять
И в дорожном плаще светло-сером
Был он скальдам бродячим родня.
За спиной его лютня висела,
С каждым шагом тихонько звеня.
Смерклось. Стало промозгло и сыро.
Огоньки (с них начался рассказ)
Оказались окнами трактира
Где не спали еще в этот час.
Путник тихо вошел. Без расспросов
Прошмыгнул в главный зал для гостей,
И в углу, сев на стол для подносов
Наклонился над лютней своей.
Взяв аккорд, вдруг со свистом рассыпал
Мелодичных затей кисею.
Все взглянули с вниманием сытым
И запел он балладу свою:

«Звездой путеводной в тумане храним,
Я вечный кочевник Земли – пилигрим.
На степи и дюны звучат мои струны
Но вам я чужой и останусь чужим.

Я нищ и оборван, и в ухе серьга,
Следы мои помнят пески и снега.
Я знаю: такого вы тут же готовы
Без долгих разборов поднять на рога.

Но ваши угрозы тем больше смешней,
Чем шире простор многотравных степей.
Мир вашему краю, а я улетаю;
Блажен, кто себе не придумал цепей!

А ежели скажут, что я конокрад,
И в страшном смутьянстве к тому ж обвинят,
Я вас зачарую и песню такую
Спою, что заплачет конвойный отряд.

Ведь я путеводной звездою храним –
Безумный романтик, поэт, пилигрим.
Как славных немногих, меня помнят боги,
Но вам я чужой и останусь чужим»!

Он умолк, этот странный путник,
И рассказ музыкальный свой
Вдруг закончил пассажами лютни
С фантастической быстротой.
Что-то жуткое в этом "presto"
Было... Тот, кто его играл,
Бросил плектр хулиганским жестом
И, прищурившись, глянул в зал.
Все давно повскакали с лавок,
Догадались... Какой-то купец
Для хозяйки сказал наконец:
«Это Влад-менестрель! ...или дьявол».
Завсегдатаи дружно шептали
Побледнев: «Да-да-да, этот Влад
В королевской, в ужасной опале»!
«Всюду ищут!» «Повесить хотят»!
Тут копыта застукали рядом...
«Глянь в окошко»! «Темно, не видать».
«Я не зналась с тобою, проклятым»! –
Уж готова хозяйка рыдать
Влад метнулся к окну – нет, решетки!
Нож схватив со стола, он во тьму,
В коридор... Поздно! Грузной походкой
Лучники короля шли к нему
Нож из рук его выбили. Скопом
Навалившись, в карету свели
И уехали с ним и галопом
Лошадей крутобоких гнали.

В тумане далёко за полночь
Большие дороги пусты,
И призраки криков на помощь
Всплывают из темноты.
И страх и ознобная вялость
Под утро скитальца гнетет,
И смотрят задумчиво звезды
Его одинокий поход.
Но кони еще не устали,
Все ближе копыт перестук
Ах, как бы меня не узнали –
Не всякий прохожий мне друг.
Но это охранники Влада,
Им нету забот до меня
Вся их прозорливость не видит,
Что мы с ним душою родня.
Что взгляд вдохновенный поэта
Мнe снится, но наши пути
Разъяты веками... Карета
Уходит и след не найти...

Монотонно катятся колеса.
Прячет руки поэт в рукава
Завтра Влада не станет... Как просто!
(От удара болит голова)
А, быть может, и счастлив поэт,
Уходящий исполненным сил,
После дня, где божественный свет
Он впервые нашел и явил?
Я не стану святым, и мой прах
Не пойдет в золотой амулет,
Но останутся песни в веках –
мой заветный мерцающий след.

Кони встали. Захлопала ржаво
Дверь кареты, куда тут же сел
Старый воин – седой и поджарый
Все с усмешкой на Влада глядел.
Был старик небогато одет,
Но лицо выдавало породу.
Без сомненья, он видел сей свет
В самых разных его поворотах.
Чуть раскосый, глаза зорки,
Но по-доброму. К нужной минуте
Эти люди всегда шутники
Но другие при них не шутят.
Между тем за окном посветлело,
 Поднимался туман на лугу…
«Ну? – сказал вдруг старик, – что за дело?
Расскажи, может, я помогу?»

«Вероятно поклонник, но впрочем... –
Думал Влад – а, молчи – не молчи,
Все равно впереди палачи,
Пусть узнает правду, коль хочет».
И, решив поломаться вначале,
Влад сказал с бесконечной печалью:
«Друг ты, нет, но я гибель злую
Сам приму, честь свою сохраняя.
 Страшен гнев короля. Не хочу я
Чтобы кто-то страдал за меня».
Тот в ответ: «Поздновато страшиться
Мне опалы в мои-то года
Говори. Далеко до столицы
Всё успеешь поведать мне».
Влад: «Да,
Он любил меня, наш владыка,
Он ребенком меня отнял
У цыган, и тогда уже дикой
Моей лютне с восторгом внимал.
Эта лютня потом приручилась,
Стала чуткой, как шорох ветвей,
И аккордами петь научилась
Трепетанья души моей.
Элегантные дамы света
Называли меня ангелком
И, лаская, дарили конфеты,
И просили стихи в альбом.
А потом, на шестнадцатом годе
Голос мой вниманье привлек,
Мои космы при всем народе
Увенчал золотой венок.
Закружила мне голову слава,
Приучая к лакейской судьбе,
Сам король (как я думал, по праву)
Называл меня равным себе.
Но однажды я слег в лихорадке,
И не слышал сквозь жаркие сны,
Что к нам в замок дорогою краткой
Ехал принц из соседней страны.
Обо мне все легенды припомнив,
Он послушать меня пожелал,
И меня, чуть живого, из комнат
Проводили наверх, в Тронный зал.
Я не чувствовал струн, я не знаю,
Как звенели пассажи... «Постой, –
Гость прервал, – это честь небольшая –
Бегать пальцами. Лучше-ка спой»
Я с учтивостью всей отказался,
Извиняясь, что болен и слаб,
Гость кивнул, но король вдруг взорвался,
Заорал: «Что ты мелешь тут, раб»?
И не в силах снести оскорбленья
Королю я перчатку швырнул.
От того и пошли все гоненья,
Мой нечаянный друг-караул...
Заточив меня тут же в темнице,
Мне король условия слал:
Чтоб я ноги ему целовал,
Коль хочу примиренья добиться.
Вот такие то были дела.
Только лютня меня и спасла.
Короля как-то ждали с охоты,
Я, признав вдруг свою вину,
Стал с азартом просить, чтобы кто-то
Шел со мною навстречу ему.
А меня еще все уважали,
Отказать в просьбе той не могли,
Одного конвоира лишь дали –
Лень всем было тащиться в пыли.
Был рискован мой план: ведь вожатый
Хоть один, да силен за двоих.
Я ему что-то спел пред закатом
У последних домов городских
И вскричал, глядя в небо: «Вот чудо»!
А когда засмотрелся и он –
То удар получил. Не забуду
Верной лютни надорванный стон.
Я не стал ждать, пока он очнется
Срезал путы его же мечом,
И в края предвечернего солнца
Поспешил, чтоб забыть обо всем.
Старый воин:
Дерзкий ты! Но за это повесить
Как-то слишком. Я слышал: твердят,
Что крамольны стихи твоих песен?
Влад:
Ха, возможно…
Старый воин:
       А знаешь что, Влад?
Мы сейчас переменим дорогу,
Взгляд твой пламенный и шальной
Так мне нравится, что, ей-Богу,
Я возьму тебя, друг, с собой.
Влад:
Кто же ты? И зачем меня слушал,
Коли знаешь правду и так?
Старый Воин:
Чтоб понять человека душу,
Иногда не хватает бумаг.
Влад:
Что? Тебя вроде помню я... Дай мне
Вспомнить: где же нас случай свел?
Старый воин:
Может быть, во дворце? Ведь я – Гаймэ,
Отказавший брату престол.
Стерший брат короля. Что ж ты сразу
Приуныл, любезный вассал?
Влад:
Что Вам нужно еще? У, зарраза!
Иль не всё на допросе узнал?
Вешай же!
Гаймэ:
       Палачи все в столице,
А она далеко позади.
Я не лгал тебе. Хватит злиться,
Вон уж замок мой, выходи.

Из тумана солнце вставало,
Золотое, как Осень сама
И плыли отголоски хорала
Из собора на взлобье холма.
Солнце тихо коснулось башен,
Зажигая окон стекло,
Замок был укреплен и украшен,
Только в нем запустенье жило.
В цветниках лебеда сухая,
Затянулись ступени мхом…
 Гаймэ молвил, о чем-то вздыхая:
Я здесь очень редко бываю
Больше все в отряде своем.
Нынче еду опять на границу,
И тебя взять хочу с собой.
Ну? Что скажешь?
Влад:
Я вольная птица!
Влад умрет, но не станет слугой!
Гаймэ:
Ты не понял, поэт мой глупый,
Ты не будешь служить никому,
Даже в бой, коль взыграют трубы,
Я тебя лишь как сына возьму.
Лет-то сколько тебе?
Влад:
       Девятнадцать.
Гаймэ:
Но ты выглядишь старше, Влад,
Как мой сын... Он умел сражаться.
Он погиб восемь лет назад.
Ему было б сейчас чуть за тридцать.
Его смерти не вынесла мать.
Я и брату помог воцариться,
Чтоб хоть чем-то себя утешать.
Я тогда-то думал, наивный:
 Брат душою поддержит... На!
Оказалось – людям противны
Благодетелей имена.
Все же лучше так. Хоть и мне-то
Вроде больше верит народ –
У меня детей больше нету,
А у брата дочка растет...

В речи князя сквозила обида.
На последних словах его
Влад закрыл вдруг глаза... чтоб не выдал
Запылавший в них жар ничего.
Из дальнейших же слов очень мало
Влад услышал. От дальних дорог,
И побоев его уж шатало,
И скрывать он усталость не мог.
Створка двери, скрипя, растворилась,
Необъятной пахнув темнотой.
Пламя факелов бледно змеилось
То на этой стене, то на той.
В этом царстве застывшей печали,
Разметая нетронутый прах,
Гулким эхом шаги прозвучали
И затихли в жилых этажах.
Там, в покоях ему отведенных,
Снова лютню свою обретя,
Улыбнулся поэт восхищенно,
Без насмешки, как будто дитя.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Не тревожьте вы вновь, рассветы
Затуманенной дали дорог!
Поломалися наши кареты,
Нам милее становищ дымок.
Уж давно наш стан – Старый Город
На границе нескольких стран,
Уж давно торговые гости
Отовсюду стекаются к нам.
Но порой нам становится тесно.
Из прокуренной тьмы кабака
Распеваем похабные песни
И глядим на бродяг свысока,
А чуть позже братаемся с ними
И сбираемся в путь до утра,
Благо были еще в Древнем Риме
Прямоствольных дорог мастера.
Но под утро является стража –
Приводить всех в божеский вид.
Так издавна порядок налажен
И никто на то не сердит.
Слишком много шатается всяких,
У воров здешний рынок в чести...
Пуст давно трактир... Лишь бродяги
Всё сидят. А куда им идти?
Дверь открылась. Идут дозором.
Граф-красавец, пуская дым,
Всех окинул начальственным взором,
И хозяин юлит перед ним:
«Ваша светлость! У нас все в порядке»…
Тот с презрением смотрит вниз
На свои дорогие перчатки
Вскользь бросает: «Здесь много крыс.
 Поморить.» И со злобой: «Влад! Где ты?
Документы проверь»! Ах, да кто ж
Записал в это дело поэта?
А бродяги поют канцонетту,
А мотив бесконечно хорош!
Юный стражник, болезненно-хрупкий
Весь вниманье… И вместо бумаг
Вдруг, не видя дурного в поступке,
Что-то шепчет старшому бродяг.
Тот ему чью-то лютню вручает,
Зная лишь три аккорда на ней,
А она как всплеснет печалью
Под какие-то песни степей!
И над морем травы – Канцонетта
Пролетает, весь мир обняв.
Гениальностью больно задетый,
Тихо цедит проклятья граф,
Словно только бродяг заметил.
Изучает их главаря
Вдруг – узнал! И лицом стал светел
Как классическая заря
Хриплый голос бродяги труден:
«Ух, спасибо за песню, дружок
Сколько вот исходил дорог,
А не слышал об этаком чуде
Век. Тебя будем помнить теперь,
Да не Влад ли ты, менестрель»?
«Что? – капризно брови взлетели –
Да, я Влад – и как можно грозней:
Но я воин, а менестрели
Нынче дрыхнут по кухням царей»!
Взгляд насмешливый стал рассеян
Влад, доверившись новым друзьям
Сговорился с компанией всею
Здесь встречаться по четвергам.
Собиратель народных мелодий,
Счастлив он знакомством таким.
Но еще веселей выходит
Из трактира граф вместе с ним
Граф Асмунд – любимец столицы
Почему-то у Гаймэ гостит
Славе Влада завидуя, злится
И не прочь бы его извести.
Но испытанный способ дуэли
Не годится: певец хоть и слаб –
Князь зато силен, и в неделю
Дело примет ужасный масштаб.
Нет уж! Князя – в союзники надо,
Так, чтоб он и не понял сам
Ах, как кстати этого Влада
Угораздило петь ворам!
Но! Вперед же! Пошла, вороная!
Рядом, гриву свою распустив,
Едет Влад, под нос напевая
Канцонетты летящий мотив...

...В Старом Городе теплы зимы
 Из-под снега пахнет землей,
День базарный неотвратимо
Увлекает меня за собой.
Пусть. Дороге моей не преграда
Ни дела, ни бандиты, ни гром,
Я ищу по Вселенной Влада,
Но никто не слыхал о нем.
Только песни бродячего скальда
Прижились и народными стали.
Ладно, Энни, довольно унынья,
Ты ведь знаешь: он жил в миру
Поспрошай – журавлиные клинья
Может, помнят его игру?
Но пути настоящего вехи
И магический звукоряд
По кибиткам цыгане хранят,
Чтоб чужим никогда не поведать...

В Старом Городе весело стало
Не спугавшись тысячи верст,
Из морей жемчуга и кораллы
К нам какой-то купец завез.
На распутьях торговля ходка,
И везет за артелью артель
Златотканья, янтарные четки,
Самоцветы с таёжных земель.

Между тем в пограничных пределах
Объявилась разбойничья рать.
Мастера были браться за дело
И бесследно в ночи исчезать.
Атаман их, (коль слухам верить)
Из столичной тюрьмы бежал.
И обились железом двери
У зажиточных горожан,
А обоз, разгромленный скоро,
Перепуганных вовсе потряс.
Князь велел удвоить дозоры
И ввести комендантский час.

На рассвете холодном и мглистом
Гаймэ с графом, ища следы,
Повстречались с моим артистом –
На обозном коне, без узды.
«Тебя что, подкупили "эти"?
Объясняй!» – насупился князь
«Я люблю туман, – Влад ответил –
А она в тумане паслась».
 И обнял лошадиную шею.
«Ладно, – князь улыбнулся, – скачи,
Но не шастай так больше в ночи,
Нагуляться в дозоре успеешь».
«Горе мне, – подытожил Влад, –
Все на цепь посадить норовят»...
И уехал.
Гаймэ:
       Смотри! Не боится!
Асмунд:
А с чего бы ему не смелеть,
Самый страшный зверь здесь – лисица,
А с бандюгами можно сдружиться,
Брагу пить да песенки петь.
Гаймэ:
Я устал от двусмыслий всяких,
Говорите немного ясней.
Асмунд:
Э, мой князь, от бродячей собаки
Не дождешься добра для людей.

Граф Асмунд не зря был везучим
Виртуозом тонких бесед.
Бот уж Гаймэ мрачнее тучи –
Возвратился, а Влада нет.
Чуть попозже в плаще потертом
Выйдет князь на базар, где народ,
И на звонкой лютни аккорды
Незаметно в трактир зайдет.
Шляпа старая сдвинута низко,
Кто узнает под ней вождя?
И звенит огневая Фриска,(1)
Тянет в пляс, никого не щадя.

Но дикий вихрь закончится,
И снова – не рапсод –
Богиня Одиночества
Вечернюю песню поет.
Стройней старинного зодчества,
Страшней чем угар хмельной,
Богиня Одиночества
Стоит за его спиной.
Хозяйке как будто тесно,
Суровость в глазах поселян,
И просто плачет известный
В столице смельчак-атаман.
А Влад? Он трепещет, как ветер,
Он нынче - свет для людей.
Как счастлив тот, кто не верит
В наивность прекрасных идей!

...Я не знаю с какою думой
Старый князь вернулся домой,
Граф же начал без лишнего шума
Двигать дальше замысел свой.
Вот, дождавшись ночного дозора,
Раб горбатый с каким-то мешком
По пустынным идет коридорам,
Тихо дверь отпирает ключом...
Темнота... Но еще неуютней
Со свечой: выдаст свет в окне.
Раб споткнулся. Всхлипнула лютня
И затихла на низкой струне.
Наконец аккуратно, на ощупь
Он задвинул мешок под кровать.
Остальное уж будет проще…
Надо ждать, граф Асмунд, надо ждать!

Уж под утро, злой и усталый,
Возвратился с дежурства Влад
Отхлебнул вина из бокала,
Осмотрел рукоять кинжала
И вскричал вдруг: «О будь проклят
Этот мрак и законы границы»!

Тут уж мне пора объясниться:
 Нынче ночью, у южной стены
(В это время там путников нет –
Лишь дозорные – люди войны,
Кому ведом пароль и ответ)
Вдруг какой-то скиталец шальной
Перед Владом во тьме возник
И помчался приречной тропой,
Не ответив дозорным на крик.
Только мысль мелькнула: «Уйдет»!
Взвыла тетива… Крик… и ни звука.
Он лежит, застрелен из лука,
А зачем? Может Бог поймет?
Может ангелов белая стая
Пропоет мне святыми устами:
Отчего так жестока война?
Отчего так рука верна,
И стремится стрела в полет?
Вдалеке, за решеткой окна
Огневое солнце встает,
Значит, будут лучи ласкать
Сон тревожить, касаясь щек...
Влад чуть-чуть подвинул кровать
И наткнулся на странный мешок.
Не припомнив, что может быть в нем,
Машинально шпагат развязал
И отпрянул... Граненый опал
Замерцал глубинным огнем...
Это было, как сказочный сон:
Изумруды из древних корон,
Бирюза, аметисты, янтарь,
В ком закованы солнца лучи,
И алмаз – сей блистательный царь
В отрезах златотканой парчи.
Влад думал, глядя как блики
Восход самоцветам дарит:
«Я, может, и грешник великий,
Но жадностью не страдаю.
Пойду, отнесу всё Гаймэ –
 Пусть князь, исходя из правил
Тому вернет эти камни,
 Кто их здесь случайно оставил.

Влад на поиски князя пустился,
Прихватив злополучный мешок,
Напевая под нос. Притаился
В его серых глазах огонек.
Подойдя уже к дверям дубовым,
За которыми княжеский зал,
Уловил свое имя, и снова
Граф Асмунд это имя назвал

«Мнe жаль, – Асмунд закончил, –
Но, князь, поговорите вот с ним,
Этот воин расскажет все точно,
Он и был в ту ночь часовым».
И послышался голос негромкий,
Не поймешь: наглый или робкий?
«О князь! Городским дозорным
Я был, и в центр поскакал.
На улочке у базара
Во тьме троих увидал.
Свернул я тут же за ними,
Надеясь на лук да кинжал.
Так двое, смотрю, исчезли,
А в третьем я Влада узнал.
Я ему: «Что такое?
А ну, разбираться пойдем»!
А он все смеялся только
И что-то скрывал плащом.
Рассказал мне какую-то байку...
Асмунд:
Ну, теперь-то можно понять,
Отчего ничтожную шайку
Мы никак не можем поймать.
Он скрывал-то, небось, награду,
Но, конечно, проверить надо.
И мы можем, раз он из бродяг,
Обыскать...
       Влад закончил, входя:
И найти в моих нищих палатах
Драгоценный такой трофей.
Ах, Acмунд! Так уже когда-то
Поступал герой Одиссей.
Заберите, граф, все здесь цело,
А разгадки той ночи просты:
Голова у меня болела,
Я спасался от духоты.
(граф отсылает своего дозорного с тонкой улыбкой, приведшей Влада в бешенство)
Влад(швыряет мешок под ноги графу):
Что? Разве не Ваши алмазы?
 Асмунд:
Конечно. Я врать не люблю.
Меня ты по стенке размазал
За верность.
Влад:
       Кому?
Асмунд:
       Королю.
Влад (вздрагивает, даже бледнеет, но лицо его совершенно бешеное, когда он выхватывает кинжал)
Оставьте монархов в покое,
Коль Вы не боитесь боя,
Бог после рассудит нас.
Гаймэ:
Не Бог, а я. И сейчас.
Убийств у меня здесь не будет,
Вы, граф, вернетесь назад,
В столицу. Там умные люди
Давно Вас увидеть хотят.
Вот там и плетите интриги,
А мы своё сами решим
Вот этот бродяга великий
Наследником будет моим.
Я стар, и нет мне закона,
А Бог презирает ложь.
Ступайте, граф, все я понял.
(Владу)
А ты... как для них, мне споешь?

В этот миг рога протрубили,
Эхо стукнуло в дальний квартал,
«Из столицы гонец, – доложили, –
 С королевским письмом прискакал».
Дипломатской верен науке,
Он вошел без робости в зал,
Где Великому Князю в руки,
Поклонившись, письмо передал.
 
«Что ж, сурово, очень сурово! –
Молвил Гаймэ, письмо дочитав, –
Узнаю королевское слово!
Тут о Вас есть, любезный граф:
Все же мы расстаемся с Вами;
Вас, любимца, зачем-то шлет
Сам король в мятежное пламя
Усмирять непокорный народ?
 
Влад:
Что?

 
Гаймэ:
       Да те же всё слезы державы.
Наша новая область одна
Быть не хочет добычей и славой,
Нас разбила... Короче – война.
Асмунд:
Я там был. Там глухие места.
Там охотники дики, как звери.
Там в Дриаду верховную верят,
 Отвергая ученье Христа.
Людям силу Дриада дарит,
Чтоб не смели они покориться.
Темноокая юная жрица
В тайне Древо богини хранит.
В Древе том – суть мятежной земли,
Вся война, все кровавые были...
Жриц священных мы много сгубили,
Но узнать, где оно – не смогли.
В одиночку мы их колдовство
Наблюдали... в «походном храме»
Так, бывало, бежишь за бойцами –
А вернешься – уж нет никого.
Правда, были у нас смельчаки,
Что с кинжалами в храмы врывались.
Все жестоко они просчитались:
Дикари их всех – на куски.
А обряд тот даже красив.
Попоют на нем, потанцуют
И так трогательно целуют
Ветки всяких болотных ив.
Но от мистики этой лесной
Их тела тверды, как орехи,
Кулаком пробивают доспехи,
А самих не убьешь и стрелой.
Там в земле укрываются клады,
Там когтисты медвежьи следы,
Там следят за тобою дриады
Из зловещей лесной темноты.
Не для тех в том краю победа,
Кто в стихах только, рвется с бой…
Влад:
Ты закончил? Я тоже еду!
Чтоб свести там счеты с тобой.

Князь решительно встал: «Все пустое!
С вами нужно ехать и мне.
Не кори себя, Влад, уж давно я
Размышляю о той стране,
А тут случай… Ведь вы так ходки,
Что не позже второго дня
Перервете друг другу глотки,
Если рядом не будет меня».
«Да уж, – вымолвил Влад, – в том лесочке
Не соскучимся мы, это точно».


       Глава третья.

Сколько песен слыхала Дорога!
А иные еще прозвучат
И сманят скитальцев далёко –
В край Последней из гордых дриад
Там деревья – Ее паладины,
Люди – дети родные у Ней,
Ее край, словно храм единый
Чистотой осеняет гостей,
Утешение даст печальным,
Одиноким – любовь и приют,
Ну а если придут с мечами –
Пусть скорей кольчуги куют,
 Коль забыли свои же гимны:
«Взявший меч от меча погибнет».

А леса застыли в закате
Неприступной сплошной стеной.
Путь, казалось, ведет к засаде,
Но Асмунд первым крикнул: «за мной»!
И под своды столетних елей
На лесной слежавшийся прах
Встали кони. Но пусть менестрели
Воспоют это в новых стихах –
Тишину и густеющий вечер,
Где под дальний девичий напев
Что-то древнее, нечеловечье
Тихо глянуло с верха дерев.
Незнакомая черная птица
Пролетела, крича, в бурелом,
Зацепив с насмешкой ресницы
Влада сумрачным сильным крылом.
В тот же миг тишина прервалась,
В шутках как-то забыли о Ней.
Гаймэ крикнул, тоже смеясь:
«Эй, в хвосте! Торопите коней!
Скоро ночь!..» и осекся. И вдруг
Отчего-то схватился зa лук...
Но надежно глушили мхи
Торопливый копыт перестук,
Только листья Столетней ольхи
Бормотали воителям вслед:
«Все… погибнут… возврата нет».

...Отыскала я все ж свою «Трою»,
Но ошиблась в столетьях на миг,
Я была перед старой ольхою
Через десять минут после них.
Я ищу менестреля Влада,
О Дриада! мне тайну открой:
Кто он? Рыцарь, живший когда-то,
Или призрак, созданный мной?
Голос Ольхи:
Я, языческая богиня,
Говорю. Да внемли судьбе!
Ты Христа позабыла ныне,
Сотворив кумира себе.
На огне, на каленом железе
Да исчезнет твой ложный путь,
Слишком много не должно грезить,
Дабы веру не пошатнуть.
Я Ольхе поклонилась в пояс
(В ее листьях запутался свет
Бледных звезд) и пошла, успокоясь,
Ускакавшим всадникам вслед.

...Лес уже не толпился так густо,
Даже сумерки стали светлей,
Дальше – вовсе речное русло
Уходило в пространство полей,
Обвивая широкой лукою
Мягкий дерн одного из холмов
С трех сторон. Там форпост был построен,
И с четвертой вырыли ров.
Холм одели тогда бастионы,
А за ними сиял в вышине
Колокольни крест золоченый –
Символ истины в этой волне.
Но уже силуэты не резки,
Вышли звезды и вечер тих
Так, что слышны рыбьи всплески.
Мост опущен: здесь ждут своих.
Створки с грохотом растворяли,
Приглашая всех заезжать,
Здесь давно пополнения ждали,
3десь устали верить и ждать.
Что им были холмы-перелески?
Обреченность почуяв в бою,
Проклинали приказ королевский,
Злых дриад и судьбу свою.

Все прибывшие внутрь втянулись,
С непривычки хваля новый дом.
В полумраке крошечных улиц
Влад столкнулся со странным лицом:
Перевязанный лысый череп,
Взгляд убийцы, тончайший нос,
И одежда из черных материй.
Вслед за ним кто-то факел нес.
Влад подумал: «Похож на прелата?»
Но шепнули уже: «Командир».
Тот решил по поводу Влада:
«Принц наследный. И что ему надо
Здесь? Терпеть не могу проныр!»
С выраженьем жестоким и мудрым
Командир шел к воротам, где дым
От костров. Он искал Асмунда,
Факел медленно плыл за ним.
По пути кое-что уладил.
Говоря, как будто с трудом,
Распушил начальников младших,
Чтоб для князя выбрали дом
Самый лучший… А вот и Асмунд,
Он привез кучу новых острот,
Почему-то при этом хмур,
Что ужасно ему идет.
Командир отмахнулся устало:
«Граф, ты лучше бы мне сказал,
Кто вон тот не постриженный малый,
Всем так нагло глядящий в глаза?»
Асмунд:
Это Влад.
Командир:
       Не хватало напасти…
Асмунд:
Он, конечно, порядочный хам,
Ho и ты, дружище, пристрастен
Ты завидуешь волосам.
Всё, молчу! Не казни – я так молод,
Кстати: что с твоей головой?
Командир без малейших эмоций
Отвечал: «Проиграли бой».
Граф присвистнул: а как иначе?
Вы ж своей не ценили задачи,
Не ропщи. Завтра способом древним
Мы Дриаде за все отомстим:
Подожжем леса и деревни
И расправу в дыму учиним.
Кстати, там не нашли вы Древо?
Командир:
Нет. И лес не советую жечь.
Не за лес ли на эту Деву
Наш король подымает меч?
Асмунд:
Да, ты прав, леса здесь богаты
Голоса из темноты:
Мост поднять! По местам, народ!
Асмунд (с некоторой иронией):
Завтра взыщем с язычников плату.
Командир (с пафосом):
Завтра утром отмщенье нас ждет!

Они выехали на рассвете.
Они знали, на что идут.
Скоро смерть должна была встретить
Деревенский покой и уют.
Они гнали коней... Лес редел.
Они с криком врывались в дома,
Но нигде не встречали людей –
Всех давно увела Сама.
И в других деревнях они
Не смогли найти никого.
Прозорливость Лесной Тени
Вновь справляла своё торжество.
И вернулась в свой каменный дом
Христианская гордая рать.
И козла отпущенья потом
Удалось людям графа поймать.
Он – вожак был охотничьих стай,
Сильный муж средь своих племен,
Но увы! Ни в одну из тайн
Волшебства не был посвящен.
Где зарос остов храма травой,
Там повесили вожака.
И опять воцарился больной
Оккупантский «мир на века».

Двадцать весен минуло Владу.
Здесь на службе в глухой стороне
Его месть уткнулась в преграду –
Граф Асмунд был с ним вежлив вполне,
Да и сам Влад не жаждал прений.
Его мысли иные влекли:
Он метался среди воззрений
Всевозможных религий Земли.
То с друзьями резался в карты,
То, небесные силы дразня,
Уходил в грозу в зеленя,
То писал роман про Астарту,
То, молясь под какой-то хорал,
Свою мать в слезах призывал.
Только музыке верил свято
Этот полуэльф, полугунн.
Вечерами ждали солдаты
Во дворе его нежных струн.
Вот над лютнею дрогнул локоть,
Пальцы ловят минорный лад,
Смотрит близко и так глубоко
Необычный печальный взгляд.
Разгорается музыка ярче,
Неподвластная бедным словам,
Словно некий заветный ларчик
Похвалиться задумал нам.
А мы слушаем не шевелясь.
Командир запрещает сходки,
Но, на радость тебе, старый князь
Защитит наши спины от плетки
Пой же нам, пожалуйста, пой,
Ты нам даришь сердечное пламя,
Ты нас делаешь всех – друзьями
 Только caм одинокий такой.

«Влад, – сказал как-то князь, – ты знаешь,
Я боюсь за тебя порой.
Каждый вечер ты весь пылаешь,
Весь в огне перед этой толпой.
Не влезаю в чужие секреты,
Но коль скоро ты искренен весь
Тебя сломит нагрузка эта...
Ты, наверно, несчастлив здесь?
Уезжай! Позабудь о мести
Денег дам я тебе сполна...
Влад:
Ах, отец! Тут не то... все вместе...
Меня держит сама страна!
Гаймэ:
Меня тоже. В ней доброе что-то...
Но я стар, а тебе что в глуши?
Век-то наш бурлив да короток –
Пока молод – упиться спеши.
Влад:
Но я счастлив! Людьми и природой
Счастлив, да! (спасибо врагу)
При дворе я был только модой,
Здесь поэтом назваться могу.
Гаймэ:
Ну а мысль о любви, о славе?
Влад:
Славы хватит с меня. Это ж дым.
О любви – молчу, а красавиц
Здесь полно. Пойдем, поглядим?
Их движенья ловки, мысли четки,
Облик дикой красой озарен…
Гаймэ:
Жрицы, что ли? Стальные девчонки!
Их боится весь гарнизон,
Их ловили: ведь эти бедняжки
Все военную тайну хранят.
Их пытали. Так что поблажки
Ты от них не дождешься, Влад,
И давно уж никто из наших
Не клюет на эту красу.
Влад:
Ну, пойдем! Ты мне всё расскажешь,
Только там, только там, в лесу.

...То сучок невзначай шевельнется
То из ельника, выползет тьма,
И танцует в просветах солнце,
Будто кружит его Сама.
И какие-то смуглые лица.
Все мелькают то там, то тут.
Это девы – весталки, жрицы
Снова песню свою поют:

«Кто мы? дочери старых деревьев.
Мы родились в дупле, как совята,
Наше тело потверже стали,
А душа получилась крылатой.
Наше племя спокойно и мудро
Вам не стать никогда такими,
Вы создали себе кумира
Да! Мы знаем: Христос ему имя!
Но не в нем наши долгие беды,
Это вы во всем виноваты,
Ведь повсюду святые заветы
Наизнанку толкуют прелаты.
Вы спасаете нас для рабства,
Что вам души дикарские? Что вам!
Вы пришли в наши милые рощи
С топорами и… ласковым словом!
Только нас победить невозможно,
Сколько б вы подкрепленья ни слали
Сколько б доблестью не похвалялись,
Сколько б вы не ковали доспехов.
Хэй, вы, рыцари, верные долгу,
Выходи! С вами биться будут
Дети старых деревьев и воли
У кого настоящие корни,
Те, кто любит родимую землю!»

С потрясающей силой печали
Голоса отзвенели в рассвет,
И окончилась песнь, и молчали
Долго-долго князь и поэт.
Но промолвил поэт серьезно:
«Как мы можем их души спасать?
Каждый право имеет на звезды –
Право верить в свою благодать.
Мы ж их просто с улыбкой калечим
За простор этой дивной земли!»
Гаймэ:
3наешь, Влад, за такие речи
На кострах уже многих сожгли.
Влад:
Пусть. Мне смерть ворожила два раза,
Но я снова свободен, как стриж,
А от всяка дурного сглаза
Ты, надеюсь, меня защитишь?
Гаймэ:
На войне загадаешь – обманешь.
Bceм известно, что «завтра» во мгле.
Но ты, верно, счастливым не станешь
Здесь, на нашей, на грешной земле...
Влад:
Мне, отец, сочувствий не надо,
И в святые меня не возьмут.
А война... Помни годы кряду
То, что я скажу тебе тут:

Когда-нибудь кончатся войны,
Умолкнет звонкая медь,
И жить все будут спокойно,
И новые песни петь,
И будут любить друг друга,
Небесный храня наказ,
И будут в своих науках
Разгадывать тайну нас.

В этот миг увидали оба,
Как мальчишку вели два бойца.
Изловили его для пробы –
Ведь все жрицы молчат до конца,
А он – ребенок, и знает про Древо.
(Его видели с жрицей) Не страх
В его черных таился глазах,
Но сверканье бессильного гнева.
Темновихрый, с хохлом на макушке,
Весь, как столбик, презрительно-прям
И по-взрослому хмур, и веснушки
 Разбежались по бледным щекам.
 Да, он, видимо, знал про Дриад...,
«Отпустите его! – крикнул Влад, –
Воевать с детьми! В самом деле,
Отпустите, заклинаю Христом!
Бог сказал нам: «Будьте как дети,
И войдете в небесный дом»
Отпустите! Вы не в бою!
Или... вac и себя я убью!!»
И он бросился к ним, и горели
Диким пламенем очи его,
Он, конечно, добился цели
И несчастное спас существо.
Один из воинов:
Значит плакала наша: награда!
Гаймэ (тихо):
За молчанье я вам заплачу.
Асмунд (неожиданно выходя из-за кустов):
Да, мой князь. Вы так любите Влада!
Проводите его к палачу.
И не надо смотреть так надменно:
Три свидетеля есть измены.

И пошла вкривь и вкось баллада:
В главном зале четвертый час
За измену судили Влада,
Слово "казнь" повторялось не раз.
Все пришли, не желая мириться
Лишь Асмунд, благородный граф,
Неожиданно отбыл в столицу,
Дело мести другим передав.
Получилось так просто и верно
Что назад не осталось дорог:
Здесь все жили, грезя победой –
Влад к ней мост вероятный сжег...
Он спокойно слушал угрозы,
Чуть скривив сарказмом уста.
Может, это была лишь поза,
Но он был похож на Христа.
Обаяньем небрежно-лучистым
Нарушая судейский режим,
Он и здесь остался артистом,
Страшно искренним, но чужим…

Командира грызли сомненья:
Он, имевший в крепости власть,
Был измену щадить не намерен,
Но боялся в опалу попасть,
И решил: раз не числится в списках
Менестрель – его князь привез –
То пусть князь (тут поклон надо низкий)
Сам решит этот сложный вопрос.
Перестав делать вид, что занят,
Князь недобро сверкнул глазами:
«Он изменник? Позвольте, но кто же
Изменяет вот так, наобум?
На порыв благородный похоже
Это больше… Так, что там за шум?
Говорите – это не жалость,
Не ребенка, а Древо он спас?
Ну а воины что ж не сражались?
Вы ж сильнее его в десять раз!»
И назад, где сидели те двое,
Глянул Гаймэ. Один из них
Тут же съежился и притих,
Но другой заявил: «Ваша воля
Оскорблять. Только Влад безумен,
Да и вроде Вам сын. Без обид,
Посчитайте: ведь это все в сумме
 Справедливость любую смирит?»
«Да, – откликнулись многие люди
Он безумен. Больных не судят.
Хватит воду в ступе толочь –
Пусть уходит из крепости прочь».
Влад:
Не гоните меня, собратья,
Вас в молитве добром помяну.
Нет! Не буду вовек умолять я,
Чтобы вы мне простили вину,
Я ее искупить постараюсь:
Приобщившись к дурному труду,
Я среди дикарей затеряюсь,
И заветное Древо найду.
Да, я знаю – мне будет трудно,
Я совсем не гожусь для интриг
Но мне служат певучие струны
И поэзии вещий язык.
Командир:
Мне понятен твой план. Еще бы!
Только душу свою загубя,
Жить ты будешь для лжи и злобы,
Если жрица полюбит тебя
Влад:
Да. Я знаю.
Командир:
Потом – скитанья,
Да и риск, наконец, большой.
Влад:
Я привык.
Командир:
Что ж, тогда – до свиданья!
Жду тебя с искупленной виной
И ключами от Древа богини.

Командир был более рад
Снарядить певца прямо в ад,
Но порядок чтил, как святыню,
Очень был справедлив. Оттого
Уважали солдаты его

…Протянулись дорожки заката
В опустевший судебный зал.
Одиноко сидящему Владу
Гаймэ тихо с упреком сказал:
«Я не ждал от тебя такого!»
Тот в ответ лишь вздохнул… и ни слова


ГЛАЗА ЧЕТВЕРТАЯ
Не дорогой – тропою покатой
Шла с горы, прячась в шуме ветвей
Та, что люди зовут дриадой –
Сердце повести дикой моей.
Она шла неестественно-прямо,
Вперив в даль сияющий взгляд,
Из походного тайного храма,
Где теперь только сосны шумят.
Там ей люди гимны певали,
И, смиряя счастливую дрожь,
Тут же чары ее проверяли,
И от тела отскакивал нож.
А она с мимолетной усмешкой
Исчезала в лесах, как мечта.
«Ольха, Ольга, святая Олешка...» –
Лепетали ей вслед уста.
Уплывала завеса тумана,
Сохли слезы по смуглым щекам,
И верховная жрица Марьяна
Уничтожить просила храм.
Чтоб когда здесь проскачут отряды
Или пеший воитель пройдет –
То немного травы примятой
Никому ничего не сболтнет.
Между тем: впереди дорога
Замелькала в просветах ветвей
И богиня, невольно вздрогнув,
Зашагала еще скорей.
Свои пегие косы скрыла
Капюшоном простого плаща,
Возле самой дороги застыла
Посторонних чутьём ища.
После к старой ольхе деловито
Подошла, печатая шаг.
Напоследок взглянула сердито
И исчезла в недрах коряг.
Поначалу все было мглисто.
Ольга белые свечи зажгла,
И в покоях из аметиста
Засияли в ответ зеркала.
Здесь она могла быть собою –
Сомневаться, грустить и мечтать,
И смеяться над Ольгой-святою,
Сдув со лба невесомую прядь.
И о юной думать Марьяне
Что ей стала, как дочь родна.
Этот облик Дриады не странен,
Если знать, кто по сути она.
Есть много на свете великом
Мечтательных, нервных дам,
Пристрастных к мистическим книгам,
Фиалкам и тонким духам.
Они глядят из-под маски
Печали на весь белый свет,
И пишут сладкие сказки
О том, чего в жизни нет.
Они – актрисы, сирены –
Изменчивы и нежны.
И любят устраивать сцены,
Чтоб было, где ставить сны.
А Ольга всех хуже была,
Свою великую силу
На глупость, на прихоть пустила,
И правильный мир создала,
И в нем королевой была.
Процессы истории руша,
В охотников и пастушек
Играя... Такие дела.

После длинной строки шестисотой
(Летописца нелегок труд)
Ольга встала с тревожной заботой,
Показалось: беда, зовут.
Неужели опять христиане
Заповедные рубят дубы?
 К зеркалам! Сразу ясно станет,
Что же там за подарок судьбы.
Но спокойно в дубравах дремучих
Пусто?.. Врешь! Там кто-то чужой,
Покажи мне все тропы лучше.
Дальше, дальше… Нет, зеркало, стой!
Что за женщина там чудная?
Серебристый на ней костюм,*"Ольгу удивила моя нейлоновая куртка
Все о ком-то стихами бает,
Все-то шепчет из области дум.
В самый фокус зеркал заглянула,
Хм! Зачем-то меня помянула!
Что же значит сей пристальный взор?
Вдруг она из дриад-сестер,
Кого нежат афинские ветры
В рощах храма богини Деметры?
Нет, я помню, она не дриада.
Она – девушка Дальних Стран,
Что меня вопрошала про Влада,
Про поэта из христиан...
Это глупо. Сквозь пыль столетий
Он едва ли ее заметит,
А заметит – так не поймет.

Впрочем, что мне до песни спетой?
Все лишь музыка в жизни этой.
Кто там снова тропою идет?
Кто тропою сбивает росы?
Это враг мой светловолосый
Анна, зришь ли свои мечты?
Подойди, он не видит, ну, ближе!
Я сама-то тебя еле вижу,
Он уходит, и таешь ты.
Только музыка и деревья
В этой жизни достойны доверья.
В тканях древа, в гармониях – сила!
Это, Энни, особый путь,
Оттого я стрелу не пустила
Твоему менестрелю в грудь.
И дарю ему с жизнью право
Солью жечь мою старую рану,
Пусть идет в золотые дубравы
В сердце их... обольщать Марьяну.
Мы еще поглядим, чьи звезды
Победят! А пока что мгла,
Мысли рвутся... дурманящий воздух
Источают мои зеркала.
На цветах серебристые росы,
Не знакомые с пляской копыт,
Тише, тише, леса, успокойтесь...
Ваша старая мама спит...
И листы опустились, и волки
Завывать перестали вдали,
Даже певчие пташки замолкли –
Сои царицы своей берегли.

«Этот край – и убийства и войны?!
Сочетанья абсурднее нет.
О, леса, как же вы многоствольны!»
С тайной горечью думал поэт
Еще в крепости он не без гнева
Понял, вскрыв драгоценный пласт
Песен жриц, что найди он Древо –
Он его никогда не предаст.
Он шел вглубь, этот странный путник,
Там, поляну себе отыскав
Долго-долго настраивал лютню,
Лёжа в гуще цветов и трав.
Наконец (случайно, конечно)
Шевельнулись верхушки кустов,
Звукоряд был давно готов,
И, следя за игрой облаков
Влад запел негромко и нежно:

«Странный сон во мне
Через ночь проплыл:
Заклубилась мгла над дорогою,
А вокруг стеной
Сомыкнулся лес,
Здесь, за много верст
От людских домов
Замахнулась ночь одиночеством...

Что свобода мне,
Коли дома нет?
Коли ночь в душе – что мне молодость?
И пошел я на свет,
Но в конце всех дорог
Лишь свеча была, трепетавшая
Среди мертвых трав тонким пламенем.

А и быть же мне
Той свечой во мгле,
Во плывущей мгле
Поздней осени!
А когда придет
Стужа звездная –
Вдруг огнем воссиять,
Да на тысячу верст
Свет пролить и уйти в небытие.»

Чуть померкли струнные краски –
Тихо хрустнул сучок за спиной.
Влад собрался рассказывать сказки
О любви странной деве лесной.
А она подошла незаметно
И сказала, не пряча глаз:
«Здравствуй, Влад. Спасибо, что спас
Моего братишку от смерти».
То, конечно, Марьяна была,
Кареглазая девушка-жрица.
Что косой темно-русой обвиться,
Словно поясом, дважды могла.

Она была – безмятежный закат,
Но в движеньях, как шпага, точна
Она любила легко танцевать,
Не замечая при этом похвал,
Она могла смеяться до слез
Счастливым смехом шутке простой,
И молча слушать вечерней зарёй
Воспоминанья седых стариков.
Она любила сплетать венки,
Упрямо спорить с братом своим,
Пучком крапивы ему грозить,
Но чтила Свод Законов лесных.
Она пришла – высока и сильна
В зеленом платье грубого льна,
Усевшись с Владом в густую траву,
Вздохнула: «И это ты пел наяву!
Я слышала годы за пару минут,
У нас только в сказках так люди поют!»
«О нет! – возразил он, – я слышал ваш хор,
В нем горе и гордость, в нем гнев и восторг,
Как все мы преступны, преследуя вас!»
Марьяна вскочила: «Постой, я сейчас,» –
И звала она: «Кхот, выходи,
Да воителя благодари.
Сам ведь знаешь: кабы не он,
Растерзали б тебя палачи,
Ну, я жду!» И с пустым колчаном,
В ладно сшитые шкуры одет,
«Столбик» нехотя вышел на свет.
Кхот:
Ну, что пристали? Зачем пристали?
Я не просил чтоб, меня спасали,
Нашли несчастного!
Марьяна:
Ах ты, герой! А ну извиняйся!
Кхот:
Рот закрой!

Влад едва уже мог не смеяться:
Разъяренная дева лесов
Залепила пощечину братцу,
Тот в чащобы – и был таков.
«Извини, – говорила Марьяна,
Трудно мне с ним. Родителей нет...»
«Извинить? Но ведь было бы странно
По-другому». – смутился поэт, –
«Я вам враг!» «Ах нет, дело не в этом;
Ты поёшь, а ведь вспомни-ка: здесь
Мы всегда доверяли поэтам,
Оттого, что в них звездное есть.
Просто брат мой в герои рвется,
Не боится ни смерти, ни ран,
Чтоб прославиться, как сестра,
Та, что к нам никогда не вернется.
Да, была у нас с Кхотом сестрица –
В ожерелье священный топаз!
Покрасивей меня, тоже жрица…
В л а д:
И погибла все тем же, у нас?
Марьяна:
Влад! Я тоже пою баллады,
Хоть не ровня они твоим,
Только знаешь? Поклясться надо,
Будь ты рыцарь иль пилигрим,
Руку дай! Поклянёмся вместе.
Ну, давай – солнцем, жизнью – скорей!
«Не откроем друг другу ни вести
Из враждебных своих лагерей"».
Они вспомнили старые были,
И, хороший закон отыскав,
Тут же клятву свою скрепили
Горьким соком священных трав.
Оглянулась Марьяна на запад –
Лес светился – огнистая медь –
И вздохнула: «Уж вечер... До завтра,
Ты ведь снова мне будешь петь?
Мы с тобою уйдем далёко,
Покажу зачарованный пруд…
Ай!» Она вдруг схватилась за щеку –
Груши дикие больно бьют.
«Ну, братан, – возопила она, –
Всё! Теперь между нами война!»
И ощерившись злобным псом,
Понеслась в кусты напролом.
Не хватало еще комедий!
Понеслась, о мести трубя.
Влад сквозь листья мальчишку заметил
В четырех шагах от себя.
Ишь ты, спрятался от погони!
Снова глаз блеснул озорной.
А потом протянулись ладони,
Полны спелой малины лесной,
Протянулись, и снова нету.
«Это мне?» Только фыркнул Кхот,
И обидно стало поэту,
Увидавшему в свой черед
Там, в кустах, лукавую жрицу:
И не думает даже злиться,
А, смеясь, малину жуёт.
Тут же сунула горсть орехов
Владу, будто бы невзначай,
И ушла вместе с братом. Лишь эхом
Прозвенело по лесу «прощай».
Ели старые сумерки копят
Со времен позабытых саг,
Эхом прежних вольных рапсодий
Вечерами скрипят их корни,
Изо мха выпуская мрак.
Слышишь? Месяц где-то восходит,
Перезревшие травы шумят,
Вот цветов ароматные гривы
Но средь них свой, заветный, счастливый,
Не отыщет по всей Природе
Тот, кто пламенем духа заклят,
Наживая врагов себе лютых
Оттого, что не жил, как люди,
Ты, отравленный жизнью, стих.
Уж теперь не вольная птица.
И в лесах тебе не забыться –
Ты скорей захлебнешься в них.
Если тропы избранных смелы,
Им изгнанье – достойный приют,
Так вперед же! Пусть струны – не стрелы,
Но от диких зверей сберегут.
Почитатели страшны скорее
Для того, кто душою крылат:
То ли золотом одарят,
То ли скорбным концом Орфея.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

По деревьям бегут потоки.
Мрак все гуще, все ближе гром.
На реке, в прибрежной осоке
Гордо Ольга стоит – руки в боки –
И любуется бурным дождем.
Дождь сечет лепестки медуницы,
В его тучах на всем пути
То и дело мигают зарницы,
А вода бурлит и кружится
И богиню грозит унести.
Дождь всё ткется завесою серой,
Вдруг раскат... Вздрогнул лес – то во мгле
Гром ударил в сосну на скале,
И волна укатилась в пещеры.
«Он! – вскричала Марьяна, ощеряясь,
Наш Священный карающий Гром!
Влад, бежим! Там, в Орлиной пещере,
Мы спасенье себе найдем».

Заскучавши идти во мраке,
Влад поймал руку жрицы: «Постой,
Объясни: Что лесные маги
Так пугают народ грозой?»
«Ты считаешь Марьяну слабой,
А от грома того чужаки
Только гибнут. Но, правда, я бы
Не пустила твоей руки,
Мы бы умерли вместе. Пошли
Что стоять в темноте да пыли».
В самом сердце скал, над ущельем,
Завершался ход из глубин,
Расширялся в пещеру-келью
И на узкий карниз выводил.
Странно было: молний страшиться –
И предстать перед лик небес.
Но здесь жили потомки птицы,
Чьим хозяином был Зевес.
У орлят прорезались перья,
«Есть» и «мало» был весь их язык,
А гнездо их хранило келью
От удара священной грозы.
Было видно из кельи далёко.
Справа грозно застыла скала.
Сотней лестниц, ходов и порогов
Жрица Влада сюда привела.
«Вот, – кивнула, – здесь много сена,
Отдыхай. Я за Кхотом пойду,
Впрочем, ну его... Эти стены
Не слыхали твоей кантилены,
Спой же мне, как тогда, про звезду.
Про свечу, то есть… Нет! Наверно,
Лучше ты о себе расскажи.
Влад:
Что тоскуешь ты, будто серна,
На которую точат ножи?
Успокойся. Я слышал недавно,
Что тебе равных в танце нет.
Протанцуй здесь неспешно и плавно,
Я сыграю тебе менуэт.
Это танец придворных балов,
Но придумал его народ.
Я хочу, чтобы ты танцевала
Под него как душа позовет...

И под грустный мотив менуэта
Закружилась она все быстрей.
Эту страстность цветущего лета,
Эту гибкость, наверное, где-то
Подсмотрела у диких зверей!
Расплетались венки соцветий
В волосах, лепестками летя,
Вдруг в пещеру как дунет ветер
Водяною пылью дождя!
И с последним отзвуком струн
Завершила Марьяна бал
Оглянулась: он, Влад, внимал
Ей с восторгом! «Ты льстишь мне, колдун!»
Так решила она, и тотчас
Попросила начать рассказ.
Влад:
Обо мне? Хм… Ну, что ответить?
Знаешь, кажется мне, что храня
Свою честь, собиратели сплетен
Знают жизнь мою лучше меня.
Вон и ты меня сразу признала –
Знать, судачат и в вашем дому.
Марьяна:
«Что» – я знаю, но этого мало,
Я хочу понять: «почему?»
Влад:
Ну, так это другое дело!
Видишь ли, в начале дорог
Степь мне много сказок напела,
А потом я был одинок.
Я искал законы в науке
Музыкального строя планет,
Я ловил тончайшие звуки
Нежных чувств – мне зевали в ответ.
Жизнь решила, что лучше – пляски.
И в трактирах, под звон стекла,
Я срывал с сильных мира маски,
Чтобы слава моя росла.
Нет, нет, вру! Не за этим… только
Я хотел угнетенным помочь.
Марьяна:
Прям как Ольга.
Влад:
       Какая Ольга?
Марьяна:
Ну она… Я ей вроде как дочь,
Она добрая.
Влад:
       Тоже жрица?
Марьяна:
Может быть… (со злостью) А что еще нам?!
Все мы жены – бескрылые птицы,
Все мы служим каким-то богам.
Влад:
Да… И всюду скитаясь с лютней,
Я узнал, как несхожи люди,
И их надо любить не деля
На обиженных и богатых,
На безбожников и прелатов,
Оттого, что так хочет Земля.
Надо петь правдиво и звучно,
Какова б не пришла пора,
Надо быть, как солнечный лучик –
Просто светом и частью добра.
А свои бесконечные грезы
Задержать, как дыханье в груди
Пока всех: гуннов, галлов, россов,
Белокурых, темноволосых
Не сведет на одном пути
Перед пропастью чувство братства,
И они захотят остаться,
Уцелеть и что-то спасти.
И они расшатают кладку
Всех твердынь, чтоб дышать вышиной,
И им будет так странно и сладко
Красоте отдаваться иной.
О, не танцами, не балладой
Станет музыка – зовом душ!
Опьяняющею наградой,
Словно ливень в великую сушь.
К тому времени жизнь изменит
Сотни раз свои колеи
И тогда, может, люди оценят
Настоящие песни мои.
Я не знаю. Заперты двери,
За которые тянется нить.
Ты, уж вижу, давно не веришь!
Так скажи: здесь можно курить?
Она молча кивнула, сплетая
Три косы (так ходят во храм)
И заколка ее золотая
Отскочила к его ногам
И вернулась к хозяйке мгновенно.
«Ты жонглер!» – рассмеялась она.
Кольца дыма ласкали стены
И, шепча что-то самозабвенно
Под рукой трепетала струна.
Косы жрицы до полу повисли,
Ей уже был не нужен ответ
Словно песни ритмичные, мысли
Проносились у ней в голове:

«Но какие глаза! И глядеть-то умеют
Так тепло, так печально, будто ранняя осень
А и страшная ж сила в них должно быть сокрыта
Коль их взгляд мимолетный – поцелуй прямо в сердце,
А под пристальным взглядом дух и вовсе захватит,
И от смерти спасет только даль голубая,
Что всегда этот взгляд на себя переводит ».

Но вдали, потеряв уже силу,
Гром промчался из дола в дол.
«Долг! – аукнулось, – Вспомни долг!»
И в смятенье Марьяна вскочила,
И взяла ее злость и гордость.
(Дождь, сбив ритм, бормотал, стихал)
Ей послышался собственный голос
Слишком звонкий: «Влад, хочешь в горы?
Там красивый такой перевал!»

Ах, как крепко сжимала сердце
Эта слишком близкая высь!
Эта гулкость мажорных терций
Покорив, звала заглядеться!
А вокруг облака паслись!
Но карниз становился все уже…
«Я забыла тебе сказать:
Видишь, там, где орлица кружит,
Есть уступчик, чтобы гадать.
Человека любое желанье
В жизни раз исполняется там.
Это наше с братаном знанье
Слишком рано открыли нам.
Были мы как щенята слепы,
И такая ответственность вдруг!
Кхот просил заколдованный лук
Ну, а я – чтобы взвиться в небо.
Влад:
И взвилась?
Мapьяна:
Да, спустя полгода,
Мне уже надоело ждать
Это небо было… свобода!
Да! Точнее нельзя сказать.
Я совсем чуть-чуть полетала,
А у Кхота лук до сих пор
Может сам подстрелить марала
И лисицу выгнать из нор
Влад:
Я пойду.
Марьяна:
       Куда? Ты не птица,
Не для нас то, что можно стрижу.
Я тебе помогу спуститься,
Я веревкой тебя обвяжу.
Зашуршала веревка из пеньки…
«Черт меня дернул лезть! Ну что ж,
Погадаем». А там, на ступеньке,
Можно только стоять, не шагнешь.
И следят молчаливые горы.
Влада бить начинала дрожь.
Сверху вдруг, надрывая горло,
Жрица крикнула: «Загадай,
Чтоб попасть обязательно в рай,
Потому, что сейчас умрешь!»
И над Владом с края плато
Наконечник копья навис.
«Может, скажешь хотя бы: за что?»
«Да, скажу! – обрушилось вниз, –
Ты – соглядатай, опасный нам,
Ты где-то видел в танце меня,
Тебе никто не мог рассказать,
И жаждут правды твои глаза.
Ты взглядом мне язык развязал!
Ты ищешь Древо, чтоб всех предать!»
Влад:
Врешь! Не предал я никого,
Но забыл, что земля пуста –
Нет людей, все – одно зверье!
Эй ты, дева, оставь копье,
Меня лучше убьет высота!
Mapьяна:
А веревка? О нет, не смей,
Ах!
       Она увидала кинжал
И опомнилась. Скоро с ней
Рядом Влад на карнизе стоял.
И его на месть соблазняя,
Жрица встала у самого края.
«Я свой долг не смогла исполнить,
Знать, баллады тому виной.
Ты меня можешь вырвать с корнем
Или сделать своей рабой...
Что? Убьешь, как последнего гада?
Влад:
Никого убивать не надо.
Взглянь-ка: солнце выходит из туч!
Яркий свет в самой гуще темного!
О, да воспойте ж кто-нибудь эту красоту!

Странным звуком откликнулись тучи,
Но со свистом ветер пронесся
И погнал их, дробя и муча.
Мрак исчез и сережка Влада
Серебром сверкнула на солнце,
И кивнул он синему небу
Оттого, что любил бездонность.
Вот тогда-то спросила дева:
«Кто ты? Царь? Или бог бессмертный?»
«Я? – и со смехом:
О нет, не бог!
Я – нежный вздох,
Поэт, скоморох,
И завсегдатай
Больших дорог.
Я в толпе замечаю красивые лица,
Я умею ловить оброненные взгляды,
Чтоб потом сохранить молчаливо и свято
Мириады портретов людей незнакомых.
Я – охотник за скальпами, сродни пиратам,
Я снимаю с прохожих их тайные мысли,
Я ищу средь народа прекрасные души.

Издавна замечали горы:
Если скрылись люди в Орлиной –
Ожидай их у леса скоро.
И они напрягали вершины,
И они устремляли до боли
Свои взгляды в сосновые гущи
Им понравились эти двое
Непонятно себя ведущих.
А в лесу отряхались листья,
Дождь в жару был так щедр со всеми,
Что грибам хотелось вылезти,
Да еще не настало время.
Taм, где ель бахрому спустила,
На развилке большого ствола
Птица черная дупла долбила,
А ведь дятлом совсем не была.
Вдруг она прервала работу
И сказала себе: «Так-так,
Поглядим: сюда движется кто-то
Дева наша, а он – чужак.
Узнаю горожан по крику –
Хоть воюют, хоть рвут чернику –
Не умеет таиться народ.
Оттого в разговоре этом
Разбираю я лишь ответы,
А вопросы мой слух не берет.
ОТВЕТЫ:
«Я не верил в лесные обманы,
Мне казалось: природа чиста,
Как дитя...»
«Что дальние страны?
Те же люди да суета
Эта жизнь. Но есть еще песни,
И для них остаются всегда
Мхи старинных домов и лестниц,
Все растущие города...
Пальмы, пинии и березы
Муэдзины, колокола.
Тайны, танцы, священные грозы!»
«Ты сама же потом спасла».
«..Нет.» «То, что не сбудется – жалко»

– Отчего, – вступает весталка, –
Ты не можешь понять, мой друг,
Что я даже врагам не вру?
Там, на Уступе туманном,
Твердая дарит рука
По одному всем желанью,
Но уж наверняка.
Каждый ребенок знает:
Горные духи не лгут,
Осень еще не истает –
Будет мечта твоя тут.
Только свято молчи о том,
Есть у нас о горах загадки
И сказанья... Но о площадке
Знаем мы лишь… теперь вчетвером.
Ведь пойми: если тайне – открыться,
Сколько новых царей родится,
Сколько гениев им под стать!
Ну, да ты умеешь молчать,
Не нуждаясь в плаще и гриме».

Ольга тихо летела за ними
И горел, как священный топаз,
Ее птичий внимательный глаз,
Ей хотелось чудить, веселиться…
И, забыв пред чужими страх,
Обнаружились странные лица
В бородатых от мха деревах.
Чей-то голос за поворотом:
«Далеко же вас занесло!»
А в кустах похрустывал кто-то…
Что мелькнуло? Макушка Кхота
Или вороново крыло?

Тут же даль оборвалась. «Ку-ку» –
Грустно голос промолвил птичий.
Улыбнувшись его языку,
Вспомнил Влад: «А у нас есть обычай
Кукованья считать за года –
Уповать на кукушкину жалость:
Ведь она-то знает всегда,
Сколько жить нам на свете осталось…
Ну-ка, сколько же мне? Раз! Два! Три.
Ой, повесят! И в свете зари
С королями уже не груб,
Закачается бедный мой труп».
Не боялась Марьяна смерти,
Но и шуток не понимала.
Покопавшись в холщовом конверте,
Золотой амулет достала.
«Он ничейный. Возьми его, Влад,
Духи леса тебя сохранят».
И, не слушая возражений,
Помахала прощально рукой.
«Мне пора». «Куда? Что с тобой?»
Но она опять повторила,
Поглядев необычно-строго:
«Я пойду. У меня там, в деревне
Подгорает молочная каша».
Что ее вдруг заставило скрыться?
Чей-то зов? Перед кем-то страх?
 Влад подумал, что там, в ветвях,
 Куковала совсем не птица...

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Много в жизни путей различных;
Лес – одна из жизненных сфер,
Он не жалует непривычных,
Что ему степняк, флибустьер?
Он чужих закружит у зоны
Опьяняющей мглы болот,
А потом, усталых и сонных,
Окончательно в глушь заведет.
Владу верилось: путь найдется,
На востоке ж скала видна.
Иль на юге? Но скрыла солнце
Непроглядная пелена...
В самой чаще сверкнула поляна.
Не на ней ли еще вчера
Нежным песням внимала Марьяна?
Но давнишний круг от костра,
Его не было там... И ели
С виду много древнее тех.
Изощренный слух менестреля
Уловил чье-то пенье и смех.
Завернув, чтоб не звякнула, лютню
В плащ, и верный нащупав кинжал,
Влад пошел узнать, что за люди
Или духи там правят бал.
Тихо-тихо по мягкой хвое
Крался он с кинжалом в руке.
Пенье кончилось. Спорили двое
На каком-то лесном языке.
Ощущая, как движутся соки,
Он прижался к стволу тесней,
Он увидел группу высоких
Бородатых смуглых людей.
Ближе, ближе… не минуть встречи…
Нет, проходят… Но в тот же миг
Влада сзади схватили за плечи,
Он ударил клинком, но не крик –
Удивленный голос раздался:
«Ты откуда, приятель, взялся?
Иль не веришь в сказки о нас?»
Владу руки назад заломили
И без лишних слов объявили:
Пристрелят, потому, что приказ.
Уже были вставлены стрелы,
Когда кто-то сказал: «Погляди,
У него талисман на груди
С нашим знаком. Странное дело!»
Все столпились, не веря вначале,
Поглядели и тут же узнали
Главной жрицы особый знак
Она выбрала друга! И путы
Разлетелись той же минутой.
«Брат, прости нас, – начал вожак, –
И поведай: какими судьбами
Оказался ты вместе с нами,
И какого племени знамя
Носишь в сердце и кличешься как?»
«Владом кличусь. Пою, играю,
А родился в одной из стран,
Как сказали мне – близ Дуная,
Кто же племенем я – не знаю,
Вероятно, немного цыган».
«Так ты Влад-менестрель? Тот самый? –
Верь: ты друг настоящий для нас,
Ты ходить будешь с нами во храмы –
Ведь ты нашего брата спас!»
И охотничья стая снова
Вкруг поэта свела хоровод.
«Ты споешь нам?» Но тут старшого
Прозвучало призывное слово:
«Время, братья! Дорога нас ждет!»

Влад:
Ах, дороги! Вольные судьбы!
Вы зовете меня скорей
За собою? Не обессудьте,
Ваша воля не станет моей
Вожак охотников:
Христиане ж тебя изгнали!
Ах, ну да, «возлюби врага»
Значит ты – за веру страдалец,
Иль отчизна тебе дорога?
Влад:
У меня ее нет. А берег,
Где я плачу… Что вам до него!
Но скажите о вашей вере
То, что можно, не больше того.
Вожак охотников:
Что ж… доверье – ее основа,
Справедливость – ее закон.
В нас пытливый дух звероловов,
Но мы – дети под сенью крон,
Нас деревья сзывают на вече,
От жестоких болезней лечат,
С нами музыку постигают
И детей воспитать помогают.
Ты согласен, что цель жизни в счастье?
А оно может быть только в стае,
В стае именно, а не в стаде,
Где убогие серые твари
Монотонно живут по приказу.
Вы ж запутались в собственных сетях,
Лицемерья законы люты.
Оттого, что там в странах – в семьях
Ваших – холод, непоняты люди!

С проклятьями лиходеям
Охотники подошли
Туда, где леса редеют –
К началу вражьей земли.
Каким-то чутьем от неба
Влад понял: до ночи прождать –
И хоть неприступна крепость,
В нее проникнет беда.
И будет похуже, чем схватка…
Он должен успеть вперед!
Его трясла лихорадка,
Вскормленная мглою болот.
Себя предчувствием муча,
В душе проклиная войну,
Он съехал бесшумно с кручи
В роскошную бузину.
Оврагом, на случай погони
Ступая в медвежий след,
Ушел он, так и не поняв:
Искали его или нет?
Но вновь дорога исчезла
Тогда с отчаянным злом
Он бросился напролом,
И словно по воле жезла
Волшебного, лес отступил,
И путник вздохнул невольно,
Увидев крест колокольни
И башни далекий шпиль.

Нужно было идти скорее.
Красноватые тихо серели
Облака. Через пару минут
Мост поднимут, ворота запрут,
А войдешь – мигом справа и слева
Полетят вопросы про Древо.
Что рассказывать будешь в ответ?
О грядущей беде свой бред?
Сколько было их всех? Два десятка!
Может, это и впрямь лихорадка?
Но почувствовал тут же: нет.
На пароль у моста часовой
Только вяло мотнул головой.
Взглянул Влад из ворот на площадь,
Да и замер: по ней ходил
Сам Хранитель Порядка (а проще –
Этот старый сыч – командир),
Ненавидящий люто, рьяно
Всех романтиков и смутьянов,
Баламутящих ясный мир.
Вот заметит сейчас у ворот,
Что порядок изгнанья нарушен,
И поэта бессмертную душу
Даже Гаймэ-князь не спасет.
Надо высчитать: взад-вперед,
Вот сейчас повернется спиной…
Через площадь! Пока он идет,
И укрыться там за стеной!
Тень мелькнула… Кто? Призрак? Вор?
Командир мой глаза протер,
Глянул за угол – никого.
Как-то сразу с лица побледнел,
Часового спросить хотел,
Но, подумав, решил молчать,
Плюнул лишь и ушел, бормоча.
А в той стенке под плетью вьюнка
Были ниши для каменных кукол,
Там поэт и скрывался, пока
Не придумал себе лучший угол
В колокольне, не знавшей замка.

Там он встретил ночь. Холодало.
А тревога всё больше росла.
Он поднялся из теплой залы
В самый верх, где колокола.
Ни звезды – только ветер рыщет,
Темнота ни единым огнем
Не мигнет… Спят во всех жилищах
Без предчувствий, здоровым сном.
А у бреда-то когти войлочны,
Захлестнет, да протащит волоком…

…Мои корабли сожгли
И угнали моих коней,
Мою лютню продали с рук
В магазине старых вещей,
Мои звезды закрыла мгла,
Позабыв, что туман мне мил,
Меня создали для нежных ласк,
А касались только плетьми
Но прочь, бред!
Это – ночь и степь,
И толпа… Кто идет впереди?
Ноги скованы… ржавая цепь…
И серебряный крест на груди,
А в руке – факел, бич теней,
Пробивающий ночь насквозь,
И не знает толпа: кто пред ней:
Арестант или властный вождь?

На башне пробило два,
И вскочил, заметался Влад.
Снизу так же шумела листва
Под волной ветряных рулад,
Но сквозь шорохи звук от ворот
Долетел – привычен и прост,
С этим скрипом подъемный мост
Вниз на ржавых цепях идет.
Половинка луны появилась
На разрыве двух облаков,
И в неверном свете зеленом
Пред воротами зашевелилось
Всё пространство… То – шли легионы
Непокорной царицы лесов.

И грянули колокола!
Сильней не слыхали люди.
Потом широко пошла
Молва о великом чуде,
Но какая бы там не молва –
Крепость все же осталась жива
Потому, что дружины Ольги
Испугались Христова звона,
И не сразу ворвались в ворота,
Отворенные тварью продажной.
Влад едва различал с колокольни
Выбегающих полусонных,
И когда поднялся весь город –
Бросил колокол, чтобы сражаться.
Все сцепились. «Палите их огнем!»
Крикнул Гаймэ из темноты,
И наткнувшись на Влада, обнял:
«Ты звонил?! Я знаю, что ты!»
Тут же их толпа разделила,
Заплясали везде факела…
Слава Богу, лесная сила
Устоять пред огнем не смогла.
Битва за город отошла.
И уж там-то мечи разгулялись,
Злость, хрипя, лилась через край,
Эти мстили за то, что попались,
Те – за жриц погубленных дрались,
За повешенного у храма
Вожака охотничьих стай…

Вражьи злые удары
Рука устала встречать,
Где же ты, князь мой старый?
Мой долг – тебя защищать.
Вот он! Бежать! но прицельно
Выстрелил скрытый лук,
И, падая с раной смертельной,
Князь выпустил меч из рук.
И Влад пожал эти руки
И, подняв дамасский клинок,
В бою искал себе муки
За то, что сберечь не смог.
И сил придала ему ярость,
И стало ничто не жаль
И смертью ольховые чары
Встречала гневная сталь.
Кто снова сразиться хочет?
Влад руку с мечом занес
И… глянул вдруг в карие очи
Сквозь дымку распущенных кос.

Всё повернулось вспять.
В каком-то отчаяном экстазе
Швырнул он оружье – наземь,
Чтоб никогда не поднять.
Лютню с плеча сдернул,
Стальной заглушая стук,
Аккорды окрасились черным
Под хваткой окровавленных рук,
Аккорды, что строили Фивы
И диких смиряли зверей,
Промчались могучим порывом,
Потрясшим всех, непокорной
Отчаянной мыслью своей.
Людей осенило, что они – люди,
Они не сражались больше,
Они слушали поэму отчаянья,
Безумный и божественный голос.

Простите всех! Развейте тьму,
Пока сердца стучат!
Ужель не слышен никому
За громом – тихий ад?
Ужель не видите в ночи
За блеском – рваных ран?
Остановитесь, палачи!
Сдержите океан!
Вы отыграетесь потом.
Я никому не брат –
Мне стать совсем легко – щитом,
И стрелы пусть летят…
Мне шепчут души: «Помоги!»
Сквозь зла лихой бурун
Я с вами, други и враги,
Покуда хватит струн!

Эта песнь пошатнула основы.
Неприкаянна и сильна,
Во глубинах сердец суровых
Золотая пела Струна.
Больше не было стай Дриады,
Больше не было христиан,
Просто Люди стояли рядом –
Неразрывный священный клан.
Но их было до боли мало,
И убогая рваная мгла
В час рассветный уже не скрывала
Окровавленные тела.
Город выжил, но рать погибла,
Вспоминали счастливцы потом:
Поутру вместо солнца выплыл
Шар багровый, и встал над холмом.
А лесные ушли восвояси
Все как есть, что больней всего.
(Лишь у тела великого князя
Пятерых не спасло колдовство).
А лесные скорей отступили,
Чтоб врагам не показывать ран,
Чтобы медленной смерти были
Закатать в молочный туман,
Схоронить, чтоб никто не проведал
В дебрях милой своей земли,
Чтоб враги даже тенью победы
Утешать короля не могли.

А дурные вести крылаты,
Скоро женщины в разных краях
Зарыдают, моля расплаты,
О мужьях да о сыновьях.
Завтра с Гаймэ простится крепость.
Отдадут последний салют,
И внутри погребальной кареты
В королевский дворец увезут.
Брат, конечно, оплачет брата,
А в душе, может быть, вздохнет
С облегченьем: больше не надо
Ревновать свою власть и почет.
И людская память оставит
Князя в тени серебряных ив,
Только Влад его в песнях восславит,
Если сам останется жив…

Влад исчез. Не допев, не доплакав.
Говорят – превратился в орла.
Но другие твердят, однако,
Что Дриада его унесла.
Третьи помнят, как, спев балладу,
Он упал без чувств на траву.
Кто-то вовсе молчит. Только надо
Уловить иную молву.
Тихо, шепотом говорили:
«Командира слова рассердили…
 Целил в лоб… В темноте не понять…»
Это все, что услышишь. Так камень,
Кем-то брошенный в воду, канет,
Отзовется тремя кругами,
И тиха озерная гладь…


ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
«Проснись, Орфей, ты живой?
Ну что обниматься с лютней!
Не спишь ведь! Оставь свои плутни,
Мне надо поговорить с тобой.
А странный ты паренек,
Похоже, не знаешь страху;
Найдут тебя – тут же на плаху –
А ты на опушке залег.
А ты ладно обделал дела!
Знаешь, те, кто остались живые
В церкви славят Деву Марию
За чудесные колокола.
Да ты жив?» И над бледным лицом
Граф Асмунд пытливо склонился
 (Граф сегодня с утра возвратился,
И, узнав о сраженьи ночном,
Сразу в лес поспешил пешком.
Он нашел менестреля сразу
Распростертым в траве под вязом.
 
Тот не двигался. Белая челка
Будто кем-то втоптана в грязь,
На виске, вскользь стрелой рассеченном,
Черной коркой кровь запеклась.
Больше не было видно крови,
Правда, лютня скрывала грудь.
У Асмунда в душе боролось
Милосердье с желанием пнуть.
Граф поспешно вытащил ножик,
Чтоб к губам... Неожиданно Влад
Лютню сбросив, вскочил, и тотчас
Пошатнувшись, схватился за вяз
И сказал, глядя в графскую рожу:
«Значит я и ворота... тоже
Им открыл? Ну что ж, очень рад!»
Асмунд
Ты что, отрекаться? Миленький!
Тебя там вчера все видели:
«Знакомства свел, набрался сил
Да за изгнанье отомстил».
Такой стоит трезвон!
Ах, мальчик! Да кто ж так делает,
Ты б хоть свои патлы белые
Убрал под капюшон.
Эй, куда! – завопил вдруг граф,
В три прыжка менестреля настигнув,
Он вцепился в драный рукав
 С мастерством таежного тигра:
«Не беги. Нам с тобой по пути.
Я искал тебя, чтоб спасти.
Сядем. Вот. Только где моя трубка?
В общем: песни дороже поступков,
И король согласился забыть
Всю твою неуемную прыть.
Хоть и в трауре будет двор –
Встретят ласково гостя из леса
Правда, вышла замуж принцесса –
Твоя «муза» и... прочий весь вздор.
Говорят: свет принцесиных глаз
Ты почтил особым безумьем –
Предложеньем. И чуть не умер,
Получив, понятно, отказ?

Влад (с несвойственным ему смирением)
Граф! Мой демон зла уничтожен.
Для меня оскорблений нет.
Я не выну меча из ножен,
Не нарушу данный обет.
Меня с честью петля затянет.
Королю ж передайте так:
Влад ученой болонкой не станет –
Он из рода бродячих дворняг.
Асмунд
Тише ты! Есть еще короли.
За границу? А? Дам тебе лошадь,
А пристанут, скажи – увели.
Вот таков мой план. Разве плох?
Влад
Нет. Но в нем же, небось, подвох?
Асмунд
Только, если ты – полный святоша
В общем, слушай: ваш командир
Вкруг ворот заговор состряпал,
Пять друзей твоих в его лапах
Перейдут завтра в лучший мир.
Влад
Граф... А если я покорюсь? Не спасут?
Асмунд
О, проще простого!
Я, конечно, замолвлю слово,
Чтоб тебя не томила, грусть.
Влад
И, конечно, не будет слов
Если я убегу, за границу?
Асмунд
Ну, мне надо же с чем-то явиться!
Либо ты, либо список голов.
Влад
Да уж, граф! и вопрос последний:
Для чего Вам комедия эта?
Вы могли ведь, не слушая бредни,
Затолкать меня просто в карету…
Нет, конечно, Вы правы: в пути
Добровольца приятней везти.
Ладно, граф! Разговор окончен.
Дайте мне только час в лесу,
А потом пред светлые очи
Я предстану и… этих спасу.
Асмунд
Ххы! Твой вид все начальство взбесит.
Ты кокетничать хочешь опять?
Да тебя без суда повесят,
И никто не придет спасать!
Влад(спокойно и вежливо)
Что? Меня Вы считаете трусом?
Асмунд
Нет, безумцем! Каков ты есть,
Да и кто ты мне?
Влад
Просто обуза.
Я вернусь, граф, не позже чем в шесть.

Он ушел под песенку в хвое
Красноперого королька
И походка была легка,
А Асмунд думал: да, мой воин
Погуляй на слово пока.
Ты ж так честен, так любишь свободу,
Хоть давно и недешево продан.

На ходу до ветвей упругих
Машинально касаясь рукой,
Влад пытался решить… но туго
Лишь вертелось в мозгу друг за другом
«очень глупо» и «вечный покой»
Отчего же ты, лес, стал враждебным?
Мне не нужен твой тайный храм,
Я проститься пришел… О дебри!
Передайте бескрайним степям,
Передайте реке Дунаю:
– Пусть простит да не попрекнет
Что дорогу свою обрываю,
Не добившись желанных высот...

...Впереди, где громадный бук
Неким древоискателем спилен
Брат с сестрою, обнявшись, застыли
А в руках у мальчика лук.
«Идет! Я стреляю, сестра?»
«Нет, Кхот, подожди, не пора…
Ах, запомни, прошу тебя, брат:
Все красивые речи – яд!»
Она вплотную к певцу подошла
Бесстрастно голос ее звучал,
Но тем страшнее были слова:
«Девушке нашего племени
Можно любить чужака
Но если он стал изменником –
Ее отдают волкам».
Руки жрицы мучительно сжались
Закричала, не в силах сдержаться:
«У меня сестра – героиня
Мы не зря о ней песни поем!
А мой прах разметут по пустыне!
Зарастет полынью мой дом!
Это ты все! Нечистая сила!
Ты, колдун! Ты, проклятье земли!
Чтоб тебя живьем погребли!
Ах, зачем я тебя не убила?»
Влад
Но… мы можем уехать в столицу
Марьяна
Для чего мне твои города!
Уходи. Древо в тайне хранится.
 Я его за жизнь не продам.
«Неужели? – послышался странный
мягкий голос – Эх ты, Марьяна!
Бессердечная, право, девица!
Ты пойми: он пришел проститься –
Ведь его из-за нас казнят!»
Так журча говорком негромко
Показалась на свет незнакомка
В милой шляпке, и весь наряд
По последней французской моде,
Хоть Париж и не близко, вроде.
Тонкий лик будто оспой изрыт
Просто такая особенная кожа. При желании могла становиться абсолютно чистой.


А манеры изысканно-хлестки
Так ведут себя часто подростки;
Но послушаем, что говорит:
«Мое солнцу открыто сердце
Я могу простить иноверца,
Коли он повелел всех прощать.
Кхот, голубчик, не надо лука –
Мы чудесно поймем друг друга,
Если стрелы не будут летать.
Предоставим же стрелы Амуру!
Кхот! Ну что ты глядишь так хмуро?
У меня до тебя приказ:
Принеси-ка мне Львиного Зева».
(Кхот, отдав честь, убегает)
Незнакомка (Владу)
«Кстати, как, не нашли вы Древо?
Нет? Ну, так найдете сейчас.
Вы все ищете дуб. Ха-ха!
По чащобам ломаете ноги
А Оно-то растет у дороги,
На виду. И зовется: оль-ха».
Марьяна:
Мама!!!
Незнакомка:
       Полно. Я в собственной песне
Что угодно делать вольна.
Я отдамся властям, вас – окрестят,
И закончатся миром война.
Влад:
О Дриада!
Ольга
Я Ольга, Оля.
А Уступом меня не жалей,
* Ей было ведомо всё. В кавычках - точная фраза Асмунда из третьей главы.
Ольга прочитала мысли Влада. Там, на Уступе, он загадал о скором окончании войны и теперь укорял себя за это.
Я тогда лишь по собственной воле
Исполняла желанья детей.
Я могла б колдованьем тела
Устоять не в одном бою,
Но я счастья народу хотела,
А в итоге – страданья даю.
Сия эра в любом народе
Не созрела, чтоб строить Приют.
Прежде, чем поклониться Природе,
Люди трижды ее сожгут.
Прежде, чем обняться всем миром,
Будут жить, всё круша да рубя,
Издеваться над слабым и сирым,
Проклинать друзей и себя.
Мне Бог не вернет мечту,
Но я молюсь всей своей болью
Я хотела доказать Христу,
Что рай возможен без Бога.
Я апостолов звала за собой,
Будучи фарисеем презренным.
Да моею ли тонкой рукой
Воздвигать мировые стены?
Кто я? Женщина! Убожество! Бессилье!
И долго б бушевала богиня,
Но Марьяна, привыкшая к сценам,
Поняла вдруг, что это – серьезно,
И заплакала, как ребенок.
И как будто лопнули струны:
Ольга, что-то шепча о детях,
Обняла несчастную жрицу
И сама залилась слезами.
Влад (осторожно)
Но ведь можно… войну по-другому
Завершить – перестать колдовать
 И под крышей мирного дома…
Ольга
Тихо-мирно свой век доживать?
Не могу, Влад! Вся жизнь моя – в этом!
Влад:
За детей – всю славу знамен?
Ни один Роланд или Хлодвиг
Не свершит этот дивный подвиг,
Подвиг Матери. Перед всем светом
Мой земной, тебе, Ольга, поклон.
Ольга (помолчав)
Ладно! Даже в жизни счастливой
С каждым могут случаться срывы
Ты, Марьяша, не плачь, а внимай:
Здесь тебе не достанется счастья,
Не поладишь и с новою властью,
Подыщи себе новый край.
Ты же, Влад, хоть как стриж свободен,
Все ж, надеюсь, девицу проводишь
До какой-нибудь дальней страны?
Влад:
От нужды, от несчастья даже
Я ее защищать готов,
Только пусть сама она скажет.
Ольга
Ничего. Сгодится без слов.
Марьяна:
Я...
Ольга
       Молчи. Значит, вместе пойдете,
В вечных странствия жизнь проведете,
Я вам Книгу великую дам,
Ее смыслом людей утешайте,
А придет пора – передайте
Сыновьям своим, дочерям...
В Книге той – Сокровенное Знанье,
Связь наук, искусств и племен,
Книга та любое страданье
Исцелит, не вгоняя в сон.
Знаю: будет такое столетье –
Человечество встанет в тупик.
Вот тогда должно оно встретить
Королеву Волшебных Книг.
Утешеньем она зовется,
Но сейчас ей на волю рано,
Берегите ж ее, как солнце,
Да прославит ваш род! Что, Марьяна?
Так ведь?
Влад:
       Ольга! Они не посмеют!
Ольга:
А вот это уже ни к чему.
В нашем мире чужих не жалеют,
Ты получишь только по шее
За меня. И пойдешь в тюрьму
Влад:
Но за что? Если все вы покорны...
Ольга:
Это музыка, ангел мой,
А в земле-то упрятаны корни;
Человеки в глуби своей – черны.
Вот в тебя кто метил стрелой?
Ладно, вылечим!
Влад:
       Что я медлю!
Я же должен идти для тех,
Пятерых!
Ольга:
       Уже поздно – петли
Совершили свой смертный грех.
…В ответ он только закрыл глаза,
Марьяна встала, чтоб утешать,
И боязливо к нему подошла,
Потом сказала, взглянув сквозь листы:
«Я вижу: брат мой сюда бежит,
Но что-то нету при нем травы».
И тут же ветра порыв донес
С недальней крепости бой часов.
Влад, вскочив, налетел на жрицу:
«Ты расслышала: пять или шесть?»
«Пять.» «Да что же это творится!
 Где ж у этого графа честь?»
Ольга:
Ах, оставь! Честь торговцу – в убыток,
Я прошу: не делай попыток
Возвратиться. Не делай, молю!
Граф не знает, на что решиться:
То ль продать тебя за границу,
То ль устроить тебе петлю.
Он тебя ненавидит за что-то,
Попадешься его причету,
И я чую: кончится тем,
Что тебя, мой прекрасный рыцарь,
Отдадут на суд инквизиции
За всю ересь твоих поэм.
Тебе нынче случай помог:
Граф-то твой психолог-любитель –
Не стерпел, чтоб еще разок
Не сказать всем: мол, поглядите,
Как я вижу все наперед.
Влад – восторженный тип, бестолковый,
Нужен мне, а я вот на слово
Отпускаю, и знаю: придет!
И ведь прав шпион разудалый!
Я тебе еще не сказала?
Был такой у Асмунда приказ:
Не спускать с Гаймэ-князя глаз
Видишь – брат-то боялся брата!
(появляется Кхот с охапкой трав)
Ольга (шепотом):
Ладно, мальчик пришел. Не надо.
(Кхоту, рассматривая травы)
 О, смотри! Мята! Зев! Зверобой!
Кот, откуда? Так быстро и смело!
Только что Марьяшка глядела:
Ты бежал совершенно пустой?
Кхот:
Я, Мама, собрал и спрятал здесь веник,
А сам бежал туда, где сирени,
Я помнил: там травы и гуще и злей
Но ты послала туда косарей.
Ольга:
Да. А эти отдельно засушим.
Вроде всё. Или... Влад, послушай,
Ты хотел мне помочь – так спой,
Услади каш кружок девичий,
Спой, дружок! Я сестру покличу,
Ей одна мечта – голос твой.
Потрепав оскорбленного Кхота,
Ольга крикнула в заросли что-то,
Вышла я. И замкнулся ряд.
Он, смотревший в упор, был мой Влад.
………………………………………
Наконец он на струны глянул,
Мы вокруг него собрались.
Не желая смущать Марьяну,
Я упорно смотрела вниз.
Вольно, властно аккорды взмыли
И прелюдия расцвела,
Я услышала нежность лилий,
Вдаль плывущие колокола
Бесконечность жизни и странствий,
Взлёт!.. и горькое «нет!» всему,
Но уже мерцаньем в пространстве
Трель открыла балладу,
Лютня стихла, голос готовя,
И…опять зазвенел хорал.
Вдруг, губу закусив до крови,
Он с отчаяньем струны прижал:
«Я чуть-чуть попозже спою».
Но дриада горестно взвыла:
Как же, как же я, дура, забыла!
Голос твой… погиб в том бою.
Он чуть слышно, одними губам ;
«Навсегда?» и жестокий ответ:
«Навсегда. Слишком грозное пламя
Ты призвал на себя, поэт».
«Нет! – вмешалась я – песни будут
Сердцем, струнами – но до дна
Ты сразишься с судьбой за чудо,
Ведь твой дух – Золотая Струна!»
«Что?» Он взглянул долго и странно,
Словно силясь что-то понять.
«Как зовут тебя?» «Анной».
Да, я буду, на лютне играть.
И закончил шуткой тоскливой:
«С каждым могут случаться срывы».

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Широко раскрыты ворота,
Гулок стук копыт по мосту,
Граф Асмунд в предвкушенье охоты
Выпускает стрелу в высоту.
Свора гончих танцует бурлески,
Всех резвее – любимый пес.
Граф Асмунд из последней поездки
Их в отдельной карете привез.
Он недавнее поле боя
Озирает (а псы – вдалеке),
И внимательною рукою
Держит сокола в клобучке.
Он не помнит сейчас ни про Влада,
Ни про траур… Да и вообще…
Ба! Тут женщина в черном плаще.
Запыхалась… Бежала! Ах!
«Чего ж тебе, лапочка, надо?
(А лапочка-то в жемчугах
Да шелках!) О, простите, мадам!
Ваш слуга граф Асмунд…
Ольга:
       Очень рада!
Я – княгиня Мария, и Вам
Знать меня пристало б получше,
Ведь мы в этом краю суровом
С вами вместе мечом и словом
Обращаем толпы заблудших.
Ничего не вспомнили? Зря!
Я – известного Вам монастыря…
Асмунд:
Аббатисса? Но…
Ольга:
       Да, я снова
Здесь, чтоб просветителем стать
Диких душ. И сорвать с них оковы,
Приведя под защиту Христа.
Асмунд:
Значит, был неправдой рассказ,
Что постигла Вас неудача,
Что беседы Вы бросили, плача,
Потому, что мятеж Вас потряс?
Ольга:
Это правда. Тогда я была
В превеликом горе: ведь чернью
Попиралось Христово ученье!
Я не ведала, в чем корень зла.
Но потом прояснился мой взор,
Я узнала о страшном гнете:
Вправду, дьявол во женской плоти
В этот край свои корни простер.
И когда был угадан источник.
Я нашла к нему хитростью путь.
Асмунд:
Как! Вы Древо нашли? Это точно?
Ольга:
Это точно, и в этом вся суть.
Для успеха в своем занятье
Мне пришлось надеть это платье
Светских дам...
Асмунд:
       Оно Вам к лицу.
Ольга:
Девять дней я гналась по следу,
Укрепляя веру в победу
Непрестанной молитвой Творцу.
Наконец счастливые вести
Стали мне наградой за труд:
Та, за кем я гналась, скрылась в ветвях
У ольхи. Она была ведьма,
Ведь дриады в дубах живут.
Та ольха не в бору, не в роще,
А (небось надорвали живот
Чертенята) Чего же проще!
У большой дороги растет.
Асмунд:
Вы, княгиня, уверены в этом?
Ольга:
О, ещё бы!
Асмунд:
       Тогда за мной!
Нам сейчас запрягут карету,
Вслед поскачут солдаты с пилой.
Ольга (с ужасом):
Что вы, граф! Невозможны пилы!
Это долго, а дьявол хитер,
Нет, давайте, как я уж решила:
Нужен резкий удар и топор.
Асмунд:
Хорошо, мы учтем всё, княгиня,
Вы замерзли? Ветер окреп…
А то угли в моем камине
Горячи, есть вино и хлеб.
Понимаю, что бедновато,
Но война! Гей! Туз, Клык, ко мне!
Вы не бойтесь, они – щенята,
Проходите, княгиня.
Ольга:
       О нет!
Мне совсем не мешает холод.
Бедновато! Хитры же Вы граф!
Ваша бедность-то в золоте ходит,
Самого короля перегнав.
Асмунд (польщенно):
Хе! Но где же, постойте малость,
Я встречал ваш насмешливый рот?
Ольга:
Рот? Не знаю. Я с вами встречалась
Во дворце на одном из пиров.
Вы тогда не со мной танцевали,
Были в обществе двух Амалий.
Асмунд:
Помню что-то…
Ольга:
И пела Джудит.
Асмунд:
Точно. Пела. И очень пошло.
Ольга:
Для меня это, к счастью, всё в прошлом,
Мне теперь уж к вам путь закрыт…
Асмунд:
А сознайтесь, княгиня, в приют
Привела Вас любовь, не иначе,
И не просто любовь – неудача,
От счастливой-то не бегут?
Ольга:
Что?! Не слышу!!!
Асмунд:
Вы так хороши!
Ольга (строго-укоризненно):
Граф! Пред нами великое дело,
О котором душа скорбела…
Асмунд:
Все устроим сейчас для души,
Но пойдемте в замок. Здесь сыро,
Я представлю Вам командира –
Презабавный субъект. Он давно
Здесь на службе. Медведь медведем,
Лыс, и, кстати, в Цезари метит,
Что, простите, ужасно смешно.
Впрочем, храбр, говорят даже, грозен,
Только музыку не выносит.
Жаль. Она на балах так мила!
Нет, поймите: споет кто – он в ярость!

Ольга с грацией рассмеялась
И Асмунду руку дала.
Крепость гордую полнили стоны,
Командир быть любезным не смог.
Глядя на (даже сквозь) иконы,
В кулаке сжимал образок.
У окошка, в стыдливом молчанье
Попивая китайский чай,
Ольга ловко не замечала
Над казненными птичьих стай.
А вороны махали крылами,
Красный гневный шар плыл во мглу.
И, танцуя, каминное пламя
Отражалось в холодном полу.
Опустело десертное блюдо,
И карету давно запрягли,
Но Асмунд все медлил, покуда
Красный шар не коснулся земли.
Вот тогда зашумели солдаты,
Отыскались тогда топоры,
И, скрипя через мост дощатый,
Поползла карета с горы.
Ольга, сидя с графом в карете,
Говорила о всем и о всех.
Колких шуток невольную резкость
Мелодичный скрадывал смех,
А глаза княгини, как звезды,
Серебрили беседы нить.
И не мог этой женщины возраст
Проницательный граф уловить.

Вот и прибыли: ехать тут мало,
И дорога совсем не плоха.
У обочины вправду стояла
Вся в узлах и наростах ольха.
А вокруг бронзовели дали
В ореоле закатных лучей,
А бойцы меж тем обсуждали,
С коя бока рубить ловчей.
Командир пробурчал: «Скорее!»
Он ни капли не верил в успех
Сколько Древ уж таких сгорели! –
Это будто волшебней всех!
И вонзились в ольху с размаху
Топоры под напором рук.
Улыбнулась княгиня, но бляху
На плаще пальцы стиснули вдруг.
Асмунд:
Вы бледны! Что случилось, княгиня?
Ольга:
Полно. Это в порядке вещей,
Ну, рубите же! Дьявол сгинет –
Станет легче душе моей.
Заработал металл равномерно,
Живоносные ткани рубя,
Зашаталась ольха и смертной
Болью выдала Ольга себя.
Как подрубленный ствол, повалилась она,
На земле успела сказать:
«К вам придет мой народ – завершилась война!»
И навек закрыла глаза.
Вмиг как будто бы засияла
У корней сухая трава,
И ольха тяжело упала
Поперек груди божества.
По пространству закатной поляны
Прокатился испуганный вскрик,
Взгляд Асмунда стал будто стеклянным
На один единственный миг.
Тут же он обуздал свои взгляды,
Только мысль не смог не сказать:
«Знали б мы что это – Дриада,
Разве б стали бы так! Если б знать!
Сговорились бы как-то с нею.»
Командир прервал его тут:
«Что ты, граф, все женщины – змеи,
Обязательно предадут!
А сейчас край навек покорен,
Больше силы нет у племен,
И не будут вести дурные
Растекаться из этих мест…»
Асмунд:
Ее звали Мария… Мария!
Надо будет поставить крест…
Командир:
Над язычницей? Нехристью пёсской?
Асмунд:
Христианка она душой! И Мария…
…Из лесу донесся
Голос жрицы гортанный, глухой:
«Нет, Ольгой звали Маму мою,
И я сама ее схороню,
А вы вернитеся в свой приют,
Я завтра к вам народ приведу.
Все завтра много смогут узнать,
А счас – домой! Ночь будет темна!»
Убедил их девичий голос,
И, оставив тут все как есть,
Поспешили в форпост свой гордый
Привезти долгожданную весть.
В ранних сумерках странный шорох
Непонятно откуда вступил,
Вдруг на желтый лиственный ворох
Натолкнулась одна из кобыл.
Только-только начался август –
Время зелени рощ и полей –
И кружились листы… Кто-то ахнул,
Листопад стал еще сильней.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
(с пояснениями издателя.)

Спозаранку плывут над краем
Благовестные колокола.
Гул большой толпы долетает –
То – Марьяна народ привела.
Перемены все ближе, ближе,
Дикарей ждет новая жизнь.
И, застигнуты осенью рыжей
В вышине тоскуют стрижи.

…Мы сидели на мертвом платане.
Мерно, будто бы в полусне,
Влад наигрывал медленный танец
На одной басовой струне.
День вставал красотою нежданной
В красно-охристом цвете листвы.
Я услышала тихое: «Анна,
А ведь с Нею не сестры вы!»
Я:
Да. Не выпала мне эта честь.
Я сейчас расскажу все, как есть.

…На этом месте временно обрывается связный сюжет романа. Остается загадкой: что именно сказала Анна Викторовна Владу. Во всяком случае, рукопись содержит четыре абсолютно противоположных варианта этой беседы. Так в одном варианте, после изложения Анной Викторовной теории Золотой Струны, Влад приходит в восхищение, в другом хвалит теорию, но сомневается – поймет ли народ эту мысль, в третьем – не понимает ничего, в четвертом – начинает бояться Анну Викторовну. Вообще, момент напряженности присутствует во всех вариантах. Это кажется вполне естественным, если это правда каким-то образом происходило. Во-первых, Анна Викторовна со своей теорией появляется в момент жестокого кризиса для Влада. Во-вторых, ее теория кажется мне притянутой за уши, хотя и достаточно красивой, а главное – сама Анна Викторовна, если она встретилась с Владом в своем обычном обличье и в своем сорокалетнем возрасте, вряд ли могла быть привлекательной для молодого человека двадцати лет, хотя Влад почему-то убеждает Анну Викторовну, что любит Марьяну только как сестру. Во всяком случае, все варианты это странной беседы заканчиваются одинаково – появлением Кхота, слышавшего разговор из-за куста и возмущенного тем, что жених его сестры вот уж два часа сидит на поваленном дереве с какой-то чужой женщиной и ведет задушевные беседы. Он бросает рябчика, которого подстрелил для похлебки и наводит лук на Влада.

Кхот:
Ты Влад-менестрель, очень ловок, гляжу я,
А ну, забирай свою дорогую,
Да в лес к нам не суйся теперь от греха.
Сестрица другого найдет жениха.
Влад:
Но сначала намнет тебе шею,
Чтоб куда не надо, не лез,
А потом мы исчезнем с нею
И оставим тебе весь твой лес.
Я:
Не знаю, на что ты обижен,
Они же Ольге клялись.
Кхот:(отчаянно засопев)
Вот вы ее и убили!
Друзья, понимаешь, нашлись!
Влад:
Тогда расскажи Марьяне
Всю «повесть наших сердец»,
Что выведал здесь, на поляне.
Кхот(сердито):
Еще чего! Кхот не подлец!
Влад:(с интересом)
А как же тогда?
Кхот: (не слушая его)
Ого!
Марьяха идет!
       И куда-то
Умчал с котелком щербатым,
Взяв рябчика своего.

Спустились шаги с косогора
И стихли подле ствола,
С величьем и скорбью гордой
Марьяна венок сняла
И Влада им увенчала,
Осенним венком дриад,
И в губы поцеловала
Без нежности, просто – обряд.
Глаза потупила книзу,
Но жестом звала вперед.
«Пойдем, менестрель, за книгой,
Пока не завален вход!»

Я помню: он встал послушно
С поваленного ствола,
Ко мне обернулся: «Послушай,
Какая мне мысль пришла!
Ты там, как трактат свой закончишь –
Не прячь его в дальний стол,
Найди менестреля такого,
Чтоб он под трактат подошел.
И дай ему прямо на сцене
Кустарный свой переплет.
И если он искренен в пенье –
Он сразу тебя поймет.
Поймет все сказания-были
Похожих и странных сердец…

…Вдвоем они уходили
И здесь был сказке конец.

А вернулись они с коробкой,
Деревянной, ценных пород.
И мы вместе ели похлебку,
Что состряпал из рябчика Кхот.
И, поев, дожидались срока,
Как туман прильнет к берегам,
Кхота звали с собой в дорогу,
Но он был, как всегда упрям.
Наконец в предвечерней сини
Различили одну звезду.
«Ты готов?» – Марьяна спросила.
Влад тряхнул головой: «Иду».
Кхот, сопя и вздыхая украдкой,
Протянул сестрице мешок.
Я спросила «Куда?» для порядку.
Мне ответили: «На восток».

Вот и все. Минутой позднее
Их большая дорога взяла.
И простерло над ними небо
Фиолетовые крыла.
Вот тогда, будто камень из пращи,
Чей-то вскрик пролетел и угас.
Я ждала, как он уходящий
Обернется в последний раз.
Обернулась Марьяна… Рукою
Помахала прощально. Она
Иногда мне снится такою:
В самой скорби просветлена.
А его я не помню. Как лишний,
Затерялся где-то мой Влад.
Лишь нестойкие русские листья
В сентябре мне о нем шелестят.
Так я знаю, что дальше было:
Память Гаймэ-князя почтив,
Посетили они могилу
В тени старых серебряных ив.
Крюк пришлось им сделать немалый –
Так в столицу их занесло.
Да она певца не признала:
Почитай, уж три года прошло.
Уж давно другие кумиры
Получают деньги за труд,
Что с того, что их слабые лиры
Менуэтами Влада живут?
«Гений»?, «изгнан»? Ах, как нелепо,
Да вам тут же скажет народ:
Это эпос, прекрасный эпос,
Что всегда и везде живет.
Никакого Влада не знаем,
Наша Родина без крамол!

…Но помечено ближним краем,
Королю приходит письмо.
И бумаг целы й ящик тяжелый,
В нервных строчках – зигзаги, крючки,
Полны самой едкой крамолы,
Злостной ереси и тоски.
Наш король среагировал сразу,
Приказав изловить сатану
И повесить на месте. Напрасно.
Влад давно покинул страну.

…Они шли глухим бездорожьем,
Забредали на хутора
Их встречали, как странников божьих
И давали приют до утра.
В ужин, чтобы молчком не наскучить
Начинала Марьяна сказ
И уж так говорила певуче,
Словно мать была всем зараз.
За столом становилось уютней
И ей радостно было самой,
Ее спутник играл на лютне,
Все считали, что он немой.

Так казалось порой и Марьяне,
Когда в зиму они одни
Шли в степях и снега сияли,
И метели шептали «Усни».
Но сменялись страны. Цвел вереск.
Они шли мимо башен и хат,
Прямо, прямо по нитке, как звери,
Пораженные бешенством, мчат.
Ближе к югу жить стало проще,
Перестал тревожить ночлег.
За игру любой перевозчик
Избавлял от пенистых рек.
За игру лаваш подавали.
Они шли мимо выжженных трав
И совсем по пескам. С караваном
К мусульманским купцам пристав.
А потом были джунгли и горы,
И однажды, сквозь утренний дым
Им открылся далекий город
Бело-розовый с золотым.
В бесконечном тумане плыли
Храмы, пагоды и дворцы,
Белый слон нюхал венчики лилий,
Сладко жмурясь с душистой пыльцы.
А вон там, на высокой башне
Каждый выступ розами ал,
Знать, веселым был день вчерашний,
Значит, праздник весь Город встречал.
Город Духа, Город вечных грез,
Город… – Влад вздохнул полной грудью.
«Индия! – нараспев произнес, –
Вот страна, где нас не осудят!»