МАТЬ

Она проснулась.
Как же всё-таки холодно, страшно, темно. И никак. И нигде не укрыться. От него. Беспощадного, злого. Пробирающего насквозь мороза. Даже под пуховым одеялом. Даже под мужниным пальто. Он везде достаёт. Он повсюду. Можно только… Можно только свернуться, как в детстве, калачиком и, обманув себя, забыться. И так спать. Не думая ни о чем. А когда спишь, то вроде не зябко. И есть тоже не хочется. И пить. Ведь можно поесть и во сне. Когда же он к ней придёт? Её мальчик, Алёша. Придёт, принесёт ей глоток. Ведь самой-то, самой-то нет сил. Подняться…

Как странно. Ей снова приснился кошмар. Будто они на пикнике за городом. До войны. Всей семьей. Она, муж Серёжа, свекровь и Алёша. И Белочка. Их красавица-болоночка Белка. Любимец семьи. Снова вместе. Пьют вино и жарят шашлык.
Как странно. Но во сне она отчетливо слышала запах. Тот самый давно позабытый запах, сводящий с ума. Запах чуть подгорелого мяса. В которое хочется впиться прямо сейчас. И рвать, и глотать, сколько хватит ей сил. Сколько сможет позволить ей время.
Так чего ж она ждет?!

Немедленно, словно очнувшись, она протягивает руку к костру, чтобы взять ближайший шампур… Но не может. Не может его ухватить. Кисти замерли. Кисти не слушаются. А пламя все выше. Она обжигается, вскрикивает и начинает звать на помощь. Но что за дело? Никто почему-то не спешит на выручку. Наоборот, все вокруг, кажется, только этого мига и ждали. Словно это именно то, что им всем и нужно. Они все смеются. Вот подходит Серёжа, снимает с огня шампур, проносит его прямо перед ее лицом и, дразня, поднимает вверх руку. Она вскакивает вся в слезах и пытается дотянуться. Но нет. Не достать. Сережа очень высокий. Она начинает прыгать, совсем как капризная девочка, и тогда свекровь, добрая Лёшина бабушка хватает её сзади за юбку и пытается притянуть к себе.
Боже, как страшно! Она пытается вырваться.

Мужу наскучило измываться. Ехидно улыбаясь, он отдаёт шампур сыну и, схватив ее за руки, заглядывает прямо в глаза. Но смотрит уже не по-доброму. Не лукаво. Зло смотрит. Лёша же в этот момент один за другим сдирает с прута самые вкусные и большие куски и жадно пытается разжевать. Точно так, как хотела она. Жир стекает по довольному лицу. Он жует. Жует остервенело. Но, так и не сумев разжевать, с отвращением выплёвывает на землю.
Как будто не нравится. Не нравится ему это  мясо. Как будто есть что-то вкусней. Наконец сын швыряет опостылевший шампур и направляется к ней, крепко удерживаемой мужем и бабушкой. Идет, странно вытянув руки. Длинные, будто у мертвеца. И кровавые зёрна раздавленного его ногой помидора растекаются по июньской траве. Господи… Да ведь он же и есть мертвец! Самый, что ни на есть. Настоящий. Бледный, с пустыми глазницами! С бездонным, оскалившимся ртом! Да ведь они же все…

Наконец она поняла. Всё. Самой последней своей клеточкой. Они все против неё. С самого начала. И им вовсе не нужно то мясо. Им нужна её плоть.

 - Ну, что ж ты, родная? – слышен над ухом чужой, бывший когда-то мужниным голос. - Ведь это ж всё для него. Всё ради его спасения. А ты… Ну, не упрямься. Ведь он… Он только хочет немного поесть. Да стой же! Не дергайся, детка. Отдай нам себя.

Бежать! Что есть мочи бежать!
Но ноги… Они не желают двигаться.

***
Она снова проснулась и, не открывая глаз, попыталась разжать слабый рот.
- Мама…
Тишина в ответ. Лишь свистит в оконных щелях промозглая вьюга. Да что же она говорит, в самом деле? Как могла позабыть, что мамы давно уже нет?
- Лёша…
Вот, теперь верно. Но опять нет ответа. А может? Может, ей это всё снова почудилось, а на самом деле она ничего не сказала? Подумала, а сказать позабыла?
- Лёша…
Нет, губы двигаются, это точно. Но голоса, кажется, нет. А, может? Может, его уже тоже нет, как и мамы? Нет, не может быть. Он просто ушёл. За водой. Или…
Да что это с ней? Куда же он мог уйти? Ведь он же… Он был где-то рядом…
- Ле-о-ша-а-а…

Глаза ее открылись. Сколько ж она проспала?
Усилием воли голова с трудом повернулась туда, где висели всегда ходики. Пол-шестого. Чего? Утра? Вечера? Не понять. К тому ж кругом мгла и окна зашторены. Погодите… Да ведь они же стоят! И как она только забыла! Они ведь давно стоят. Но что это снова? Что это снова за запах? Неужели, кошмар еще здесь?

- Ты меня звала, мамочка? – в полумраке, шаркая, к ней приблизилась тень, и растрескавшиеся губы ощутили долгожданную влагу.
- Что это, сына?
- Лёд с подоконника, мам. Ты попей. Там его много. Мам, а ты знаешь… Мне опять приснился тот сон, где папа…
- Ты же знаешь, папа на фронте, - жадно облизнулась она.
- Я знаю. Но он… Он мне сказал, что мы скоро…
- Не верь в это, родненький. Он и мне снится. И мне говорит… - на серой щеке появилась трещина морщины. - Правда, сынок, это только лишь сон. Не думай об этом, прошу. А сейчас… Сейчас надо за хлебом. За хлебом, сынок…

Она не покидает постели уже пятый день, сил не осталось совсем. Алёшка тоже очень плох, она это видит, хотя, слава богу, ещё кое-как передвигается. А она… Она совсем ослабела. Не может даже подняться. Не то, что бы встать.
Господи! Да чем же они виноваты? Чем виноват её сын? И за что они здесь умирают? За что? И где они все? Родина. Вождь. Где? Где???

Очередное прикосновение живительных капель вновь вернуло её к главному.
- Лёшечка, сын… Родненький… – сухой язык успел поймать в уголках рта тонкие струйки. – Всё… Иди… Плохо мне… За хлебом…
- Хорошо, мамочка. Не умирай. А где? А куда мне идти?
- Что? Ах, да… Там. В комнате. На серванте.  Карточки… Их возьми.
Вновь послышалось шарканье слабеньких ножек. Удаляющееся. Исчезающее. Вот и совсем пропало.

- Мама, мама! Я тут! - кто-то упорно трясёт её за плечо, пытаясь привести в чувство.
- А? Кто это?
- Куда идти, мам?
- Что? Ах, да… Там. На углу. Булочная. Где собор… Помнишь?
- Ага.
- На всё получи. Только не потеряй, сына. Прошу… - обессиленная голова снова упала на подушку.
- Я понял, мамочка. Не волнуйся. Я взрослый. Я скоро, - восьмилетний пацан, наклонившись, поцеловал холодную щеку и, понадёжней упрятав за пазуху бесценные карточки, направился к двери.

Однако путь за хлебом с самого начала стал для мальчугана настоящим испытанием. Едва он успел ступить за порог и сделать пару шагов, нога его тут же безвольно поехала и, потеряв опору, он начал заваливаться на спину. И только чудо уберегло его крошечный затылок от встречи с каменными ступенями. Левая рука, словно вскинутая в прощальном взмахе, в последний момент все же смогла зацепиться за перила. Так и не успев испугаться, мальчик с недоумением бросил взгляд под ноги.

Ах, вот оно что! Все дело в ступеньках. Которые, оказывается, совсем обледенели. Да так, что теперь и вовсе похожи не на ступеньки, а на ледяную, как в прошлом году, горку в соседнем дворе. Будто кто нарочно поливал их всю ночь из шланга водой. И будто специально хотел навредить. Да, подумал мальчик, ему, если честно, несказанно повезло! Ведь если бы не рука, если бы не эта счастливая случайность, он мог бы уже и не подняться. Никогда. Что ж, теперь... Теперь он будет внимательней. Не станет отвлекаться по сторонам и, цепко держась за перила, постарается не слишком отклоняться вперёд или назад. Чтобы снова не потерять равновесие.

Вот так, теперь хорошо. Первый пролёт позади. Но вот незадача - судьба готовит новое испытание. Теперь воняет. Воняет везде. И воняет невыносимо. Даже несмотря на то, что сквозь разбитые стёкла по площадке гуляет декабрьский ветер. Откуда ж он взялся? Этот мерзкий, тошнотный запах? Ведь он, правда, повсюду.

Нет, это непереносимо, он не сможет так долго дышать. Как в том общественном туалете на стадионе, где в июле смотрели футбол. И когда он так и не решился спустить штаны, а лишь с ужасом смотрел в кишащую личинками смрадную дыру. Но тогда, по счастью, рядом был папа. А теперь… Он вспомнил все подробности, даже резь в глазах, и готовый вывернуться желудок сам собой содрогнулся, а на языке ощутилась противная горькая желчь. Но поскольку расставаться желудку было попросту не с чем, первый же позыв оказался последним. Это и спасло его от неминуемого падения.

Прячась от зловония в воротник, почти не видя оттого ничего вокруг, мальчик осторожно присел и, проведя ладонью, пощупал под ногами. Варежка тут же намокла, и когда он поднес ее к лицу, то понял, в чём дело. Воняло от этой студёной горы. И поливали тут, похоже, не водой, а самым настоящим поносом, который еще не застыл. Но почему? Но зачем? И кто здесь всё это сделал? Неужели, враги? Добрались???

Ответа, конечно, он не знал. Не мог знать. И никогда бы даже не догадался. Ведь на самом деле ему предстояло спускаться по человеческим экскрементам, вырвавшимся на свет из прорванной день назад канализации. По-прежнему оставаясь в очень опасном положении. В том самом положении, когда несмотря на все усилия и удерживаемое равновесие, его может с легкостью стошнить, и он точно грохнется вниз.

Однако на этот раз к нему было проявлено большее, чем прежде, милосердие. Ну, вот, слава богу, ещё этаж позади. Стоп! А это что ещё такое? Алёша споткнулся, и из слабой груди непроизвольно вырвался крик. Нет, не крик, вопль ужаса. Прямо на него из-под кучи мусора смотрели чьи-то острые ступни. Совершенно голые и синие. Жуткие ступни… мертвеца. Мальчик еще крепче сжал пальцами поручень и теперь уже намеренно крикнул снова, сильнее и громче с надеждой, что кто-нибудь да услышит. Но в ответ так никто не отозвался.
Да где же вы все? Где? Где? – заорал он в истерике. Почему никто не выходит?
А может? Может, здесь вообще никого не осталось? Кроме него и мамы? - съёжилось у него внутри. - И этого трупа?

Алёшу затрясло. Позабыв о хлебе и обо всём, что только было на свете, кроме поджидавшего внизу покойника, отчаянно цепляясь за перила и мокрые бугры, он стал неистово карабкаться наверх. Лишь бы скорее покинуть страшное место. И только, добравшись до квартиры, смог, тяжело дыша, остановиться. Нет, ни за что. Ни за что он больше не пойдёт туда. Никогда. А вдруг мертвяк его схватит? Уж лучше тогда сидеть дома. Лучше тогда умереть с голоду. Чем попасться к нему.

Дрожащая от страха рука толкнула родную дверь, и он вновь оказался в прихожей. Но что это там, на полу? Он пригляделся. Возле кровати, как в коконе, без движения лежала закутанная в одеяло мать. Так похожая на мумию, что он видел когда-то в музее. Видимо, услышав его крики на лестнице, она попыталась встать и прийти на помощь, но потеряла силы. И, так и не поднявшись, в беспамятстве рухнула вниз.

- Мамочка… Милая… - схватился за тряпки, стараясь приподнять мать, сын. Но родное тело не слушалось. Он попробовал снова, упираясь ногами в остатки паркета. Ещё раз. Но, как ни пытался, так и не смог сдвинуть её даже и на десяток сантиметров. Он был слишком слаб, слишком истощён для подобного. И после очередной неудачной попытки, поняв это, от осознания собственного бессилия заплакал.

Он лежал рядом на полу и, уткнувшись лицом в безразличную шерсть одеяла, безудержно рыдал, не в силах что-либо сделать. Ни с собой, ни с обездвиженной матерью. Только сейчас, видя её, чувствуя её слабое дыхание, он наконец понял, от кого на самом деле зависит жизнь этого самого близкого ему человека.

Он приподнялся и вытер слёзы.
- Я сейчас, мамочка...
Ведь он уже, правда, взрослый и сильный. И ни один мертвец в мире не заставить его отступить. Не сможет его испугать.

***
Первое, что он увидел, выйдя из подъезда – это яркий, мгновенно ослепивший его солнечный свет, который, отражаясь от снега, не стесняясь, нагло и яростно бил прямо в глаза. Вытерпеть такое после сумрака парадной было невозможно, и потому ему пришлось, зажмурившись и загородившись рукой, постоять какое-то время на месте. Чтобы привыкнуть.
Родную улицу было не узнать. Казалось, теперь это был вовсе не улица, а заброшенное, развороченное снарядами и бомбами кладбище. Нет, люди, конечно, попадались, но они уже больше не походили на привычных его взгляду жизнерадостных людей. Это были привидения.
С трудом передвигая неслушающиеся ноги, он видел, как они брели по никем не расчищаемой мостовой в одном направлении. И этот путь был за едой. Скорбный, единственно возможный путь обречённых на голодную смерть существ был похож на фантастическое и зловещее действо. Происходящее вовсе не здесь, у него перед глазами, а где-то там, далеко. В придуманной кем-то очень страшной сказке.

Но это, конечно, была никакая ни сказка. К сожаленью для него и для них, это не было ни миражом, ни выдумкой, ни болезненным бредом неведомого художника. А являлось самой, что ни на есть, настоящей воцарившейся с некоторых пор упрямой блокадной действительностью.
Несмотря на яркое солнце, всё вокруг было тёмным и мрачным. Серые, покрытые гарью дома выглядели заброшенными и отвратительно зияли глазницами выбитых при обстреле окон. У стен кучами валялись разбросанные взрывами мешки с песком и без, нелепо повылезавшие из-под снега обломки и другой многочисленный мусор. Дорог, в общепринятом понимании, больше не существовало. А там, где они находились раньше, всё было занесено посеревшими от каменной крошки и копоти испещрёнными робкими тропками сугробами.

Транспорт также отсутствовал. Лишь на углу, словно диковинный предмет далёкой и забытой жизни, стоял, как огромный таракан, разметав заиндевелые «усы», брошенный на произвол судьбы предателем-водителем троллейбус. И трупы… Будто рассыпанные чьей-то небрежной рукой подсолнечные семечки, вокруг одиноко чернели не преданные земле человеческие трупы.
Освоившись на свету, маленький человечек тронулся вслед за внезапно появившейся закутанной в серую шинель фигурой. Прохожий шёл медленно, сгорбившись и прижав к груди руки, и аккуратно переставляя безгалошие валенки. Не оглядываясь. Не смотря по сторонам. Уперев пустой взгляд единственно лишь себе под ноги. По всему было видно, больше всего на свете он сейчас боится одного. Упасть. Потому что, случись с ним подобное, сам он уже не поднимется никогда. А поскольку помощи ожидать неоткуда, безуспешно промучившись пару минут, он так и останется замерзать прямо на улице. И первый же, кто наткнётся на него по пути, сразу поймёт, что упал тот недавно. А потому, несмотря на собственную слабость, во что бы то ни стало постарается перевернуть его на спину. Но совсем не для того, чтобы спасти беднягу, а для того, чтобы боязливо озираясь, как можно скорее обшарить в поисках карточек его карманы.

И сомнений нет, незнакомец их обнаружит. И возможно, на радостях, если останутся силы, даже позаимствует ещё столь ценимые в эту суровую пору валенки. Но он не будет в обиде на незнакомца. Ведь, что скрывать, на его месте, если бы у него был такой выбор, он поступил бы также.

Однако, конечно, в первые минуты ему будет тяжело и даже очень жалко. Особенно жалко тех, кто в надежде остался ожидать его, своего избавителя, дома. Но, как и всё остальное, и это чувство через какое-то время пройдёт. И медленно сантиметр за сантиметром холод, начиная с лодыжек, будет неумолимо завоёвывать сдавшееся на милость зимы тело дальше. Пока, наконец, с какого-то момента он и вовсе не перестанет ощущать его морозного покалыванья. И тогда, навсегда отрешившись от подлой действительности, он снова вспомнит прожитую жизнь со всеми её радостями и огорчениями, каждый отдельный бесценный и милый фрагмент. Вспомнит и то, что даже и не думал когда-либо вспомнить. Запах материнской груди. Вкус её молока. И первый осознанный взгляд его ангельских серых глазёнок. И немного. Да, пожалуй, совсем немного пожалеет о несбывшемся.

Но и этот волшебный миг, к сожаленью, продлится недолго. Через час, в последний раз представив лицо счастливой и живой ещё мамы, он улыбнётся и, радуясь скорой встрече с ней, примет долгожданные объятия смерти. А потом обворованный и непохороненный, словно презираемая всеми дохлая крыса, ещё долго будет валяться на знакомой с детства и любимой им улице. До весны его заботливым ковром укроет от злобного мира вьюга. А после, когда сойдёт снег и оттаявшая плоть начнёт разлагаться, всё, что останется после ворон, вместе с десятками тысяч тел остальных будет сожжёно в печах на бывшем кирпичном заводе. И память о нём навсегда исчезнет в небытии.

Всё это мальчик внезапно увидел так явственно, словно бы вереница ужасных мыслей пронеслась не в голове у прохожего, а перед его, Алёшиными, глазами. К тому же, будто очередное напоминание о смерти, впереди прямо поперёк тропинки, по которой он двигался вслед за шинелью, вновь возникли торчащие из-под тряпья ступни. Хозяин их, разумеется, был уже давно мёртв и теперь явно мешал своими конечностями проходу. Но никто, по всей видимости, так ни разу и не попытался сдвинуть его с пути. Определённо, он лежал именно там, где его сумела нагнать смерть. Да, этот мёртвый был слишком тяжёл для живых, и примёрз, судя по всему, к земле так основательно, что сдвинуть его теперь можно было разве что с помощью трактора. Но тракторов поблизости не наблюдалось. Трактористы тоже отсутствовали - наверное, давили где-то гусеницами врага. И потому идущие, для которых покойный своими пустыми карманами не представлял уже никакого интереса, особо не церемонились. И предпочитали его просто перешагнуть.

Единственным, кто, пожалуй, оставался ещё к нему небезразличным и участливым, была вездесущая позёмка. Откровенно говоря, после того, как исчезли убиравшие снег дворники, делать ей стало абсолютно нечего. И дабы избавиться от скуки и меланхоличного настроения, она аккуратно, не требуя от усопшего взамен никакой благодарности, слой за слоем припорашивала его со всех сторон уютным беленьким одеяльцем. Пряча не столько от равнодушных людей, сколько от безжалостных крылатых мародёров.

На этот раз, когда мальчик приблизился, босой не вызвал у него ни жути, ни удивления. Наоборот, его появление теперь представилось ему вполне будничным. Не останавливаясь ни на мгновенье, малыш так же, как и шедший впереди, понося почём зря в сердцах неудобно «разлёгшегося» гражданина, без каких-либо особенных угрызений переступил через него, словно через какое-нибудь бревно. Единственное, о чём он всё-таки подумал, проходя мимо, так это о том, что уж его-то крошечные ботиночки навряд ли смогут заинтересовать кого-либо, окажись он на месте бедняги. Так что, если он и умрёт прямо тут, на улице, его голые ступни не будут, даже если очень захотят того сами, подло пугать проходящих.
В этот момент под ногой у него шелестнуло, и он заметил, что наступил на какой-то листок. Нагибаться на всякий случай не стал, а по-девчачьи присел, и к радости, даже не качнувшись, без труда подобрал бумажку. Листок был необычный и странный, весь исписанный ровными и красивыми буквами. И хотя читать Алёша ещё не умел, маленький мозг почему-то вдруг безошибочно понял, о чём могли говорить ему строгие, незнакомого шрифта слова. В стройных, отпечатанных в типографии строчках ощущалось твёрдое и даваемое кем-то очень сильным обещание обеспечить его едой, водой и теплом при условии, что он…

Что? Что он должен был сделать за это? И кому? Куда надлежало снести требуемое, чтобы получить всё взамен? На эти вопросы, разумеется, ответа узнать он не мог, но выкинуть листок не решился. А, аккуратно свернув его вчетверо, на всякий случай бережно засунул в карман. Показать маме.

Меж тем человек в  шинели, шедший впереди, куда-то исчез, и двигаться теперь предстояло одному. Надо заметить, делать это с каждым шагом становилось всё труднее, и всякое следующее движение с непривычки отдавалось в слабеньких ногах тупой беспощадной болью. Да и сама дорога, казалось, будет бесконечна, и Алёша вдруг не на шутку испугался того, что может быть, отвлёкшись на листок, и вовсе повернул не в ту сторону?
Однако поскольку подобное представлялось слишком уж неправдоподным, да и незнакомец, незнакомец, он мог поклясться всем, чем угодно, всегда шёл впереди, поворачивать вспять мальчуган не стал. И действительно метров через двадцать чуть в стороне от тропинки он увидел то, что так внезапно потерял. Серевшую сгорбленную спину. Но уже в снегу.
Но как? Когда? Не может быть…

Бледный лоб покрылся россыпью мелкого пота. Ведь только что… Только что тот был… Ещё жив.
Тело мальчика ослабло, он пошатнулся и, потеряв равновесие, словно подрубленный, стал медленно заваливаться на спину.

Сколько он пролежал, определить было невозможно. Однако главное, что он понял, когда открыл глаза, это то, что по крайней мере видит облака. А значит… Значит жив и должен во что бы то ни стало подняться.

Перевернувшись на живот, он кое-как подогнул под себя ноги и, что есть силы уперевшись коленями и ладонями о землю, встал на четвереньки и поднял взгляд. В просвете домов его встретили упрятанные в мешковину заветные соборные купола.

***
У булочной, как всегда, было людно. То и дело кто-то входил или выходил, и тяжёлая дверь с торжествующим грохотом отмечала очередного добравшегося до неё счастливца. Пошатываясь, мальчик кое-как доковылял до соседнего с ней здания и остановился. Сев на кирпичное крыльцо, он на секунду прикрыл веки. Боль в ногах стала совсем нестерпимой – надо было немного передохнуть.

Очнулся он от скрипа шагов. Мимо, крепко прижимая к груди завёрнутые в тряпку горбухи, испуганно озираясь по сторонам, быстро семенила одетая в полушубок женщина. Появление её, так неистово торопящейся, в обстановке всеобщей вялости было настолько странным, что мальчуган не без любопытства проводил незнакомку взглядом, пока та не скрылась, до самого угла. Но неестественной выглядела не только поспешность, с какою растрёпанная женщина пыталась как можно быстрее покинуть окрестности магазина, а весь её облик в целом. Лицо не выражало, как ожидал Алёша, ни радости, ни восторга, ни даже тени счастья от обладания полученным только сокровищем. Наоборот, вид её был настолько серьёзен и сосредоточен, что со стороны легко могло показаться, будто она только и ждёт, что кто-нибудь набросится и отнимет у неё с таким трудом добытую спасительную пайку.

Однако Алёше подобный необоснованный испуг показался нелепым и даже, можно сказать, не по-взрослому глупым. Потому как вокруг абсолютно никто не проявлял, да и в принципе не мог испытывать к этой женщине никакой злобы или агрессии. Более того, никто из проходящих вообще не обращал на неё никакого, хотя бы даже случайного своего внимания. И был занят лишь единственно собой.

Он ещё раз с удивлением посмотрел туда, где за поворотом исчезла чуднАя фигура и, возвращая взгляд, на противоположной стороне улицы заметил старуху, несмотря на пронизывающий холод сидевшую прямо в снегу. Прислонившись спиной к стене и вытянув ноги, старуха безумно глядела на церковь и медленно и самозабвенно крестилась.

Верующие для Алёши были в диковинку да и крестящихся-то, на самом деле, он видел не так уж и часто. Поэтому, немного поразмыслив, он решил-таки, хоть и было немного боязно, но страсть как любопытно, подойти поближе и поглазеть на религиозную бабку. В конце концов, подумал мальчик, до булочной-то он уж дошёл и теперь она от него точно никуда не денется.
Осторожно приблизившись к женщине, Алёша поздоровался. Но старуха на приветствие его не ответила и, более того, даже не повернула к нему голову. Все так же, не отрывая взгляда от куполов, она по-прежнему продолжала что-то бормотать. По всему было видно, что даже пристальный интерес со стороны её совершенно не беспокоит. Видимо, она действительно ничего не замечала и, находясь в каком-то безудержном и ей одной понятном экстазе, всё продолжала смотреть на обёрнутый в кусок мещковины православный крест. Глаза её были мертвы и выражали лишь обречённость. Но именно этот взгляд, догадался мальчик, и привлёк его к ней, потому что он был ему знаком. И он узнал его. Потому что точно так смотрела на него бедная Белочка, которую три недели назад мама с грустью вручила пришедшему к ним с мешком толстяку. Зачем она это сделала, Алёша не понимал, но зато после этого целых несколько дней он с жадностью наслаждался вкусом жирной армейской тушёнки. И даже когда та закончилась, продолжал ещё иногда облизывать манящие бока блестящей и хранившей её некогда банки.

Да, сомнений быть не могло. Тот самый взгляд. Взгляд прощания и прощения.
Алёша легонько дотронулся до плеча.
- Вы… Здесь нельзя, бабушка. Вы замёрзнете.
На этот раз старуха вздрогнула и, отведя тусклый взор от куполов, неожиданно посмотрела на него. Нет, сквозь него. Так пронзительно, словно хотела этим взглядом добраться до самого его маленького сердца. Иссохшая рука ее с усилием поднялась навстречу.
- Господи… - зашевелились синие губы, - очисти грехи наша… Прости беззакония наша… Посети и исцели немощи наша…
- Бабушка, что с вами?
Но она его уже снова не слышала и только, воздев глаза к небу, отрешённо перекрестила.
- Господи… Помилуй раба божия…

Алёше стало жутко. Не по себе. По всему было видно, у старухи не осталось никого и она сумасшедшая, и очевидно нарочно пришла к этому месту, чтобы встретить голодную смерть. Но самое гнусное, никому, кроме него, не было до безумицы никакого дела. Она всем была не нужна. Потому как для всех них давно была уже трупом. Очередным напоминанием о том, что может произойти с человеком, которому не повезло.
«Зачем она молится, бога же нет? - подумал потрясённый мальчуган, оставляя женщину, - Ведь если б он был, то помог бы. Уж этой-то точно помог».
Но ответ не услышал. И чем дальше он отходил, тем сильнее овладевало им новое, расползающееся по измучившейся душе незнакомое чувство безысходности.

Ну, вот и долгожданная дверь. Он потянул на себя и шагнул внутрь.
Обстановка предстала такой же, как и всегда. Прилавки, продавцы, посетители. Правда, людей было значительно меньше, чем раньше, лица их были мрачны, да и расплачивались они не деньгами, а карточками, но зато, несмотря на всё это, вокруг по-прежнему слышался аромат. Щекочущий ноздри неповторимый запах хлеба.
Погрузившись в сладостный дурман, Алёша пристроился в конец очереди и, позабыв об усталости, с жадностью принялся наблюдать. Вот подходит к прилавку пожилой мужчина. Трясущейся от волнения рукой отдаёт грузной женщине в фартуке бумажки и терпеливо ждёт, пока та, наколов их на штырь, будет отрезать ему, сверяясь с весами, очередные несколько дней ненужной воюющей стране жизни. Получил, буркнул «спасибо» и уже торопится. Да, именно торопится. Но зачем? И откуда вдруг силы? Ну, конечно же, домой, глупый мальчик. Ведь там его давно ждёт голодная замерзающая семья. И если он не поспешит, то, возможно, и не успеет вовсе.

А теперь пора девушки. Она тоже достаёт завёрнутое в платок своё, протягивает продавщице и, получив взамен несколько ломтей, тут же пытается откусить от одного хоть кусочек. Но неожиданно останавливается (видимо, стало совестно кушать при всех) и, отойдя от прилавка на пару шагов, украдкой вгрызается снова. Обратно же надо дойти!
А вот и бабулька…

И вдруг, ни с того, ни с сего, едва седая получила норму и направилась прочь, на неё набрасывается стоявший позади мальчуган. Чуть постарше его, лет десяти, он одним движением вырывает у бабки всё, что было в руках и стремглав летит к выходу. Старуха орёт. Воришка уже у двери. Но вдруг та внезапно распахивается, и беглец, не успев среагировать, попадает прямиком в объятья зачем-то вернувшегося дядьки. Так-то вот! Тот не дурак, сразу понял, в чём дело. И, схватив сорванца за шиворот, несмотря на отчаянное сопротивление, изо всех сил пытается удержать его в помещении. Вот подоспела и девушка. Подбежала, размахивая клюкой, ограбленная. Секундного замешательства нет и следа, и ещё несколько человек кидаются бдительному гражданину на выручку. Шум, гам, возня. Кто-то падает. Кто-то наотмашь бьёт сверху. Кто-то вырвал кусок и, обезумев от счастья, жадно запихивает мякиш за щеку. Мелькают руки. Доносится брань. Люди словно озверели. Проходит ещё мгновенье, и… всё кончено. Всё.

Исцарапанный пацан, захлёбываясь слезами, корчится на полу. Голосит, ползая на коленях, старуха. Кто-то, прячась в тугой воротник, доглатывает случайно доставшиеся корки. Но хлеба. Хлеба-то как такового у старухи и нет! Его больше не существует! А всё, что осталось от пайки – лишь разбросанные на полу тонущие в грязи десятки и сотни крошек.
Продавщица молча смотрит то на мальчугана, то на женщину. Она знает, такое случается чуть ли не каждый день. Но взамен выдать ничто пострадавшей не сможет. Не имеет на то никакого права. Ведь, если дашь лишнего ей, значит потом кто-то не получит своего, законного. Спасёшь эту старуху, значит, помрёт другая. Хотя, впрочем, какая теперь разница. Все они скоро помрут. Но прецедент, тем не менее, создавать не следует.
Кошмарная сцена, что говорить. Но, откровенно говоря, на месте этой карги она бы была осмотрительней. Ведь теперь. Теперь помочь ей не в силах никто.

Раскрыв рот, Алёша стоял и, прижавшись к стене, дрожал от озноба. Его тело колотило так, что скрипели зубы, ибо увиденное здесь только что было ужаснее, чем все посиневшие мертвецы с их ступнями вместе взятые. Потому что теперь он знал самую жуткую и единственную на этой земле истину. Всю свою жизнь он находился и всегда будет находиться среди хищников. Хладнокровных и беспощадных хищников, которые – он даже не мог себе и представить - всего минуту назад казались обычными добрыми горожанами. И может быть, даже его соседями.

Но как жестоко, как глупо он, оказывается, ошибался! Как доверчив и наивен он был! Не предупреждённый о владычествующем во взрослом мире зле ни отцом, ни даже собственной матерью! А ведь даже здесь, в этом святом и, как он думал, безопасном для всех них месте, лёгко и в одно мгновение у любого, кто слабее, могут отобрать единственное и последнее, что ещё способно помочь выкарабкаться. И никто, ни единая душа на свете даже не попытается защитить несчастного от ожидающих лишь подходящего случая, чтоб напасть, прятающихся под личиной «товарищей» коварных хищников.

Лёгкий толчок в бок вернул его к действительности.
- Давай, хлопчик, не спи, - как ни в чём ни бывало, захрипел кто-то старческим голосом, тыкая его пальцем, - Давай. Очередь ведь.
- Сейчас, - ещё сильнее вжался в стену мальчуган и повернул голову к говорившему.
В лицо ему, осклабившись, дышала вонью противная стервячья морда.
Собрав последние остатки мужества, Алёша медленно полез за пазуху и… Нет! Не может быть!!! Там… Там не было… Ничего!!!

Вмиг пропали и боль, и усталость, и только страх, студёный цепенящий страх, чьи холодные пальцы безжалостно сжали желудок, не покинул его.
Нет! Всё ещё не хотела умирать надежда. Не правда! Может, он не заметил? Ещё раз. За пазухой. В штанах. За пазухой...
Ничего.
Кроме свёрнутой жёлтой листовки в карманах у него не было ничего.
В остервенении он сорвал с себя пальтишко, начал бешено трясти, но проклятые бумажки так и не выпали.
- Ну что, молодой человек? Долго плясать-то будем??? – бросила ему теперь совсем недобрая обладательница фартука. – Что? Дома забыл?
- Я…
«Потерял…», – пронеслось в голове, и, попятившись от «хищников», не помня себя то ужаса, он кинулся к выходу.
«Но где же? Где??? - тараня дверь, вспоминал на ходу Алёша. – Может, там? Когда лежал? У шинели?»

***
Глаза открылись так внезапно, что она даже не сразу сообразила, что лежит на полу. Отсчёт времени давно потерял былой смысл, но она почему-то знала: в забытьи так она провалялась не меньше нескольких часов. И в квартире до сих пор одна - сын ещё не вернулся.

«Но где же он? – недоумённо дёрнулись брови, – может, случилось с ним что?»
Она попыталась найти в полумраке ходики, но тут же с досадой снова прикрыла глаза. Чёрт, да когда же она привыкнет, что те давно уж мертвы.
«Так ведь и богу душу отдашь. Не дождёшься».

- А зачем? – послышался вдруг вкрадчивый ласковый голос. - Зачем отдавать кому-то свою драгоценную душу?
- Да я это так… - машинально ответила женщина и вдруг осеклась. – Кто здесь? А?
Испуганное эхо её голоса потонуло в пространстве комнаты, но ответа на вопрос не последовало. Однако, странное дело, она вдруг почувствовала, что теперь уже не одна. И - вот, чудо! - внутри не стало больше былой обречённости. И даже боль, постоянно ноющая боль перестала её беспокоить.
- Кто здесь? – настойчиво повторила она, уже немного твёрже, и приподнялась на локте.
- Друг, - ответили ей, и где-то рядом, показалось,  вскрикнула половица. - Искренний и бескорыстный. Друг.
- Я… Должно быть… Схожу с ума, - забормотали в бреду её губы, - и слава богу.
Локоть пополз, она повалилась на спину, но на этот раз ей не позволили отключиться.
- Нет, милая, вы в порядке и, более того, будете жить ещё долго и счастливо, - вновь коснулся ушей участливый голос, но эха после сказанных слов она не услышала. – И кстати, вам ли не знать, что богу до вас нет сейчас никакого дела.

Усилием воли лежащая согнула ноги в коленях и - просто невероятно! - те поддались. Подтянув их к телу, она без усилий, чуть помогая руками, сумела привстать.
Во рту вдруг стало непривычно влажно и хорошо, как после крепкого чаю, и она облизнулась. Да, и губы. Губы, ещё недавно казавшиеся ей такими чужими, неожиданно вдруг снова ожили и стали такими же, как и прежде. Полными, тёплыми, нежными.

- Значит, друг… - задумчиво протянула она, всё ещё не веря в происходящее, и сощурив глаза, осмотрелась. – Но ведь у меня не осталось друзей. У меня даже нет теперь мужа. Только вот сын…
- Знаю, знаю, - словно не замечая её волнения, продолжал разговор невидимка, - который был послан за хлебом, чтобы продлить ваши дни. Но ведь это же самообман! Всего лишь очередная пытка! Не понимаю. Неужели, вы до их пор ещё не желаете смерти? Надеетесь жить? Вы, жалкие потуги которых оттянуть неизбежное давно потеряли всякую логику и совершенно бессмысленны? Вы, которых бросили здесь умирать не случайно. Не случайно, понимаете? Да, вы. Вы все. Весь ваш город. За высокомерие. За спесь. За то, что послужили колыбелью безбожникам. За то, что до сих пор о себе много думаете. За то, что не преклонили перед Ним колен. Что отвернулись от Него. Предали. Потеряли всякую веру. Разве это так непонятно???
- О чём это вы? Я не совсем... Вы слышите! Эй! Нас скоро освободят! Вот увидите! Ну? Отвечайте! Ну, где же вы, трус!
- Ну да, года через два. И то, когда появится чисто военная необходимость. И когда на самом деле спасать уже будет некого, - тихо прошипели в ответ.
От такой неслыханной клеветы, честное слово, бросило бы в жар любого советского человека, и она почувствовала давно не бывалый прилив. Не давая чувству остыть, в одночасье осмелевшая от нахлынувшего вдруг порыва, мать попыталась шагнуть к занавеске, чтоб раскрыть её и узреть личину подлого предателя, испепелить и, может, даже уничтожить его всей силой своей священной ненависти… Но, не пройдя и метра, споткнулась. На сей раз, вопреки воле, ноги отказались слушаться, и, потеряв контроль над телом, несостоявшаяся героиня с грохотом повалилась на пол.
- Ну, ну, ну. Осторожнее. Успех ведь всегда так обманчив. И никогда не следует слишком торопиться в выводах, - оценил её порыв собеседник, и тупая боль в животе тут же вернулась на место.
- Вы… Сволочь. Изменник. Я вас… Ненавижу, – еле выдавило из себя скорчившееся у кровати существо. – Жаль, у меня нет оружия. А то бы я вас сама… Лично…
- Да? А я, признаться, не думал, что вот так, без суда, достоин смерти. А ведь она, знаете, пришла вовсе не за мной, а за вами. Ах, если б вы только знали, чего мне это стоило. Чего мне только стоило уговорить её зайти хотя бы этажом ниже, - продолжал гипнотически наставлять голос, - ведь вы же умная женщина и должны понимать… Что все эти ваши лозунги про свободу и братство – лишь сотрясание воздуха. И никто. Слышите, никто. Никто даже не собирается помогать ни вам, ни вашему сыну. Ни ваш пресловутый вождь. Ни его народная армия. Никто, понимаете? А кстати, знаете что? Да нет. Ну, откуда ж вы, в самом-то деле, можете знать. Так вот. Ваш мальчик. Ваш Лёша. Он тоже, можно сказать, вас предал.
- Что с ним? – подняв голову, умоляюще вскрикнула мать, и в темноте стало отчётливо видно, как блеснули в её глазах слёзы. - Если только знаете. Ради всего святого. Скажите. Всё отдам.
- Святость… Ну, что ж, похвально, похвально. Правда, думаю, вам никогда не удастся понять смысла этого слова, - рассудили после паузы. - Но мне нравится, что вы не вспоминаете уже хотя бы Его. Потому что даже Он, понимаете? Даже Он не в состоянии помочь ни вам, ни кому-либо ещё в этом призрачном городе. Потому что никто. Ничто не интересует его так, как собственная так нуждающаяся в поклонении персона. Никто, понимаете? И поэтому вы… Вы все должны надеяться только на себя. На себя и ни на кого больше. Что же касается меня, то я могу лишь помочь вам поверить в свои силы. Узнать своё истинное «я». Кстати, знаете, с женщинами у меня всегда складывались особенно доверительные отношения. Итак, - речь его начала приобретать ритмичность метронома, - закройте... Закройте глаза и постарайтесь мысленно перенесись к вашей булочной. Вот так, хорошо. Вы видите…

И она, действительно, увидела. Всё. До последней. До самой маленькой детальки. Знакомое низенькое здание. Бредущих полуживых людей. Застывшую у стены скрестившую руки старуху. Но Алёши. Алёши там не было нигде. Где же он? Где?
- Идите тропой, в направлении к дому, - подсказывал, предугадывая вопрос, голос, - вот так. А теперь...
А, вот и он, маленький, увидела она впереди ползающую по земле родную фигурку.
- Лёшечка… - простёрла в пустоту ладони мать, - сынок. Что ты здесь делаешь? В снегу? Почему не идёшь ко мне? Милый…
- Потому что, - внезапно оборвал видение голос, - потому что потерял все ваши карточки и теперь просто боится возвращаться назад.
- Потерял? Но как? Как это могло произойти? - глаза женщины в ужасе распахнулись, и она вновь ощутила во рту нестерпимую сухость. - Ведь это же… Это же смерть.
- Да, дорогая моя. К сожаленью, бывает и так. Теряют. Крадут. Вы ведь сами прекрасно все знаете. В вашем мире нельзя доверять никому. Старуху ведь видели? Представляете, только что ещё была жива. А теперь, несмотря на то, что молилась, уже того. Не хотелось, конечно, вас так сразу расстраивать. Но теперь из-за этой мальчишеской глупости вам не протянуть и недели. И собаки у вас больше нет. И клей из книг весь давно повыпотрошили. Правда, как говорится, не бывает выхода только из гроба, и всегда, всегда можно найти решение, но…
- Что? О чём это вы? – очнулась она. – Ведь он же не виноват. Это я. Это я его посылала. Умоляю. Что же нам делать? Скажите!
- Конечно, не виноват, - съязвил незнакомец, - потерял, и всё тут. По-те-рял, - протянул он ещё раз это страшное слово, - и никакими мольбами здесь уже не поможешь. Так что придётся вам, дорогая моя, теперь очень крепко подумать, что делать дальше, если хотите пожить. Самой, понимаете? Самой решить. Кому из вас двоих выжить. И за себя. И за него. Ведь вы, на самом деле, такая молодая и ещё сможете родить себе сына. Великого, светлого, самого сильного из всех сыновей. После этой ужасной войны. Через несколько лет. Когда снова станете здоровой и привлекательной. Обещаю, я сам позабочусь об этом. И всё будет именно так, как я вам сказал.

Мать молчала.
- Ну, ладно, патриотка моя, на этом довольно. Всё, что я мог, я уже для вас сделал. И теперь, как ни прискорбно, должен покинуть ваше гостеприимное жильё. Ведь меня ещё ждут сотни таких же, как вы, несчастных жителей города. И каждому из них в эту самую и, возможно, последнюю их минуту тоже требуется чей-нибудь добрый совет. Так что, прощайте. И прошу вас, подумайте ещё раз над тем, что сегодня услышали от меня. Подумайте. И поверьте, мне будет очень, очень жаль, если я вас навсегда потеряю…

***
Вконец измученный и обессиленный, с трудом удерживая непослушное равновесие, Алёша, как больной котёнок, на четвереньках вполз в прихожую и, даже не закрыв за собой дверь, тут же повалился на пол. Но нет! Лежать нельзя! Ни в коем случае! Иначе…
«Кажется, я оставил её не здесь», - подумал вдруг мальчик, обнаружив белеющий силуэт не там, где видел в последний раз перед выходом. Хотя, может, мелькнуло сразу же следом, это действительно только кажется.

Да, но зачем он вообще обо всём этом думает? Зачем тратит свои драгоценные силы? И какая в принципе разница, где он её оставил? Главное сейчас, это добраться до неё, не потеряв сознания. Доползти. Во что бы то ни стало. Чтобы, свернувшись, прижаться к её неподвижному, закутанному в одеяло самому дорогому на свете телу. И заснуть. На этот раз заснуть навсегда. Вместе с ней.

Дождалась ли она? Жива ли? Его дорогая, ненаглядная мама? Ведь он отсутствовал дома так долго. И зачем он вообще согласился идти? Да притом ещё и один? Когда можно было пойти вместе с нею? Да, вместе с ней. Упросить. Настоять. Помочь ей подняться. Заставить. А-а-а… Ну, почему это не пришло ему в голову раньше? Тогда, когда ещё было не поздно? Почему? Почему??? Ведь теперь…

А что теперь? Теперь они у разбитого корыта. Из-за него. Из-за его дурацкой оплошности. Да ещё без малейшего понятия о том, что делать дальше. Без единой, пусть даже призрачной надежды. Без всякого шанса. Обречённые. Брошенные. Забытые. Так может? Может всё, что произошло, свершилось не просто так? И он не просто так, не случайно потерял злополучные карточки? А всё давно решено? Предначертано? И просто кто-то не хочет, чтобы они продолжали жить? Но коли так, значит, если б даже он и вернулся домой вместе с хлебом, ничто бы не изменилось? И они всё равно бы не выжили?

Так стоило ли тогда вообще куда-то ходить? Стоило ли мучиться, рисковать? Если сама судьба отвернулась от них, бросив безжалостно, как слепых щенков, подыхать от голода и занялась спасением кого-то другого. Если ничто не может им помочь, и никто не придёт на выручку, как ни зови. Если всё, что он увидел сегодня, всё, что пережил – не что иное, как последняя, прощальная её гримаса?

Наконец он дополз до неё. Судя по тому, что тело было теплым, мама оставалась ещё жива, но осознание этого почему-то не вызвало у него радости. Что он ей скажет, когда, очнувшись, она спросит о хлебе? Что пришёл ни с чем? Что потерял последнее, что могло спасти их от смерти? Нет, лучше бы она не дождалась. Лучше бы уже скончалась прямо здесь, на холодном полу. Чем узнала, кто на самом деле поставил последнюю точку в их жизни. Её собственный, плоть от плоти любимый сыночек.

- Мамочка, - прижимаясь к впалой груди, дрожащим от переполнявших чувств шёпотом выдавил мальчик. – Мамочка, ты спишь?
- Нет, сынок. Наконец-то… Пришёл…
- Мама…
- Не надо, - чуть слышно оборвала она его, - я знаю. Всё знаю.
- Мамочка, миленькая… Я не хотел. Меня обокрали.
- Обокрали??? Но кто?
- Там, в булочной. Мальчишки. Когда выходил. Набросились сзади. Отняли. Отняли всё.
Не открывая глаз, женщина приподняла руку, чтобы сын смог подлезть под неё, и одинокая слеза поползла по щеке.
- Не бойся. Всё хорошо. Обними меня. Крепче.
- Мамочка, прости меня. Я не хотел. Я ведь, правда…
Они лежали, обнявшись и пытаясь согреть друг друга. Мальчик всхлипывал, а она молчала. Иногда он останавливался и с надеждой устремлял виноватый взгляд на родное тускнеющее лицо. Но безмолвные веки не отворялись. Она не хотела смотреть в глаза своему сыну. Своему маленькому человечку, который её обманул…

***
Она обжигается, вскрикивает и начинает звать на помощь. Но что за дело? Никто почему-то не спешит на выручку. Наоборот, все вокруг, кажется, только этого мига и ждали. Словно это именно то, что им всем и нужно. Они все смеются. Вот подходит Серёжа, снимает с огня шампур, проносит его прямо перед ее лицом и, дразня, поднимает вверх руку. Она вскакивает вся в слезах и пытается дотянуться. Но нет. Не достать. Сережа очень высокий. Она начинает прыгать, совсем как капризная девочка, и тогда свекровь, добрая Лёшина бабушка, хватает её сзади за юбку и пытается притянуть к себе.

«Вы все должны надеяться только на себя. На себя. И ни на кого больше…»

Мужу наскучило измываться. Ехидно улыбаясь, он отдаёт шампур сыну и, схватив ее за руки, заглядывает прямо в глаза. Но смотрит уже не по-доброму. Не лукаво. Зло смотрит. Лёша же в этот момент один за другим сдирает с прута самые вкусные и большие куски. Жир стекает по довольному лицу, он жует, жует остервенело, но, так и не сумев разжевать, с отвращением выплёвывает мясо на землю.

«И собаки у вас больше нет. И казеин из книг весь давно повыпотрошили. Правда, как говорится, не бывает выхода только из гроба…»

Как будто не нравится. Не нравится ему это  мясо. Как будто есть что-то вкусней. Наконец сын швыряет опостылевший шампур прочь и направляется к ней, крепко удерживаемой мужем и бабушкой. Идет, странно вытянув руки. Длинные, будто у мертвеца. И кровавые зёрна раздавленного детской ногой помидора растекаются по июньской траве. Господи… Да ведь он же и есть мертвец! Самый, что ни на есть, настоящий! Бледный, с пустыми глазницами! С бездонным, оскалившимся ртом! Да ведь они же все…

«Так что придётся вам, дорогая моя, теперь очень крепко подумать, что делать дальше, если хотите пожить. Самой, понимаете? Решить. Кому из вас двоих выжить. И за себя. И за него. Ведь вы, на самом деле, такая молодая и ещё сможете родить себе сына…»

Наконец она поняла. Всё. Самой последней своей клеточкой. Наконец она поняла. Всё. Самой последней своей клеточкой. Они все против неё. С самого начала. И им вовсе не нужно то мясо. Им нужна её плоть.

«И прошу вас, подумайте ещё раз над тем, что сегодня услышали от меня. Подумайте. И поверьте, мне будет очень, очень жаль, если я вас навсегда потеряю…»

Бежать! Что есть мочи бежать!
Но ноги… Они не желают двигаться.

Она проснулась. Как же всё-таки холодно, жутко, как мёртво. И нигде не укрыться от пробирающего до самых костей беспощадного злого мороза. Даже под одеялом. Даже лёжа в обнимку с сыном. И как же хочется есть…
Она поняла. Наконец, она поняла, что должна будет сделать. Прямо сейчас. Не откладывая. Пока ещё есть хоть какие-то силы. И пока ещё работает мозг. Ведь она, и вправду, ещё молодая. И ещё сумеет родить. Когда-нибудь. Когда кончится эта война. И когда она найдёт себе нового, вернувшегося из ада живым, мужчину. А вдвоём. Вдвоём им не выжить. Не протянуть пару дней. Ведь шансов нет. Никаких. И даже если она пожертвует собой, один он всё равно не справится. Не выползет. Так кто же тогда будет продолжать их род? Кто понесёт о ней память? Кто??? Нет. Подобной потери она допустить не может. Нельзя так исчезнуть бесследно.

Дрожащая рука медленной змеёй скользнула вокруг горла мальчика.
Вот он. Перед ней. Их спаситель. Далёких, не родившихся ещё поколений. Забрав жизнь которого, она - лишь инструмент для её продления - сохранит их для будущих дней. И только так закончит его и свои мучения. Только так… Только так… Только так…