Маленькая Пролетарская Трагедия

    Тяжело переставляя ноги, кроша щебёнку подошвами могучих, заляпанных раствором кирзачей, Филимонов подходил к родному дому, уже давно переставшему быть кровом, гнездом и очагом... Ничего хорошего его там не ждало.
   Младшенький, Евсей, чалился на Северном Урале, старшенький, Пахом -- прижился переводчиком у самалийских пиратов, имел долю с каждого борта и домой не торопился, только присылал исправно по сто долларов на Новый Год и День Ребёнка... Защитить отца они не могли.
   А жена Любаша... Даааа, женааааа...
   Филимонов глубоко и хрипло, на разрыв бронхов, вздохнул.
   Месяц назад в подсобку заглянул прораб Петрович. Ни слова не говоря, Петрович выставил на стол пузырь прозрачной, положил солёный огурец и потупил глаза.
--  Что,  кризис? -- спросил Филимонов обречённо, плеща в майонезные баночки по 250 привычных.
--  Он, проклятый. Сворачиваем стройку. Филимонов, ты бетонщик от Бога, но прости, брат -- в бессрочный.....
   Так Филимонов стал безработным. И до того не светозарная семейная жизнь его превратилась в ад кромешный и темень безысходную. И не ходить бы в это логово теперь --  да как не пойдёшь, только себе же хуже сделаешь.
   Филимонов задрал голову и отыскал свои окна и лоджию на шестнадцатом этаже. Свет горел.
  "Трындец" --  тускло и уныло подумал Филимонов.
  ... Вечера после бесплодных скитаний в поисках заработка проходили одинаковые, как  бритые  новобранцы в бане, страшно, неразличимо, с пугающей неизвестностью -- то ли в грудину получишь, то ли кашу отберут, то ли ваще на передок...
   Жена Любаша давно исчерпала весь словарный запас, и так невеликий, изматерилась вволю, покрыла жёстко и Филимонова, и родню его, и лары, и пенаты. Третий день она молчала, только азартно и упоенно красила толстые корявые ногти на ногах в ядовитый красный цвет, лак вонял, на левом мизинце вступал в реакцию с грибком и дымился...
  Пищи в этом доме Филимонов уже не получал, телевизор был ему запрещён, книг и газет  сроду не водилось.
   А ещё Филимонов страдал от воздержания. Он страшно, истерично хотел секса. Очень хотел. Организм, расстроенный невзгодами и стрессами требовал продолжить свой,  пусть и крайне неудачный, род. Но и тут Любаша была непреклонна, раз недобытчик --  соси хрен.
   Сама она нашла выход в лице, а точнее -- в конце соседа Лёвушки. Это было существо тихое, доброе, доктор биологии и безотказный до неприличия. Любаша просто приходила к нему, как на процедуры, и Лёвушка, отложив научные труды -- старался. Любашу он не любил, просто очень боялся. Филимонов думал как-то набить лицо интеллигенту, уже и в дверь соседа позвонил, но услышав :
-- Да-да, простите, извольте, только тапочки...ах, да куда ж они... --  плюнул и вернулся к себе.
   ... Посидев в темной кухне, не решаясь даже порыскать по углам в поисках корки, Филимонов на цыпочках направился в "залу-гостинную-столовую-спальню". Любаша лежала под атласным одеялом, отрешённо глядя в трещинистый потолок. Стараясь не шуршать барахлишком, Филимонов разделся и скользнул в постель. Полежал. Лежать на спине было неудобно, эрегированный до мраморности Филимоша-джуниор упирался в вату одеяла и поскрипывал.
  "Как я живу, как я живу!!!" -- подумалось вдруг Филимонову, --" ведь это просто вегетативная инфузорийность какая-то, плесенная вирусность, ни тебе за футбол потереть, ни пожрать, ни пожмахаться, ничего разумного, вечного, доброго нет в жизни моей...".
   Задумавшись и забывшись , Филимонов повернулся на бок и положил привычным жестом руку на крутой, как Жигулёвские Горы, бок жены.
   Ответ не замедлил. Гулкая затрещина ошеломила Филимонова, но слуха не лишила :
-- Аааа,сволочь, как трахаться --  так сюда, а как семью кормить, так, как...  --  то..., а как -- то...!
  Обвинения, страшные и несправедливые, сыпались на обмершего Филимонова, не трогая душу, но терзая разум  -- Филимонов сознавал, что с каждым этим неадекватным упрёком он низвергается, пресмыкается, размазывается  и уничтожается как человек и специалист бетонных работ. Рефлекторно, ограждая своё человеческое достоинство впредь, Филимонов рукой, привыкшей к перфоратору и комсомольской совковой, цапнул Любашу за вибрирующее от визгливых воплей горло и тряхнул.
   ... и наступила тишина. Филимонов даже не сразу понял, что стало тихо и спокойно, как двадцать второго июня в три часа на Буге. Жена лежала, странно повернув голову и глядя на Филимонова пустым, стеклянным глазом. Не орала, не дралась, не дышала и не жила...
     Озябший вдруг Филимонов убедился в этом, поднеся ворсистое ухо к расплывшемуся бюсту  Любаши, а затем прощупав пульс во всех мыслимых местах, даже там , где его заведомо быть не могло. "Финита ля. Свобода".
   Именно эти два слова всплыли во внезапно пробудившемся мозгу Филимонова.
   " Страшно ли мне? Нет. Раскаиваюсь ли я? Да в чём же? Честен ли я с самим собой в столь драматический, судьбоносный, решающе-поворотный момент моей жизни? Да! Но самое главное - теперь я смогу , наконец, поразмышлять о том, почему вероятность произведения двух событий равна произведению вероятности одного из них на условную вероятность другого, вычисленную при условии, что первое событие уже наступило... А ещё теперь я могу выпить водки".
   С этой дерзкой мыслью Филимонов подошёл к серванту, на который ему было запрещено даже смотреть, а не то что открывать. Там ныне почившая Любаша хранила свой винный погребок, распахивавшийся только при появлении подруг или заманённого в отсутствии Филимонова робкого трезвенника Лёвушки.
  Обнаружив на полке поллитровку "Флагмана", чекушку коньячка "Московского" и 0,7 "Арбатского" красного -- Филимонов, не присаживаясь, мерно и мощно выпил всё из горла. И ощутил, наконец-то, лёгкую эйфорию.
   Медленным, церемониальным, почти полонезным шагом он двинулся на балкон, где уже месяц пересыхал в уголке перил припрятанный бычок LD. Курить в квартире Филимонову было запрещено давно и везде. Было. А теперь нет. Проходя мимо кровати с непривычно безвредной супругой, Филимонов плюнул на атласное одеяло. Постоял.  Приспустив семейники, Филимонов взялся за Филимошу-джуниора, как красноармеец при штыковой атаке. Но из сжатых кулаков Филимонова выглядывала не грозная трёхлинейка с примкнутым штыком, а болталось что-то, напоминающее дохлую кобру, придушенную озорным мангустом.
  Не желая смириться с очевидным, Филимонов на коленях подполз к не протестующей, как обычно, Любаше...  С кряхтеньем он перевернул супругу на бок и попытался пристроиться сзади. Впустую, азарта не было, желания тоже.
--  Вот так-то,тварь крашеная! А теперь я не хочу! - заносчиво и высокомерно воскликнул Филимонов, сползая с атласа на холодный линолеум.
   ...Ах, как терпко и пряно пахнет ароматный табак, куримый на свежем воздухе, высоко над бренной землёй! Скользя затуманенным взором по бледному, лишайчатому от кратеров диску полной луны, Филимонов мыслил длинно и неторопливо :
-- Квартиру продам... билет куплю... Килиманджаро... водопад Виктории... саванна, и ни одной суки с накладными...да... Ай! Бляяяя....
   Тонущий в вязкой, как гречишный мёд, свободе Филимонов немного забылся и, санитарно стряхивая пепел за перила балкона, выронил в бездну драгоценный окурок. "Это ж последний!" - быстрее молнии, приручённой психом-гением Николой Теслой, мелькнула в голове Филимонова  --  и он ринулся вдогонку. И тут ему чертовски повезло! Наконец-то судьба улыбнулась ему -- на траверзе окон пятого этажа он настиг чинарик, схватил его, рассыпая снопы искр, победно хохотнул и сладко, глубоко затян...