Иронические картинки из жизни красных человечков

ПРЕДИСЛОВИЕ


Начало февраля. На улице сильная оттепель. За окном необычная для этого времени года капель. Капли гулко и размеренно ударяются об железо оконного выступа. Кажется, что стучит метроном. Память выхватывает из небытия яркие картины событий прожитых лет. Они теснятся во мне, проецируясь знакомыми лицами, именами. Люди, разделённые десятилетиями и в реальной жизни никогда вместе не встречавшиеся, стоят рядом, что-то рассказывают, смеются, обнажая гнилые зубы, корчат рожи, пытаясь доказать правоту, в которой и сами сомневаются.
Многие, я знаю, получив строго отмеренные крупицы счастья, удачи и много ненависти, страха и подлости, что всё вместе называется жизнью, выполнили неизвестное ни им, ни окружающим предназначение, неожиданными брачными и иными связями, породив будущих гениев, негодяев и шутов, упокоились навечно под холмиками земли, которая через определённое время примет изначальный вид и всё забудется. И так без конца ...
Собачий лай на лестничной площадке дуновением свежего ветерка возвращает меня к действительности. Мой сосед, душевнобольной человек, внешним видом напоминающий ощетинившегося дикобраза, прикормил одичавших тварей. И теперь они, в расчёте на очередную подачку крутятся в подъезде, нещадно загаживая его. Сосед - опасное существо. В периоды обострения болезни, весной и осенью, он выкидывает всевозможные поразительные штуки, несовместимые с поведением нормального человека. В такое время его можно встретить гуляющим по этажам в одних носках. Другой одежды на нём нет. С таинственным видом он шмыгает по подъезду, периодически при звуке шагов прячась в свою конуру. Когда я возвращаюсь откуда-нибудь домой или наоборот ухожу, слышно как он подкрадывается к своей двери, припадает ухом к тонкому дереву и прислушивается. При этом почти всегда на пол у него падает что-то металлическое и катится с дробным перестуком. Похоже на отвёртку.
Невольно напрягаешься, когда вынужден поворачиваться спиной к его двери. Неизвестно, что задумал больной отшельник, живущий в другом мире по иным нравственным законам. Больше всего я опасаюсь, что когда-нибудь он взорвёт половину дома, забыв или сознательно открыв газ, чтобы свести счёты с кошмарным существованием. Я с надеждой поглядываю на ковёр, который висит на стене общей, с его квартирой, и прикидываю, в какой мере он смягчит удар, если кирпичи начнут падать на голову.

В периоды недолгих просветлений он всё равно остаётся отчаянным анархистом, который и в бога, и в мать кроет всё живое и неодушевленное. Громкий монолог начинается на лестничной площадке с закрывания убогого дверного замка. Тот никак не хочет его слушаться. Тогда с грохотом он опускает на бетонный пол сетку, полную пустых бутылок, которые несёт сдавать в ближайший магазин и начинает изощряться в гнусном красноречии. Жалкие обрывки несвязных мыслей, облачённые в такую одиозную форму, он извергает и на улице, вводя в смущение добропорядочных граждан, попадающихся навстречу.
Его самокрутками с остатками омерзительного самосада закидан весь подъезд, но никто не хочет с ним связываться, не без основания полагая это бесполезным занятием. Вместе с тем, это - хитрое существо. Порой мне кажется, он сознательно нагнетает обстановку тревожного ожидания его очередных выходок, быть может, получая от этого какое-то животное удовлетворение. Что таит в себе иногда проскальзывающая на густо заросшем спутанной чёрной растительностью лице неясная улыбка, трудно догадаться.
Под стать ему и подружка. Жалкое низкорослое кривоногое создание с последнего этажа. Вечно пьяная. Она иногда с боем, когда он не желает встречи, пытается прорваться в его нору. Сначала ласково, называя его разными тёплыми словами, заплетающимся языком, она просит по-хорошему впустить её. Обещает водку, которая будто бы у неё осталась, и колбасу. Она ещё не впала в ярость, и настойчиво стучит костяшками пальцев в дверь, но вот замутнённое сознание подсказывает, что её просто игнорируют. Тем более, стоя за дверью, сосед после каждого стука в ответ энергично сквернословит. Такое неуважительное отношение к женщине окончательно выводит её из неустойчивого равновесия. Пьяный мозг начинает излучать ненависть, формирует звериное желание крушить всё подряд, в том числе и доски, которые стоят на пути. Она поворачивается задом и методически принимается бить ногой в дощатую дверь.
Крепкие удары вперемешку с нецензурной бранью раздаются до тех пор, пока соседу не надоедает вконец эта канитель. Он уже перебрал на несколько раз богатый запас матерщины. Осуществил творческий поиск многоэтажных новинок. Опробовав их на язык и на слух, видимо, ничего нового придумать не может. Ему становится грустно и скучно. Он замолкает, что свидетельствует о приближении развязки.
Удары ногой в дверь продолжаются с монотонной будничностью. Кажется, они были и раньше, и будут всегда. Поражают сила и настойчивость, с которой женоподобное убожество пытается преодолеть препятствие. Наконец дверь открывается. Сосед запускает её в квартиру и колотит там или выходит на лестницу и колотит здесь. Итог всегда один.
Правда, и она устроила один раз себе праздник сердца. После очередного мордобоя, также ласково постучала, посулила моему доверчивому соседу выпивку и закуску. Он, похоже, будучи в отличном настроении, сразу заглотил наживку, открыл запор. Из-за спины её вышел верзила метра два ростом и намял ему бока.
На этом дружба двух странных, порождённых уродливой действительностью фантомов не закончилась. Она лишь временно вошла в спокойное русло.
Разумеется, одному из них как раз впору подошла бы психушка, другой - временная изоляция от общества, но дело в том, что если по таким признакам сортировать людей, то никаких психушек и тюрем не хватит. Вся страна точно сошла с ума…
Стучит метроном. Говорят, через много миллионов лет звёзды начнут движение в обратном направлении к центру мироздания, и время потечёт вспять. Похоже, вселенский катаклизм начался. Метроном с неумолимостью машины возвращает прошлое.



















Гл.I. Я «впадаю в детство»

Итак, я благополучно родился, крестился и начал жить в довольно большой комнате коммунальной квартиры. Право выбора ни страны, ни родителей мне не предоставили. Хотя, думаю, с родителями у меня и не было проблемы. Я постепенно рос. Начал ходить в детский садик, куда попал по великой протекции. Она имеет колоссальное значение для каждого гражданина великой страны. Позже её именовали рукой, потом лапой. Имеешь мохнатую лапу - идёшь по жизни легко, и наоборот. Не располагая надеждами на последующую протекцию, не стоило рождаться. Если рискнёшь всё-таки, будешь обречён на прозябание. К вундеркиндам данная сентенция не относится. Поскольку я к ним не принадлежал, из раннего детства запомнил немного.
***
Поднимались родители с постели очень рано. Им - на работу, мне - в садик. Особенно тяжело было вставать зимой, когда за окном стояли темень и мороз. Мать быстро собирала меня, ещё не открывшего глаза, но уже кричащего, что я никуда не пойду, потому что хочу спать, уговаривала, обещая купить какую-нибудь игрушку вечером. Я ничего не воспринимал, вился вьюном, пока она не подхватывала меня на руки и не выходила на улицу. От свежего воздуха я окончательно просыпался, сильнее нервничал, дёргал мать за волосы, так что от её причёски скоро ничего не оставалось.
***
Вначале я ходил с матерью в общую баню. В женское отделение. Помывочное помещение небольшое. Всего метров тридцать площадью. А набивалось туда много народа. Из облаков пара появлялись и исчезали широкие бабьи зады и мощные груди. Мать садила меня в таз с водой, и я пускал в нём пластмассового утёнка, между делом бессмысленно поглядывая на жирные ляжки моих соседок. Кажется, до сих пор стоит перед глазами гладкая девица из нашего подъезда, которая сидя напротив, метрах в двух от меня на лавке, двусмысленно улыбается и, поглядывая на меня, Демонстрирует свои прелести. Ей лет семнадцать, и она с упоением натирает мочалкой груди и внутренние части бёдер, изредка показывая мне язык.
Проходит ещё немного времени, и женщины начинают замечать мой интерес к необычному строению их тел. Делают строгое внушение моей матери. И с тех пор я начинаю посещать баню с отцом, что уже не так интересно.
***
Мы находимся с матерью в какой-то компании мужчин и женщин, которые пьют вино и веселятся. У неё довольно глубокий вырез на платье. Видимо, заметив, что кое-кто из подвыпивших мужчин также обращает на это внимание, я выждав паузу в общем застольном разговоре, вдруг громко заявляю права на свою собственность:
- А титя-то моя-а-а! И грожу пальчиком, чем вызываю взрыв искреннего веселья.
***
В один из осенних вечеров возвращаемся из бани. Меня тогда ещё не отлучили от помывок в женском обществе, и я свежий, ещё не остывший от влажного тепла, вышагиваю рядом с матерью, держась за её руку. В другой она несёт сумку со сменным бельём.
На центральной улице города народа немного, но час ещё не поздний. Потихоньку начинает темнеть. Зажигаются первые фонари. О чём-то разговаривая, не торопясь, мы проходим мимо небольшого парка, деревья которого за ажурной чугунной решёткой тонут в густых чернилах мрака.
Из его арки выходит мужчина и идёт наперерез нам. Он доброжелательно улыбается и останавливает мать вопросом, как найти интересующую его улицу. Она начинает объяснять ему. Прохожий внимательно слушает, переспрашивает, уточняет и вдруг хватается за сумку, которую держит мать, и рывком тянет в сторону. Мать, ни на секунду не растерявшись, кричит о помощи. Всё происходит так быстро, что с её лица не успела сойти приветливая улыбка и не изменилась такая же тональность голоса, что и вводит меня в заблуждение. Я наивно полагаю, что знакомый просто шутит. Какая-то фигура начинает издалека быстро приближаться к нам. Мужчина отрывает руку от сумки и бегом скрывается в той же арке. Темнота сразу же проглатывает его. Мы ускоряем шаги, и только дома я узнаю, когда мать рассказывает отцу о случившемся, что нас пытались ограбить. Оказывается, как просто всё делается.
О том, что нас могут ограбить и даже изувечить, мы не задумываемся. Грабят и убивают других. Однажды на эту незамысловатую житейскую удочку поймался и мой умный, но добродушный отец. Правда на то была и особая причина.
Он как-то уезжал на отдых, и мы с матерью некоторое время жили вдвоём. С нетерпением ждали его возвращения. Отец вернулся ночью… без чемодана, с которым уезжал. В плохо освещённом вагоне поезда местного сообщения чемодан, засунутый им под сиденье, утащили злоумышленники. Впрочем, они могли сделать это и не скрываясь. С наступлением сумерек из-за болезни глаз отец почти ничего не видел.
Жестокая действительность расходилась с теоретическими выкладками идеологов социализма, наивно предполагавших, что преступность исчезнет сама собой, так как ликвидирована её социальная база. Наоборот, чем дальше развивалось общество, она становилась агрессивнее и многообразнее.
***
Постоянное внимание я проявлял к соседскому племяннику из нашей коммуналки. Он периодически появлялся у тётки, принося с собой массу новых впечатлений. Он старше меня лет на пять. Казался мне солидным человеком и охотно покровительствовал. Мальчишка владел кучей всевозможных талантов, к которым я относился с завистью.
Однажды он повёл меня на старый деревянный рынок. Сейчас на том месте высится многоэтажный дом. Мимоходом, проталкиваясь между прилавками с громкоголосыми продавцами и дотошными покупателями, он достал из кармана авиационную резинку и, боковым зрением найдя жертву, практически не целясь, сбил металлической пулькой воробья с крыши павильона. Тот даже не успел пискнуть и перевернулся кверху лапками. И всё проделал ловко, артистично, незаметно. От таких необыкновенных способностей я приходил в неописуемый восторг, что ему чрезвычайно льстило.
Ещё ему нравилось воровать. Этот грешок сильно подводил его. Раз он залез в карман пальто моего отца и выгреб какую-то мелочь. Проступок вскоре стал известен. Его периодически пороли. К воспитательному мероприятию относились очень серьёзно и поручали его деду. Это был настоящий дед с большой седой бородой, которая доставала ему до груди. Он ходил в длинных рубахах навыпуск, подпоясываясь ремешком. У деда сохранилась силёнка, и он со знанием дела так порол мальчишку, что я, слыша его дикие вопли в своей комнате затыкал уши и сам принимался рыдать. А потом из чувства солидарности просил деда выпороть и меня, от чего он, громко смеясь, отказывался. Единственно до чего снисходили, закрывали меня вместе с племянником в тёмный чулан, где я утешал его как мог.
***
А ещё в квартире жил матёрый и очень умный кот. Его возраста никто не знал. Но он был стар. Являясь общим любимцем, он явно больше благоволил нашей семье, потому что чаще гостил у нас. Приходил в комнату, запрыгивал на диван и, подогнув передние лапы, припадал к маленькой подушечке, так, что торчала одна большая голова. Так он часами сидел, таращась осмысленными совиными глазами. Когда ему надоедала наша компания, он просился на улицу. Ловко взбирался по лестнице на чердак, люк которого был всегда открыт.
По моей настоятельной просьбе отец купил на рынке живую птицу. Обзавелись мы и клеткой, которую благоразумно убирали наверх высоченного шифоньера, когда кот появлялся в комнате. Он всё равно проявлял повышенный интерес к птичьему домику, как завороженный, крутясь возле шкафа. Приходилось кота выпроваживать в коридор. Но помню как-то не досмотрел, и он прошмыгнул в дверь. Только птица зашевелилась, кот одним прыжком заскочил на шифоньер и столкнул клетку. Она с грохотом упала на пол и раскрылась. Птица выпала и уже начала, бешено махая крыльями, взлетать, как кот движением мощной лапы прервал её полёт и откусил голову. Уставясь на меня круглыми немигающими глазками, он ждал благодарности за отлично выполненную работу. То-то, наверно, он был удивлён, когда вместо этого раздался ужасный рёв. Я схватил кота и вытолкал на лестницу, несколько раз шлёпнув его детской ладонью по заду. Больше кота мы не видели. Он любил меня и не простил обиды. Потерю кота я пережил очень болезненно.
***
Я не случайно упомянул о постоянно открытом чердачном люке. Он являлся для меня причиной нешуточных переживаний и непреодолимым препятствием на пути домой. Чёрная жуткая дыра в потолке лестничной площадки таила неизвестную опасность. Она магически притягивала мой взор, и тут же воображение рисовало чудовищные видения.
Детские рассказы о кошмарных преступлениях Синей руки, казалось, готовы были воплотиться в реальность. Мы до того запугивали себя этими сказками неизвестного происхождения, с ярко выраженной садистской направленностью, что многие из нас панически боялись темноты, одиночества и даже некоторых вещей.
Помню, у отца моего друга на стене комнаты висела крохотная глиняная маска актёра в виде обыкновенного человеческого лица с несколько удлинённым носом. Один из мальчишек до такой степени боялся слепка, что ни под каким предлогом не хотел заходить в комнату. А когда над ним неудачно подшутили, оставив наедине с ней, испытал сильнейший стресс, зашёлся в истерическом рыдании и даже обмочился со страха. А паренёк в других ситуациях проявлял себя храбрецом.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что это тёмное окно в потусторонний мир вселяло в меня каждый раз безумный ужас. Это позже мы исследовали чердак вдоль и поперёк и убедились в отсутствии привидений. Пока же я, выходя из квартиры, даже днём стрелой проносился по лестнице до самого низа. Ещё хуже мне становилось вечером. Иногда загулявшись допоздна, я никак не мог заставить себя пройти мимо чердачного окна, которое, казалось, только и поджидало момент, когда я отведу от него глаза, и нечто смутное в очертаниях набросит на меня крепкую паучью сеть и бьющегося, не в силах разорвать её, утянет в чёрную бездну.
Разыгравшееся до предела воображение заставляло меня ещё с первого этажа громкими криками вызывать на подмогу мать, и тогда все жильцы подъезда знали, что я возвращаюсь с прогулки.
***
Вспоминаю длинный свежевыбеленный забор. Он необычно длинный и кажется, тянется в бесконечность. Где-то там далеко в лесу круто поворачивает и, безжалостно рассекая живую зелёную массу, пробивается вниз к зеркальной глади огромного озера. Изгородь опоясывает не только пионерский лагерь, или так называемую зону детского отдыха. Сейчас мне представляется, она охватывает, сжимает в своих жестких объятиях огромную, в десятки тысяч километров Зону Великого Заточения людей. Другой лагерь. Социалистический.
…Жара постепенно сходит. Солнце прячется в вершинах могучих сосен. Терпко пахнет смолой. Бегуны, разновозрастные парни, разминаются. Мне лет восемь. Я среда них самый низкий и худосочный. Небольшой предстартовый мандраж. Наконец, сила молодости и задора выталкивает нас за пределы лагеря. Я мчусь сколько есть сил вдоль белого нескончаемого забора. Дорожка петляет по лесу. Корни вековых деревьев выступают из земли, густо усеянной мертвой хвоей. Я задыхаюсь, но бегу. Когда закончится забор, окончится и эта пытка. Топот многочисленных ног за спиной, тяжелое дыхание всё ближе. Кажется, я не бегу, а стою на месте. Уже засветились прогалины между деревьями.
- Путается, сопляк, под ногами! - раздаётся злой возглас. Сильнейший толчок в спину отбрасывает меня к земле. Я пытаюсь удержаться на ногах, запинаюсь о злополучный корень и качусь кубарем в кусты. Больно обо что-то ударяюсь. Меня пытаются снова подтолкнуть на дистанцию. Обида душит меня, а слёзы застилают глаза. Хромая, я медленно бреду по опостылевшей дорожке вдоль бесконечной изгороди. Сейчас я ненавижу всех. Но, о чудо! Я не могу поверить своим глазам. Невдалеке стоят два самых дорогих человека. Мой любимый отец и моя драгоценная мать! Забыв про обиду, я бегу со всех ног и бросаюсь в их объятия. Утопаю в нежности. Это Бог послал мне их в утешение. Господи, как я их люблю!
***
Мы переходим речушку вброд. Жадная жидкая глина, чавкая, сразу съедает мои маленькие следы. Мутный поток медленно выплывает на большую чистую воду, недовольно клубится и скрывает пеленой глубокое дно. Дальше, слева от нас, безбрежное море серебра, сверкающее на солнце. Слышны весёлые крики купающихся. И за всем этим буйством жизни вдали, как доисторические чудовища, припавшие к воде, горбатятся лесистые горы.
Я выпрашиваю у матери английскую булавку, привязываю к ней черную нитку. Поплавком служит что-то плавающее. Неважно где я нашёл одного единственного червя. Но событие состоялось. По колено в теплой воде я стою с импровизированной удочкой и жду, не осознавая, что с этой минуты я влился в великую армию рыболовов. Непонятно почему моей первобытной снастью заинтересовалась рыба. И вот уже небольшой окунёк бешено пляшет на прибрежном песке. А сам я, такой же испуганный, как и он, трясущимися ручонками пытаюсь прижать его, остановить опасное движение к спасительной воде. И невдомёк мальчонке, что это окунёк поймал его и подарил навсегда сладкую страсть охотника.
***
Воскресенье. С утра идёт тёплый летний дождик. Он зарядил надолго. В нашей комнате, где мы живём, тепло и уютно. Дождь успокаивает, располагает к душевной неге. Я забираюсь с ногами на стул, смотрю на мокрую траву под окном, на лужи, пузырящиеся под крупными каплями. Отец ушёл за газетами. Проходит немного времени, и он возвращается. Его чёрный плащ испещрён водяными дорожками. Шляпа набухла от влаги. Я смотрю на него и мне весело. Весело и ему. Заметно, что он пропустил рюмку - другую. Глаза его искрятся. Он молод, здоров и беспечен. Круглое лицо излучает доброту. Он подмигивает мне, показывая глазами, чтобы я случайно не проговорился о нашем маленьком секрете, матери. Мы смеёмся ещё веселее. Жизнь прекрасна.
***
За время существования маленькой сплочённой семьи, то есть родителей и меня, единственного сына, Советская власть предоставила нам возможность дважды улучшить жилищные условия. Эволюция растянулась на двадцать с лишним лет и началась с двухкомнатной коммунальной квартиры, поделённой между разными семьями. С общей кухней и прочими коллективными удобствами. Когда мне шёл четырнадцатый год, мы получили отдельную однокомнатную. И наконец, только в пору моего юношества - более или менее приличную квартиру, подразумевая под этим только то, что я всё-таки обрёл собственную комнату.
Раньше в коммунальной квартире её мне заменяла глубокая кладовая, где висели старые пальто, и находилась всевозможная дребедень. Закрыв дверь и включив самодельную настольную лампу, питавшуюся от батареек для карманного фонаря, можно было в уединении помечтать, перебрать ребячьи ценности, которые стоили дороже всего на свете, а позже превратились в ничто. Правда, духота не давала возможности продлить удовольствие.
Счастлив тот, кто имеет свою отдельную комнату. Особенно хорошо поймёт меня тот, у кого её нет. Она предоставляет великое право быть единоличным собственником настроения, выражения лица, тела, положения в пространстве. Ты можешь взять вещь там, куда её положил раньше. Можно просто закрыть дверь и оградить себя от остального мира.
Конечно, в двадцать лет получить отдельную комнату, согласитесь, поздновато. Мои родители были мелкими государственными служащими и привилегиями не располагали. Тем более что природная скромность не давала возможности претендовать на нечто большее.
Так и гораздо хуже жили многие. Только в конце семидесятых годов в нашем городе снесли последние ветхие бараки. Как мягко разъясняет справочная литература, бараками называют деревянные здания лёгкой постройки, предназначенные для временного жилья. Практически условий для нормального существования они не имели. Кварталы Гарлема по сравнению с ними - дворцы. Люди жили в трущобах нередко всю жизнь. Там же и умирали.
***
Коммунальные квартиры в факте своего существования хранили взрывчатую силу, которая до определённой поры имела лишь потенциальную значимость. До того времени, пока искра конфликта, зародившегося между соседями, не освобождала энергию зла, мгновенно разрушая хрупкий мир, дотоле царивший между людьми. Ещё вчера они могли от души приветствовать друг друга, вместе обсуждать житейские проблемы, давать советы, сочувствовать, наконец, просто жить, никому не мешая. Сегодня жизнь превращалась в сущий ад, который приносил моральные страдания и нервные болезни обеим семьям.
Долгое время, несмотря на полярность взглядов по многим бытовым вопросам, разницу в нравственных устоях, нашей коммуналке удавалось избегать острых конфликтов. Хотя поводов было предостаточно.
Нередко за соседней стеной раздавались дикие крики, летела на пол посуда. На следующий день соседка, миловидная бабёнка, старательно прикрывала синяки на лице. Её уже не связывали брачные узы, но бывший муж был необузданным ревнивцем и ярым сторонником домостроя. Иногда массивная дверь в нашу квартиру трещала под ломиком, который он прихватывал на случай холодного приёма, или по коридору пролетала табуретка, рассыпавшаяся от мощного удара об стену. Мои родители до поры терпели, мудро считая, что когда милые ссорятся, то они только тешатся.
Однако отношения между соседями постепенно портились. Горючего материала накопилось слишком много. Одно неосторожное действие или даже обидное слово могли вызвать взрыв эмоций. И он произошёл.
Я лежал в маленькой кроватке, моргая сонными глазами. Но не мог уснуть оттого, что за дверью нашей комнаты раздавались непривычные звуки. Там стирали белье, раздражённо шоркая им по ребристой доске. Сам по себе случай был необычным. Соседка всегда стирала в большом чулане рядом со своей комнатой. Чулан представлял собой недействующее ванное помещение, навсегда закрепленное за соседями в период мирного раздела жизненного пространства, и места там хватало. Это был прямой вызов. Провокация. Посягательство на чужую территорию. Перекройка исторически сложившихся границ в одностороннем порядке.
Мать нервно ходила по комнате. Наконец её терпение лопнуло. Она вышла в коридор. И сразу раздался грохот опрокинутого корыта, шум разливающегося потока воды, ругань. Я сжался в комок под одеялом и напряжённо прислушивался к происходящему. Сон, как рукой, сняло. Возбужденные голоса проникали в комнату. Хлопнула входная дверь, и к ним присоединились чужие. Домовая общественность в лице заслуженного ветерана войны и его жены, сморщенной, как весенняя луковица, старой перечницы, пришли разбирать межсемейный конфликт.
Надо сказать, что они, два выживших из ума старика, всюду совали свой нос, вообразив себя непререкаемыми авторитетами и постоянно выступали арбитрами в конфликтных ситуациях по всему дому. Поскольку мою мать они считали неисправимой гордячкой, то моральный перевес получила сразу противная сторона. Постепенно разноголосый спор стал утихать, и я уснул.
История эта имела продолжение. Мало того, что отношения между взрослыми членами семей утратили человеческую ценность. В коммуналке воцарилась обстановка напряженного ожидания подвоха. Причём с обеих сторон. Что чувствовали и мы, дети. Соседка имела дочь чуть старше меня по возрасту. Правда, на наших непосредственных детских отношениях состояние тихой войны не отразилось. Думаю, и взрослые понимали, что противоборство, которое создавало страшные неудобства обеим семьям, следовало прекратить. Как всегда в таких случаях каждый ожидал первого шага навстречу от другого. Когда же веское слово сказала общественность через товарищеский суд, вынеся грязь междоусобицы на всеобщее обозрение и порицание, тут, как говорится, ловить уже было нечего. Конфликт стал хроническим. От него можно было избавиться только отселением одной из сторон.
Я встретил родителей поздним вечером после суда, который проходил в пожарной части. Отец успокаивал мать. Она не могла сдержать слёз обиды, Что-то много их лилось в той собачьей жизни, которая обрекала людей только на борьбу за выживание. Суд вынес общественное порицание нашей семье и решил ходатайствовать о выделении противоборствующей стороне отдельной квартиры. Когда зашла речь о ней, конфликт нашими соседями поддерживался уже искусственно. Потом они уехали.
***
С раннего детства пристрастился я ходить в лес по грибы. Лес манил меня своей таинственностью и первозданной чистотой. Собирались мы накануне выхода за грибами вечером в бабушкиной квартире. Тогда этот старый заводской район больше напоминал хорошо отстроенную двухэтажную деревню. Было там, в отличие от центра тихо. За домами разгуливали куры. Редко проезжал автомобиль.
Помню, до позднего вечера сидела бабушка на скамейке перед домом, судачила обо всём с соседками. Потом ужинали, ложились спать. Все кроме меня. Я, конечно, тоже ложился, но понарошку. Потому что боялся проспать. Разумеется, меня бы в любом случае разбудили. Тем не менее, так было надёжнее...
Для них, бабки с дедом, поход в лес представлялся обычным делом. Для меня - событием огромной важности. Я долго ворочался с боку на бок, закрывался одеялом с головой, отбрасывал его, считал. Один раз, приспособив фонарик, я полночи читал книгу под одеялом. В другой на меня напали полчища клопов и кусали так, что, если бы я даже вознамерился заснуть, мне не удалось бы этого сделать. Позже я рассказал о происшествии матери, та - бабушке, которая сначала не поверила и даже едва не обиделась. Когда разобрали диван, то ужаснулись. Он был полон клопов.
За окном понемногу начинало сереть. Проступали за стеклом, запотевшим от утреннего холодка, кусты. А потом вырисовывались и часы на противоположной стене комнаты. Мне кажется теперь, они должны были тогда забегать вперёд, потому что ночь напролёт я пытался рассмотреть в темноте стрелки и мысленно подстёгивал их.
Вот наступал долгожданный момент. Кто-нибудь поднимался с постели первым. Обычно это была бабушка. Через несколько минут, ещё полежав для приличия, скатывался с дивана и я. Она вслух удивлялась моему раннему подъему, наверно, догадывалась о том, что я всю ночь не смыкал глаз, но ничего не говорила.
Выходили из дома, чуть погромыхивая вёдрами. Большим любителем собирать грибы был старший брат моего отца. Сдвинув фуражку на лоб, он поудобнее приспосабливал на согнутой руке грибное ведро, закуривал едкую папиросу и скорым шагом выдвигался вперёд. За ним гуськом вышагивали и мы. Дед, бабка и я.
Заря только занималась. На сонном небе нехотя показывался краешек солнца. Слепил глаза, подкрашивал стены домов. Дед с бабкой негромко переругивались. Пробовал голос ранний петух. Сородичи откликались со всех сторон. Мы проходили по длинному деревянному мосту, переброшенному через лог, где по дну струилась заводская "вонючка", спрятавшаяся в густых зарослях картофельных посадок. Над этим зелёным морем ещё висел густой туман. Путь до ближайшего леса предстоял неблизкий.
***
Огромный ледяной панцирь городского пруда сверкает, искрится мириадами звёздочек. Идёт весна. Мартовское солнце зажигает крохотные бриллианты в свежевыпавшем снеге, заставляет сочится талой водой небольшие сосульки, прицепившиеся к неровным поверхностям серо-белого одеяла.
Накатанная лыжня держит мой небольшой вес, и я почти не оставляю следов. Не порчу её. Уступаю дорогу редким лыжникам, которые проносятся мимо меня, с удивлением поглядывая на одиноко бредущего мальчишку. Им невдомёк, что идти мне километров так десять, если мне не повезёт раньше, и я не встречу своего отца, ещё с утра умчавшегося на лыжах. Через пруд. Туда, в дальний лес, что чёрной гребёнкой возвышается на горизонте. Детская фантазия и смутные подозрения подталкивают меня вперёд, к цели. Она для меня ясна. Необходимо наконец выяснить, что заставляет отца почти каждый день до начала работы брать лыжи и исчезать на несколько часов, возвращаться усталым и почти счастливым. Вот почему я упрямо иду, не думая о последствиях. Их не трудно предугадать. Встреча с отцом не обещает ничего хорошего. Тем более что ради такого дела я пропустил занятия в школе. Изредка вглядываюсь в даль, ожидая и боясь увидеть знакомую фигуру.
Лес принимает меня. Я впервые попал в него зимой. Все вокруг необычно. Следами разного мелкого зверья и птиц испещрена снежная целина. Дятел выбивает частую дробь. Пересвистываются какие-то пичужки. Сосны накинули мягкие белые манто на развесистые ветви.
Чем дальше я углубляюсь в лесные дебри, тем ощутимее становятся истоки желания родного мне человека покинуть хотя бы на время пропахший заводским дымом, полный неприятных звуков город. Уйти от реальности непростого и нудного существования в волшебную зимнюю сказку. Я это не понимаю. Мне пока не дано понять. Я чувствую это святой, по-детски наивной душой. Как зверь сливается с природой, представляя единое целое с нею, и чутьём вникает в её существо, так и я проник в начало, движущее действиями моего родителя.
Я ещё по инерции двигаюсь вперёд, как навстречу мне из-за поворота лыжни выскакивает отец. От изумления несколько секунд он ничего не может сказать. - Что случилось?! - выдыхает он в предчувствии страшного известия, заставившего сына пуститься на его поиски. Что могло случиться. Ничего. О чём я и сообщаю, скромно потупя глаза, и слёзы капают из них. Плетусь назад. Отец всю дорогу до дома, которая показалась мне гораздо длиннее, молчит. Не знаю, о чём он думал. С того случая он стал часто брать меня с собой на лыжные вылазки за город.
***
Нестерпимый жар наплывает на меня. Уши вдруг глохнут. Я чувствую, как в мою сторону повернулись тридцать пар глаз. Одни смотрят с удивлением, другие насмешливо с издёвкой. Они, до этой минуты мои товарищи по школьному классу, неожиданно с огромной скоростью начинают удаляться от меня, неизбежно становясь бывшими моими товарищами и друзьями. Как будто между мной и всем третьим классом обыкновенной средней школы, где я учусь, странным образом вырастает прозрачная стена. Я вижу всех и все видят меня. Но мой взгляд, подобен взгляду насекомого из банки, которого сквозь толстое стекло рассматривают все, кто пожелает. Неважно, хочу я того или нет.
Раздавленный, в смятении, с чувствами ребёнка, на которого, как в страшном сне, прыгнуло чудовище, я смотрю за учительский стол. Там ещё минуту назад стояла всеми любимая пожилая и добрая, заменявшая порой нам мать, учительница и вижу отвратительную жабу.
Она продолжает издавать какие-то странные звуки. Мерзкие. Липкие. Их смысл уже не доходит до меня. Ведь главное сказано. Выдана на всеобщее обсуждение моя главная детская тайна, которую я лелеял давно. Её могли знать только двое. Я и Она.
А ею была аккуратная ухоженная девочка из моего класса. Очень симпатичная евреечка с ямочками на круглых щёчках. Тайный предмет моего обожания, которая, видимо, и не подозревала до этого судного дня о моей невинной любви к ней.
Всё произошло удивительно быстро. Записка, засунутая мною незаметно от всех ей в портфель. Её испуганное личико. Перешёптывание с подружками. Их круглые глаза. Кваканье жабы. И мой позор.
С этого дня я стал достопримечательностью класса и не только своего. Для кого-то тайным героем, но для большинства - объектом насмешек на годы. Моё детское самолюбие уязвлялось постоянно. Дети безжалостны и им это прощается. Но имеют ли право взрослые быть безжалостными к детям?!
До сих пор не могу понять, как мог педагог, всю жизнь проработавший в школе, совершить столь непростительную ошибку!
Она, эта старая учительница, давно умерла. И пусть земля ей будет пухом, а Бог судьей. А я, тем не менее, по-прежнему продолжал обожать мою избранницу.

***
Рыболовная страсть овладела мной полностью. Даже зимой она не давала покоя. Я видел, как в любую погоду сидят на льду городского пруда согнувшись над лунками рыбаки, испытывая к ним мучительную зависть. Никакого настоящего рыбацкого снаряжения и живой насадки у меня в ту пору не было. Зимняя рыбалка долгое время оставалась для меня таинством за семью печатями. Техники этого вида спортивной ловли рыбы я не знал, поэтому иногда возникали комичные ситуации.
Здоровенный рыболовный крючок, немного напоминающий якорную лапу, и несколько метров толстой лески составляли мой скудный арсенал. Я полагал, что этих нехитрых средств достаточно для того, чтобы успешно ловить крупную рыбу зимой. Только отсутствие насадки удерживало меня от немедленных действий. Я долго размышлял, на какой лучше остановиться: растительной или животного происхождения. Хлеб казался слишком ненадёжной приманкой. На него могла взять плотва величиной с ладонь, не более. Такая добыча не устраивала, поскольку я рассчитывал на более крупного представителя подводного мира, к примеру, щуку. Я читал, что она обычно не против того, чтобы полакомиться живцом. Где взять живую рыбу зимой? Пруд покрыт толстым слоем льда и возможности половить её сачком или длинной летней удочкой не представлял. В конце концов, я остановился на колбасе, посчитав её наиболее подходящей приманкой для хищницы. Уж перед кусочком соблазнительной варёной колбасы она обязательно не устоит. Почему мы отказываем ей в хорошем вкусе? Одно дело костлявый живец, который может встать поперёк горла, и совсем другое - хорошо изготовленная диетическая колбаса. Как альтернативу варёной в случае неудачи, я предусмотрел копчёную колбасу.
Снаряжённый таким образом и с солидным запасом оптимизма в один из зимних дней я вступил на лёд городского пруда, лелея тайную надежду поразить добычей, не посвящённых в замысел родителей. Вначале, правда, произошла непредвиденная заминка. Прорубь, на которой предполагалось вести ловлю, оказалась занятой бабами, полоскавшими бельё. Мне пришлось сделать несколько больших кругов по пруду, пока глупые тётки не убрались восвояси. Путь был открыт. И я устремился к триумфу, в котором ни минуты не сомневался. Быстро прицепил на крючок треть кружка колбасы. Опустил снасть на метровую глубину и привязал леску к ледяному выступу. Нужно было делать всё очень быстро, потому что на лёд спускалась новые бабы с корзинами белья.
Несколько раз в течение дня я проверял состояние снасти, готовясь к схватке с крупным хищником. На этот случай был припасён кухонный нож, едва поместившийся из-за своей необыкновенной величины у меня за пазухой. Им я предполагал нанести смертельный удар рыбине в тот момент, когда она окажется подтянутой к краю проруби. Такое жестокое действо, хотя и претило мне, являлось необходимым, так как вытащить метровый, изо всех сил бьющийся экземпляр мальчишке такого же роста вряд ли было под силу. Потом я помнил об её острых зубах.
Осторожно я приближался к проруби, издалека высматривая неизбежное в таком случае волнение воды от сильной хищницы, мечущейся на коротком поводке. Однако зеркало холодной воды в ледяной проруби оставалось спокойным. Колбаса мокла. Она побелела, разбухла и уже казалась не такой аппетитной, как в начале. Я менял её, но рыба всё равно не проявляла к ней должного интереса. Это поубавило мой пыл. Я проклинал в душе злополучных баб, которые сами того не ведая, шлепками белья по воде и стуком вальков распугали всю рыбу.
***
Дом моего детства. Как не вспомнить тебя надёжный трехэтажный ветеран, чьи толстые стены складывали по кирпичу педантичные пленные немцы, немного мрачноватый, с прохладными в любую жару подъездами. Тополя, взметнувшие густые кроны выше покатых крыш. Двор, напоминающий формой внутреннюю часть подковы.
Кажется, что всё было только вчера. Первый летний ливень с грохотом выплёскивается через водосточные трубы. Вот он отшумел. Тёплые глубокие лужи пузырятся от последних крупных капель, падающих с деревьев. Над разогретой землёй поднимается чуть заметный пар. Она усеяна блестящей желтой кожурой раскрывшихся почек. И над всем этим великолепием стоит упоительный терпкий запах тополиной смолы.
В каждой ячейке человеческих сот обитали обыкновенные люди. Они решали свои непростые проблемы, горевали и радовались, жарили картошку, колотили непослушных детей, уходили на работу, изредка - из жизни. Коммунальные квартиры, где чаше гнездились по две семьи, заставляли прятать животные инстинкты подальше от чужих глаз. Не думаю, что люди были более культурны, чем сейчас. Скорее наоборот. Они уважали сильную власть и общественное мнение.
Иногда дом начинал гудеть, как растревоженный пчелиный улей. Новость облетала этажи, стучалась в каждую квартиру. Она смущала нелепой дерзостью умы людей, заставляла шептаться на улице. Почему-то особым успехом пользовалась интимная сторона жизни. За той дверью оказывается, как супруги, жили брат с сестрой. Там некто наложил на себя руки, не в силах разделить сердце между законной женой и подругой. Тут чужая жена стала объектом особого внимания соседа. За что он в результате сильно пострадал.
По пояс голого и пьяного, мужики вытащили его на руках и бросили на асфальт. С деревянным стуком ударилась голова. Руки за спиной крепко перехватывала бельевая верёвка. Он катался и визжал как поросёнок, чьего сердца ещё не коснулся слепой нож, но рана нанесена. Его крепко били кулаками по жирному белому телу, лицу, пинали в пах. Творили страшное дело молча, сосредоточенно. Выбили зубы, которые валялись в дорожной пыли. Казалось, цепкие верёвки не выдержат, порвутся, так мощно напряглись его мышцы, и тогда он, окровавленный, поднимется и будет ожесточённо молотить цепами направо и налево. Они выдержали. И обессиленного, и мокрого от ведра воды, выплеснутого на обезображенную плоть, его утащили назад в убогое жилище. Дворовая детвора, стоя в сторонке, испуганно жалась друг к другу, жадно впитывая происходящее.
Конечно, подобные происшествия случались исключительно редко и становились действительно важным событием для дома. В основном же он мирно дремал.
Вот на скамейку перед подъездом опускается древняя сухонькая старушонка в чёрном одеянии. От старости и болезней она с трудом передвигает ноги. Ласково подзывает нас, мальчишек, просит приносить к ней домой бездомных кошек. Мы с радостью откликаемся на необычную просьбу. Организуем облаву и скоро тащим ей несколько одичавших царапающихся животных. Она принимает их, как дорогой подарок. Приглашает нас в гости. Кроме жалкой кровати в комнате ничего нет. Зато кошек много. Десятка два. Одни беззаботно играя, свиваются в разноцветные клубки. Другие царственно возлежат на голом полу, вылизывая шерсть на худых блохастых телах, бесстыдно задрав ноги, трогают язычками розовые пятаки задов. Тяжёлый смрад ударяет в нос. Кошачьи испражнения, судя по запаху, долго не убираются. Они валяются повсюду. Мы непроизвольно пятимся и мчимся на улицу. Выносим тут же справедливый приговор. Старуха питается кошатиной, и больше мы к ней ни ногой.
***
На первом этаже дома живёт богатая еврейская семья. Окна заделаны прочными решётками, что выглядело в ту пору необычным. Квартирные кражи ещё не стали привычным явлением, как теперь. Клан большой, разновозрастный. Сын, холёный еврей, с круглыми бобринными щеками и доброй улыбкой, видимо, имеет доходное место и по всем признакам доволен судьбой. Однажды мой дружок, видя как тот возвращается с покупками из магазина, толкнул меня в бок, указывая на полную сетку богатой снеди в его руке, с вызывающе торчащей бутылкой сухого вина, завистливо буркнул: "И так каждый день!". Похоже, он испытывал каждый раз лёгкое потрясение от подобных встреч.
Люди жили в основном, имея очень скромный достаток. Мать, получив зарплату, как-то решила побаловать меня и купила баночку вишнёвого компота. Он мне очень понравился. В следующий раз, увидев его в витрине магазина, я снова прошу купить десерт. Она пересчитывает наличные деньги, вздыхает. Ей хочется доставить мне удовольствие, однако денег не достаёт. Мы молча уходим от соблазнительной витрины. А ведь и мать, и отец работали на заводе, имели одного ребёнка, но зарплаты всё равно ни на что не хватало. Платили мало.
Молодой еврей хорошо одевается. Первым во всём дворе купил автомашину. Маленький отечественный драндулет, который мы, мальчишки, сразу окрестили еврейским броневиком. Бобёр с трудом втискивал в его нутро солидную маму, и машина медленно выкатывалась со двора, безжалостно тарахтя мотоциклетным мотором и чихая дымом.
Такое вызывающее богатство возбуждает раздражение и зависть. Раз, когда небольшой снежок припорошил машину, один из нас, проходя мимо, задумчиво выводит пальцем на капоте краткое матерное слово. Хозяин видит из окна творящееся безобразие, выскакивает на улицу и мчится прямо к нам с явно плохими намерениями. Мы бросаемся врассыпную. Бобёр злится. Его щеки ходят ходуном, как будто он вгрызается в ствол дерева. Громкая ругань, оснащённая аккуратно подобранными выражениями, чтобы не слишком оскорбить слух взрослых сограждан, несётся нам вслед. Потом его пухлая ладошка сбрасывает с машины снег вместе с гадким словом.
Впрочем, в силу жизнерадостности характера обижаться он долго не намерен, и вот уже мы помогаем ему разгружать новый импортный мебельный гарнитур. Затаскиваем его в дом, стараясь не поцарапать полированные поверхности. Вся еврейская семья суетится вокруг, но работаем мы одни. Потом нас выпроваживают. После краткого допроса каждого маленького грузчика выясняется, что кроме устной благодарности никто не получил даже конфеты.
***
В массе своей обитатели дома представляли собой законопослушных граждан. Разумеется, потаскивали с производства многие, у кого была такая возможность. Кто горсть гвоздей, кто ещё какую-нибудь мелочь. В хозяйстве все могло пригодится. В народе это не считалось воровством. Некоторые пытались создавать достаток откровенно криминальными методами.
Неожиданно на нашем столе появляется икра благородной рыбы, испокон века считавшаяся роскошью. Её продала нам достаточно дёшево соседка, необразованная рябая баба, работавшая на городском холодильнике, имевшая двух дочерей - школьниц и пьяницу - мужа. Ещё раз или два была в нашем рационе вкусная рыба и деликатесы. Потом они пропали, а мы узнали, что соседку за хищение социалистической собственности арестовали, судили и дали два года. Другой сосед проявил сознательность и настучал на неё. Дети остались без матери, муж запил круче.
Были и другие более разительные по трагичности примеры. У моего друга детства появилась новая мама. В до того неухоженном холостяцком жилье стало уютно. Аппетитные запахи готовящейся еды из ожившей квартиры просачивались на лестничную площадку. Чувствовалось, что там появилась женщина. Статная, высокая и даже красивая, она пыталась вернуть к нормальному образу жизни и отца моего друга. На время он бросил пить, хотя, наверно, уже тогда был законченным алкоголиком, почему и ушла от него первая жена, оставив ему старшего сына. Казалось, быт налаживается. В квартире появились дорогие красивые вещи, какие я мог, пожалуй, увидеть только в музее, часто устраивались детские праздники.
Помню, как отмечался последний в той их безоблачной жизни Новый год. Домашняя ёлка светилась десятками ярких цветных огоньков и создавала особое приподнятое настроение. Стол притягивал к себе обилием вкусной еды. Мы, дети, веселились как могли. Вместе с нами праздновали и родители моего друга. Однако было в их веселье что-то неестественное, тревожное. Дети чутко улавливают оттенки душевного состояния взрослых. Необычная застенчивость охватывала меня, когда эта женщина пыталась заговаривать со мной. Её глаза полные ожидания опасности, затаившейся поблизости, наливали свинцом мой язык, делали неловкими движения за столом. Громкий холодный смех заставлял вздрагивать. Быстрее, чего сам не ожидал вначале, я завершил визит, чем вызвал недоумение мачехи. Всё реже стал бывать у них дома. Приходил, когда взрослые отсутствовали.
Прошло совсем немного времени и в один из дней я обратил внимание на необычно суетливое поведение своего друга. Мы беспричинно кружили вокруг дома, словно кого-то поджидая. В конце концов, оказались возле родного подъезда, где одна из старушонок, облюбовавших скамейку, что-то прошептала другу, кивнув в сторону молодого мужчины в кепке и сером пальто, который независимо стоял невдалеке, держа руки в карманах. Его жёсткое лицо сразу не понравилось мне. Особенно сильное впечатление произвёл он на моего друга, который побледнел и быстро увлёк меня в подворотню. Что есть духа мы помчались по городу. Я ничего не понимал, но из чувства солидарности не отставал и бежал рядом. Мой мальчишка в панике пытался звонить по телефону. Ничего путнего не получилось. Потом мы заскочили в контору, где, я только тогда узнал, работала его мачеха. Она исчезла, и никто не мог сказать куда. Мой друг сильно привязался к ней и, похоже, хотел предостеречь от приближающейся беды. Через несколько дней мачеху арестовали. Взяли в потаённом месте, где она скрывалась. За крупные финансовые аферы ей дали очень большой срок.

***
Отец моего друга вновь ударился в беспробудное пьянство. Его внешность была неординарной. Худой и длинный, с козлиной бородкой - он привлекал внимание. Сильно картавил. В его жилах текла кровь, смешанная с кавказской, что всегда грозило непредсказуемой вспышкой гнева. Он обладал несомненными талантами. Некоторая мебель, сделанная собственными руками, говорила об утончённом вкусе. В гостиной, которая служила ему кабинетом и спальней, стояла чертёжная доска. Иногда я заставал его за работой. Он сохранился в моей памяти как архитектор. Что он строил, осталось для меня загадкой. По слухам, одно время подвизался в санатории в качестве штатного специалиста. Не верится, что нелепые сооружения, построенные там в то время, являются венцом его творчества. Такие утверждения являются злокозненной ложью конкурентов, обеспокоенных неизбежным признанием его таланта. Если же это действительно та лестница, которую он воздвиг, как памятник непризнанному гению, то смею потревожить его бессмертную душу, если она упокоилась на небесах, тем, что потомки не оценили по достоинству его дерзновенный замысел. Она заросла бурьяном, и отдыхающие с опаской обходят стороной потрескавшиеся цементные плиты. Мне представляется, что он мечтал спеть лебединую песню в архитектуре нашего города. Просто нужно было родиться в другое время, так как во вновь построенных жилых кварталах царил упрощённый до убогости стиль хрущёвских крупнопанельных сооружений, способный довести до отчаяния любого романтика.
Хочу верить, что несмотря ни на что, он с нами, бессмертный Дон Кихот. Хотя последняя встреча много лет назад внушает мне серьёзные опасения. Он стоял на углу улицы, держась за водосточную трубу. Взгляд его был бессмыслен. Изо рта тянулась и ложилась липкой лентой на видавшее виды пальто густая слюна. Отравленный организм, видимо, с трудом боролся с алкоголем...
***
Моему другу так и не пришлось испытать всю полноту материнской любви. Первая настоящая мать, однажды уйдя из его детства, больше так и не появилась. Её грызла совесть, не железная же она была, поэтому, чтобы не усугублять нравственных мук, она раз и навсегда покинула дитя. Вначале он пытался поддерживать отношения с нею. Он был беспомощным ребёнком и инстинктивно тянулся к родному существу, как бы жестоко оно не поступило с ним. Искал всевозможные поводы для встреч. Его робкие попытки не приносили удовлетворения никому из них.
Она работала воспитателем в детском саду. Что тоже не может не поражать. В каком нормальном государстве допустили бы к общению с чужими детьми мать, бросившую своего ребёнка?! Помню путешествие, которое мы безрассудно предприняли в возрасте, когда дети ходят под стол, а не из города. Сад, где находилась его мать, летом выехал со всеми детьми на природу, и мы, по существу наугад, двинулись на розыски. Обошли, чуть ли не всё побережье обширного лесного озера, пока каким-то чудом не вышли на нужную нам дачку.
Не забыть её слёз и растерянности, когда два измазанных мальчугана, как Робинзон и Пятница, вынырнули из кустов и предстали перед ней. Робинзоном явился предательски брошенный на попечение алкоголика - отца родной сын. Она усадила нас за детский столик, накормила. А слезы минутного раскаяния падали и падали на белую скатерть.
Когда мы снова пешком возвращались в город, как будто сам Бог пожалел невинные детские души и уставшие ноги на полпути, на лесной дороге навстречу нам попался грузовик, за рулём которого, надо же представить такое совпадение, сидел тот самый человек, который женился на матери моего друга. Он и довёз нас до города...
***
Маленький друг, нечаянно потерявшийся человеческий детёныш, нуждался в материнской ласке и опеке. И моя мать взяла на себя заботу о нём. Она штопала его немудреную одежонку, стирала, садила нас вместе за обеденный стол. Своим чутким сердцем проникла в чувства такого же мальчугана, как и я, и сопереживала ему в нелёгком с самого начала пути по жизни. Это удивительное свойство доброй души живёт во многих матерях. Иногда я даже ревновал её к моему другу. Хотя сейчас понимаю, в какой значительной мере заменил он мне брата. У моей матери не было по неясным причинам ещё детей, и этот шустрый мальчуган с огромными ясными глазами заполнял немалую часть моего досуга. За это я искренне благодарен ему.
***
В подавляющем большинстве мы представляли собой во всех отношениях приличных детей. Прилежно посещали школу. В свободное время занимались спортивными и иными играми, беззаботно слонялись по двору и прилегающим к нему улицам. Но иногда...
Как только яблоки, маленькие дички, начинали созревать на территории детских садов, располагающихся внутри квартала, высокий забор, отделявший наш двор от яблоневых посадок, являл собой удивительное зрелище. Словно стая дерзких ворон, рассаживались мы на нём в ожидании подходящего момента, чтобы стремительно броситься к ближайшим деревьям, набить карманы, натолкать за пазуху кислятины величиной с горох. Иногда несколько стай сбивались в одну большую, и тогда последствия набегов напоминали результаты стихийного бедствия. Трещали не только ветви, но и целые деревья. От рукотворного урагана летела во все стороны листва. Земля была засыпана в спешке оброненными плодами. Затем мы снова оказывались на заборе и с аппетитом поглощали добычу, оживлённо обменивались мнениями, на каком дереве яблоки вкуснее и, выбрав очередную жертву, производили следующий варварский налёт.
Сторожа безуспешно пробовали охотиться за нами. Мы были более быстрыми и вёрткими. Тогда они завели собак. Крупных овчарок, которые со злобным лаем метались по саду. С ними тягаться стало сложнее. Несколько раз трещали не деревья, а штаны, ухваченные собачьими пастями в нашем последнем броске на спасительный забор. Нашлись ловкачи, которые и в этой сложной ситуации не растерялись. Пока кто-нибудь отвлекал внимание звероподобных животных, смельчаки трясли яблони. К удивлению, стихийное движение за коммунистический принцип распределения урожая не получило поддержки в следующем за нами по возрасту поколении. Между тем вкуснее яблок с тех давних пор я не едал…
Иногда вдруг постоянно существовавший антагонизм между ребячьим населением дворов разрастался до размеров силового противостояния. Угли непонятной вражды, тлевшие под спудом обычного существования, вспыхивали огнём военного конфликта между сопредельными владениями.
Обычно местом ожесточённых схваток становилось небольшое свободное пространство перед пожарной частью, которое разделяло дворы. Обе стороны активно проводили подготовительные мероприятия, заключавшиеся в формировании боевых отрядов, сборе метательных снарядов. Тогда дворы в одно мгновение очищались от невесть откуда взявшихся осколков кирпичей, булыжников, мелких камней. Они становились весьма весомым аргументом в противоборстве. Лёгкое вооружение составляли копья и шпаги, наспех выполненные из подручных материалов.
Женская половина также не оставалась безучастной к благородному делу защиты суверенитета территории. Верные помощницы быстро и ловко изготовляли добротные снежные ядра, если военная кампания проходила зимой, которые иногда больше ошеломляли противника, чем даже удар ледышкой по голове. Обычно с обмена такими снарядами воюющие стороны и начинали противоборство. Летом схема обстрела атакующих порядков упрощалась. Булыжниковая артиллерия до времени молчала. Она пускалась в ход, когда неприятель начинал теснить, и являлась последним убедительным средством сдерживания непомерной агрессивности.
Бои развёртывались нешуточные. Нужно было видеть, с каким упоением рвались в сражение дотоле скромные мальчики и девочки! Как мужественно они совершали вылазки во вражеский стан! С какими зверскими лицами рубили, кололи, швыряли! Боевая выучка совершенствовалась. Вершиной дворового военного искусства, помню, стал неожиданный обстрел передовых вражеских отрядов со стратегических высот, прилегающих к полю битвы, то есть с крыш соседних домов.
Естественно, при таком накале страстей и интенсивности обмена метательными снарядами случались и травмы. Но не было ни одной действительно сколько-нибудь серьёзной. Существовал неписанный кодекс чести, который не позволял, скажем, с близкого расстояния запустить куском кирпича в лицо прущего на тебя противника.
Поскольку военные действия происходили непосредственно перед пожарной частью её обитатели, служивые люди, первыми видели зарождение конфликта и его последующее развитие. Вначале они с интересом поглядывали из окон, симпатизируя той или иной стороне. Когда дело доходило до применения тяжёлой артиллерии, и камни, и кирпичи градом сыпались на площадь перед воротами гаража, где стояли пожарные автомобили, готовые в любой момент сорваться на пожар, служивые не выдерживали. Из здания выскакивал дежурный караул. Несколько одетых в военную форму мужиков, которые громкой руганью, щедрыми оплеухами и пинками разгоняли вошедшие в раж толпы детей. Место недавнего побоища представляло собой впечатляющее зрелище. Метательные снаряды в великом множестве усеивали его. Проклиная всё на свете, пожарники принимались за уборку территории...
Мы спорим с мальчуганом из соседнего дома, этакой рыжей бестией, о том, что он не сможет выдержать дымовую атаку, сидя в подполье. Парнишка противоречит. Требуется проверить на практике его возможности. Он залазит в подпол. Мы заворачиваем в бумагу небольшие мотки фотографической плёнки, которая не только прекрасно горит на воздухе, а также и эффектно дымит, источая копоть и вонь, если её немного притушить. Одну за другой сбрасываем шипящие самодельные дымовые шашки в подполье, где самоотверженно бьётся с ними наш смельчак. Он, может быть, и выиграл бы спор, но плёнки оказалось много, да, и мы старались вовсю. Зашёлся в диком кашле, рванулся на волю, но крышку подполья немного придержали. Так что он выполз на поверхность чёрный от сажи и едва живой. Свалился на пол и долго не мог надышаться свежим воздухом.
Увлёкшись одной стороной дела, мы совершенно упустили из виду другую. А именно ту, что густой чёрный дым повалит через подземные боксы в квартиры первого этажа нашего дома. И вот уже в двери ломятся соседи, из-за спин которых видны пожарные каски...
***
Надо отметить, что люди в форме защитного цвета, пожарники, как мы их любовно называли, сыграли, уверен, в дальнейшей судьбе каждого дворового мальчишки, если не определяющую, то весьма существенную роль. Потому что с молоком матери мы впитали ту необычную атмосферу, какая царила на этом островке, оказавшемся в самом центре жилого квартала. Ничего подобного в нашем городе мне больше не приходилось видеть. Пожарная часть была окутана некой таинственностью. Мы знали о её предназначении и видели внешнее проявление скрытой от посторонних глаз работы внутри.
Вот раздаётся резкий электрический звонок. Быстро распахиваются' гаражные ворота, и через секунду-другую выкатываются ярко-красные автомобили. Вначале медленно, из-за того, что порой на ходу в них заскакивали отставшие. Затем резко набирали скорость и с противным визгом уносились прочь.
Это было большое хозяйство, которое постоянно развивалось. Приходила новая техника. Она испытывалась под нашим пристальным наблюдением. Не забыть щенячий восторг, который мы испытали, когда пожарники выдвинули многоступенчатую лестницу, предназначенную для тушения огня в высотных зданиях. Можно представить наши ощущения, когда, тренируясь, они поджигали нефтепродукты и из широкой горловины специальной трубы заваливали всё вокруг сугробами белой пены. Новые защитные костюмы серебристого цвета, напоминающие скафандры космонавтов, приводили нас в священный трепет, и мы мысленно путешествовали в них по поверхности Луны и других планет.
Эти люди в погонах стали для нас эталоном мужества, силы и ловкости. Они могли бесконечно долго крутить "колесо" на турнике. Таким спортом увлекались в основном молодые офицеры, имевшие ладно скроенные фигуры и крепкие мускулы. Особенно славно работал на турнике и кольцах, изощрялся, проделывая головокружительные сальто, один узкоглазый капитан, кореец по национальности. Рядовой состав тяготел к играм в городки, которые собирали большое количество зрителей, в том числе и взрослых. А волейбол! Как сопереживали мы любимой команде, каждому удачно отправленному в сторону противника мячу!
Иногда правда наша любовь приобретала странные формы. В один из серых ничем не примечательных дней, мы, несколько мальчуганов, бездумно стоя возле бетонной ямы для мойки пожарных машин, молча и сосредоточенно бросали булыжники в тёмную, испещрённую радужными пятнами воду. Глупое занятие могло продолжаться сколь угодно долго. Неожиданно его прервал чей-то грозный рык. Мы обернулись. Выход на свободу нам перекрывал солидный мужчина с большими звёздами на погонах. Он подходил к нам всё ближе. В такой неординарной ситуации следовало перемахнуть через двухметровый решётчатый забор. Мои товарищи так и сделали. Мной овладела странная апатия к происходящему, да и новому пальто, купленному мне недавно родителями была противопоказана встреча с ржавым железным забором. Я отдался на волю случая.
Суровый начальник молча положил тяжёлую лапу мне на плечо и также молча повёл прямо в часть. Идти нужно было метров сто. По дороге он, видимо, подумал за каким чёртом он тащит меня туда и, сняв руку с плеча, выдвинулся вперёд шага на два. Я оказался за его спиной и мог в любой момент ретироваться, чего он, думаю, и ожидал. Он удивился, но не показал вида, когда обнаружил, что я этого не сделал. Наказал он меня оригинальным способом. По достоинству оценив выдержку, приказал дневальному отвести меня в кинозал, где в это время шёл художественный фильм. Затем после небольшой нотации меня отпустили. Когда я рассказал эту историю пугливым подельникам, мне никто не поверил. Зато на какое-то время я стал героем, побывавшим в недрах таинственного острова.
Четверть века спустя я зашёл в часть по служебным делам и встретил там других людей в прямом и переносном смысле...
***
Только выпадал глубокий снег, с людьми происходила метаморфоза. До того разобщённые бытовыми проблемами, они вдруг, словно по команде, объединялись в желании доставить радость себе и детям. Собственным ли, чужим не имело принципиального значения. Многие пережили войну, тяжелые следующие за ней годы, заставившие поневоле сплачиваться в схватке с лишениями. Отдельные квартиры и сортиры в многоэтажках ещё не успели превратить их в анахоретов. Даже малая цель, требующая коллективных усилий, становилась общей заботой.
Откуда-то появлялись широкие деревянные лопаты. Катились пустые бочки, ставились ящики в основание горы. И вместе с огромными скатанными снежными шарами - всё сбивалось в большую, ещё бесформенную кучу. Она подрезалась, равнялась и уплотнялась, постепенно приобретая долгожданный вид. Струи серебристой воды из чёрного змеящегося шланга довершали дело.
Получалась не горка, а целая ледяная гора высотой метра три. С широким, хорошо залитым языком спуска, удобными ступенями. Она выбрасывала сидящего на фанерке ребёнка на значительное расстояние. Чуть ли не через весь двор проносился такой счастливчик в вихре поднятого снега, замирая от восторга. Ещё больше впечатлений получали от спуска на санках, располагаясь иногда по двое-трое. Один мог лежать на санях, а другие сидеть на нём. Когда они переворачивались, то-то криков и хохота было! Не обходилось без разбитых носов и ссадин. Неудачи окупались полученным от катания удовольствием. Мы возвращались домой буквально пропитанные снегом, который никак не хотел счищаться с одежды, раскрасневшиеся от мороза и пышущие здоровьем. С ледяной горой приходило ощущение зимы и скорого празднования Нового года.
Куда всё это делось уже через несколько лет?! Двор постепенно приходил в упадок. С чьего-то идиотского разрешения спиливались многолетние тополя, которые до того радовали глаз и очищали душу. Теперь они стали мешать. Заслоняли солнце, пушились. Будто ничего подобного не было прежде. Газоны, в которых густо росла трава, поднимаясь едва не до пояса, скоро вытоптали. Жёлтые акации безжалостно уничтожили. Вместо могучей горы зимой во дворе возвышался хилый недоносок.
Что случилось с теми же самыми людьми, подломило их желание украшать собственное существование? Народ будто переродился. Не тогда ли, в середине семидесятых годов, потеряв веру в общенациональную идею, мы начали скользить с другой горы, государственного Эвереста, всё ускоряя движение в бездонную пропасть?





























Гл.II Ода семье и школе, а также хитрым котам

Школа. Со смешанным чувством светлой грусти и ненависти вспоминаю, я её. Огромное здание сталинского монументального стиля с громадными коридорами, где лишь в одном во время проведения больших мероприятий могли собраться все его обитатели. Блестящие стеклом рамы на стенах, куда вписаны золотом и серебром фамилии медалистов. Неумолкающий, кажется, даже ночью шум и гам от сотен детских голосов.
Сейчас здание как заслуженный ветеран, выполнивший до конца свой долг, дремлет и вспоминает другие годы. Ему есть что вспомнить. Сколько маленьких детских трагедий, казавшихся юным душам вселенскими по масштабу, разыгралось в его стенах, сколько пролито слёз. Сколько неподдельной радости пережито. Если бы это старое здание умело говорить, много бы рассказало оно. Только изредка хлопнет теперь входная дверь. Сейчас здесь не школа, а чуждое внешнему виду административное учреждение. Печалью веет от кладбищенского покоя царящего вокруг него...
Я набираю дома полную ванну ледяной воды и, содрогаясь от холода, который иголками втыкается в мою кожу, опускаюсь на дно. Лежу минут пять. Больше нет сил. Как выдерживал детский организм такие перегрузки без серьёзных последствий, не понимаю до сих пор. Я вовсе не закаливал своё далеко не могучее здоровье. Наоборот, да простит мне Бог мою глупость, сознательно разрушал. Я хотел заболеть какой-нибудь серьёзной болезнью, надолго лечь в больницу и, в конце концов...
Чего мне хотелось добиться, об этом скажу потом. Через годы пронёс я большую детскую любовь к моей маленькой избраннице. Сумасшедшее чувство выжило, преодолев моральные пытки, которых с избытком натерпелась ранимая душа ребёнка. Для одноклассников у меня не было имени, данного мне родителями. При малейшей конфликтной ситуации, а то и без повода, чтобы поиздеваться, когда становилось скучно, меня с различной интонацией называли влюблённым. Я стоически переносил выпавшие на мою долю мучения, не пытаясь завести даже товарищеские отношения со своей дамой сердца. Держался от неё подальше, в тоже время, испытывая к ней самые тёплые чувства.
Что удивительного годами, которые прошли с тех пор, когда моё детское чувство распяли на всеобщее обозрение и осмеяние, злая память моих сверстников ничего не забыла, Я мог бы драться, и, естественно, был бы бит, так как не выделялся атлетическим телосложением. Да и по темпераменту был ближе к меланхолику. Однажды, когда класс выехал за город, в порыве гнева я накинулся на своего обидчика, но получил по голове такой мощный удар сумкой, в которой лежала бутылка с водой, что череп только по счастливой случайности не раскололся.
Мой внутренний мир, несомненно, отличался богатым содержанием. Он парил сам по себе, почти не имея точек соприкосновения с миром реальным. Я построил хрустальный замок, стенами которого были несбыточные мечты, перекрытия состояли из фантастических идей, фундаментом являлось чувственное мироощущение. И жил в нём один, плотно притворив двери.
С моей девочкой случилась беда. Катаясь зимой с горки, она сломала ногу и надолго попала в больницу. Я наивно полагал, что раз она пропустила много занятий в школе, то неизбежно останется на второй год. И будет учиться в другом классе. Без меня! Эта мысль потрясала меня до основания. Мы разойдёмся по разным коллективам! Разве я мог допустить даже на минуту такую возможность.
Вот почему начались периодические погружения в ледяную купель. Жалобы на боли в сердце. О том, что переживают мои родители, мне не хотелось думать. Ловкие трюки с термометром, который чаше всего показывал теперь небольшую и всё же тревожную температуру, имели серьёзные последствия.
Врачи, чутко и тревожно прислушиваясь к моему сердцу, имеющейся в наличии всевозможной аппаратурой уловили в нём необычные шумы и, нимало не сомневаясь, вынесли приговор - ревматизм, который, как я сейчас думаю, можно было вылечить за один день. Хорошей поркой ремнём.
Частые пропуски учебных занятий по причине нешуточной болезни привели неизбежно к тому, что я катастрофически отстал от школьной программы. Цель была достигнута. Я остался на второй год в том же классе.
Можно представить мой ужас, когда я узнал, что моя любимая девочка, из-за которой мне пришлось вступить на скользкую дорогу обмана, успешно перешла в следующей класс.
Когда многие годы спустя, став достаточно взрослым, самостоятельным молодым человеком, я случайно встретил ту, что сводила меня с ума, она не произвела на меня ровным счётом никакого впечатления. Мелькнула только одна мысль. Неужели я любил её когда-то. Лёгкая грусть, овладевшая мной, скоро рассеялась.
***
Широкой волной прокатилась среди детей разных возрастов неоткуда возникшая потребность переписываться со сверстниками из стран социализма. Неясно, почему зародилось это движение друзей по переписке и отчего недолго просуществовало. Было ли оно стихийным или искусственно оплодотворённым и поддержанным государственными и общественными структурами.
Впервые, когда я увидел вожделенный конверт с иностранной маркой и загадочными письменами на непонятном языке, меня охватил священный трепет. Я сразу дал себе обет завести любыми путями переписку с другом из чужой страны. С ней у меня связывался и практический интерес.
В то время с особенной страстью детвора увлекалась коллекционированием почтовых марок, спичечных этикеток, фантиков от конфет и т.д. Почтовые марки иностранных государств в магазинах стоили баснословно дорого, и таких денег я, конечно, не имел. Как и все, я собирал марки и мечтал пополнить коллекцию экзотическими экземплярами. Любая, пусть даже потрёпанная, иностранная марка ценилась гораздо выше отечественной. Кто имел их, причислялся к элитной части коллекционеров. Может быть, таким способом мы открывали для себя мир, который оказывается, не заканчивался пределами нашей страны и сознательно оторванные, мы интуитивно стремились слиться с ним?
То, первое, увиденное мной иностранное письмо, пришло из далёкого Китая и было написано на тарабарском языке ни на что непохожими буквами. С лёгким недоумением я размышлял о том, как понимает мой знакомый корреспондент друга по переписке. Видимо, понимал.
Мне пришлось убедиться в этом на собственном опыте позже. Я сломал голову, пытаясь решить поставленную задачу - во что бы то ни стало заполучить заветный иностранный почтовый адрес. Мои попытки долгое время оставались безуспешными. Его величество случай помог мне.
Как-то читая книгу об удивительной стране Канаде, я наткнулся на легкомысленно напечатанный адрес немного-немало Центрального банка страны, то ли в Оттаве, то ли в Монреале. Нисколько не сомневаясь в том, что у его руководителя есть дети или внуки моего возраста, которые давно мечтают о такой переписке, я быстро сочинил письмо с энергичным предложением наладить её. Богатые сверстники из-за океана должны были, на мой взгляд, заинтересоваться обменом почтовыми марками с пионером из далёкой России. Купил конверт и бросил письмо в почтовый ящик.
Дни тянулись мучительно медленно. Через неделю письмо вернулось обратно с перечёркнутым адресом и в таком состоянии, как будто его пожевал верблюд. Возвращая его мне, почтовые служащие, видимо, полагали, что неизвестный ребёнок успеет угомониться. Они не знали с кем связались. Я немедленно вновь послал письмо тому же адресату. Оно не вернулось. И я посчитал это хорошим предзнаменованием. Дело было в шляпе. Оставалось только ждать.
Прошёл месяц, другой. Что за чертовщина! Ответа не было. Я уже начал испытывать позывы пролетарской ненависти к буржуазным сынкам, которые пренебрегли рукой дружбы, протянутой через континенты и моря, но неожиданно получил письмо с выведенными каракулями моим адресом и фамилией. Конверт был явно не наш, не советский, и от него почему-то несло духами. Ну, чудики, подумалось мне тогда. Похоже, им некуда девать деньги, буржуйским отпрыскам! Корда же я вчитался в обратный адрес, то долго ничего не мог понять. Ответ по неясной причине пришёл не из Оттавы, а из... Берлина. Ошибка исключалась. Адрес и фамилия совпадали с моими.
Повзрослев, я понял причину перевоплощения моих адресатов. Хотя государство и декларировало на бумаге полную тайну переписки своим Основным законом, всё-таки не брезговало почитывать письма граждан без их ведома и согласия. Видя мою непреклонную решимость проколупать даже небольшую дырочку в заборе, отделявшем наших от ихних, оно шулерски в лице какого-то почтового клерка, облечённого соответствующими полномочиями, передёрнуло карту. В результате я получил ответ не от канадского паренька, а от немецкой девочки, о существовании которой раньше и не подозревал. И тем не менее, хочу сказать спасибо тому таинственному благодетелю, который просто не отправил моё письмо вместо Канады в мусорную корзину, а позаботился, пусть в извращённой форме, обо мне.
О том, что я конкретно вступил в связь с девчонкой, подсказала студентка факультета иностранных языков педагогического института. Она, запинаясь и краснея от безграмотности автора или собственной тупости, с горем пополам перевела письмо, и я понял, что больше мне на её помощь рассчитывать не следует. Всё же мечта осуществилась. В конверте находились предусмотрительно вложенные почтовые марки. О том же просили и меня.
Наша оригинальная переписка продолжалась несколько лет. Девочка с чьей-то помощью переводила мою писанину, а я не имел такой возможности. Поэтому, когда она спрашивала меня про Фому, то я пространно отвечал про Ерёму. Или скажем, она интересовалась, чем я занимаюсь в свободное от школьных занятий время, а мне приходило на ум, что необходимо поведать о том, какая у нас стоит погода. Наконец в одном из писем раздался вопль её души в виде накаляканых по-русски слов: "Почему ты не отвечаешь на мои вопросы?". А как я мог ответить. Тем не менее, почтовыми марками мы обменивались регулярно. В конце концов, по моей инициативе нелепая переписка оборвалась.
***
В наш дом пришла большая беда. У матери умер родной брат. Тридцатилетний крепыш скончался за несколько минут на руках у своей матери, моей бабки, которую от потрясения тут же парализовало. Прибывшая скорая помощь только констатировала наступившую смерть. Неожиданно образовавшийся тромб унёс жизнь молодого цветущего мужчины, который до того никогда не обращался к врачам.
Его смерть поразила нас, как гром среди ясного неба. Он жил в другом городе, и когда матери принесли приглашение на междугородний телефонный разговор, оно не вызвало даже смутного предчувствия трагедии. Разговор был заказан на позднее время в городском переговорном пункте. Домашнего телефона у нас не было. В сопровождении отца мать отправилась на переговоры. Я уже спал, когда её чуть живую привезли, а потом занесли на руках в квартиру. Сообщение о смерти брата явилось таким сильным и главное неожиданным ударом для неё, что услышав по телефону страшную весть, она потеряла сознание и вывалилась из телефонной кабины.
От топота многочисленных ног, рыданий и стонов я проснулся, долго не понимал, что происходит, пока отец не шепнул мне о страшном известии. Впрочем, неожиданная смерть дяди не потрясла меня до такой степени как родителей. Я находился в возрасте, когда смерть, как ни парадоксально и, быть может, кощунственно прозвучит, не воспринимается всерьёз. Будто человек вышел, но не исключено, что вернётся. До того мне не приходилось близко сталкиваться с ней, участвовать в печальной церемонии, видеть жёлтое лицо покойника, чтобы понять, что смерть для того и обезображивает того с кем встретилась, чтобы одним его видом ответить: Нет, не придёт. Не надейтесь. Вы ему больше не нужны.
Помню, я даже снова заснул, чтобы проснуться на следующий день в обстановке кошмара утраты семьей очень близкого человека, с чувством полного одиночества, рождённого утерянной связью с матерью, которая без остатка отдалась безмерному горю. Потрясение пагубно сказалось на её не столь уж завидном здоровье. Запах лекарств, тихие слёзы скорби неожиданно переходящие в истеричные рыдания, многочисленные лица родных и знакомых заполнили всё моё существование.
Когда матери приходилось готовить мне еду, её слёзы падали на горячую электрическую плитку и с лёгким шипением испарялись, оставляя тонкие кружочки соли. Прошло немало времени, пока боль утраты немного сгладилась, и наша жизнь не вошла в привычную колею.
***
Сказать, что наша семья отличалась от тысяч таких же, не могу. Она была обыкновенной по укладу, традициям, которые сформировались у русских в трудные послевоенные годы. Отец как всякий русский любил застолье. Бутылка вина, присутствовавшая при этом, не мешала ему оставаться человеком со здравым умом. Она не будила животные инстинкты, а наоборот умиляла его. Он становился добрее и ласковее. Может быть, многое и забылось из того, что могло бросить на него тень. Я сознательно не хочу вспоминать об этом. Мать проявляла известную нетерпимость к алкоголю, поэтому на такой почве могли происходить недоразумения между родителями. Да у кого их не бывает.
Раз, сам того не желая, я подшутил над отцом. Коммунальная квартира заставляла родителей закрывать комнату на ключ, когда они уходили куда-нибудь по делам. Как-то утром спросонья я сунулся к двери. Закрыто. Поискал ключ, который обычно оставляли в комнате на столе. Его не оказалось. Это мне очень не понравилось, потому что туалет находился в общем коридоре. Положение казалось безвыходным и угрожающим предвидимыми последствиями. Хоть ложись обратно в постель, закрывай глаза от стыда и делай своё маленькое дело. Я считал себя достаточно взрослым, чтобы опять не впасть в детство. Следовало срочно что-нибудь придумать. И тут меня осенило. Я вспомнил, что пустые винные бутылки часто выносили не на кухню, а убирали под стол, где стояла швейная машина. На четвереньках залез туда. Точно, есть! Две литровые, тёмного стекла из под какого-то десертного напитка. Они явились спасательным кругом моей мальчишеской чести и достоинства будущего мужчины. Бутылка с лёгким ворчанием и вздохами быстро заполнилась. Мне стало намного легче. Плотно закрыв пробкой, я спрятал её за этажерку, имея благородное намерение, как только меня выпустят на свободу вылить содержимое в унитаз. И, естественно, что часто происходит с детьми, заигрался и забыл.
Минуло несколько дней. Предполагаю, отец полез за книгой на этажерку и споткнулся взглядом о бутылку. Она была почти полная. Открытие озадачило его. Дальше ход его мыслей и действий легко можно представить. Заподозрив мать в том, что она купила вино для особенного случая, он даже мысленно порадовался находке. Тем более, бутылку уже открывали, и вино частично отпито. Что давало повод для каверзных вопросов. Уверен, он не опробовал содержимое ёмкости, иначе последствия были другие. Специфический запах крепко смутил его. Потом он начал плохо думать обо мне. Поскольку даже для первоапрельское шутки такая выходка являлась явным перебором, он со всем чутким вниманием отнёсся к разбору инцидента, ласково спросив неразумное дитя, для чего я это сделал. Так как в запасе у меня находился очень веский аргумент, он правильно оценил мою сметливость, и помню однажды был сам вынужден пойти по такому же пути в аналогичной ситуации.
***
Вечером мы всей семьёй сидим у телевизора. В чёрно-белом изображении идёт хорошо снятый видовой фильм. Богатая природа с таинственной глубиной озёр меня, заядлого рыболова, приводит в приятное волнение. Смотрю, и отца задевают кадры фильма. Показывают его родные места, где он провёл раннее детство. Отец вслух начинает вспоминать далёкие годы и ненароком говорит о том, что неплохо бы съездить туда. Я естественно не пропустил мимо ушей эти слова и с тех пор постоянно напоминаю ему о них. В конце концов, и он загорелся идеей и начал настраивать на поездку свою мать, мою бабушку, у которой жила в тех краях дальняя родственница. Она долго отнекивалась, потом всё же согласилась. С поездкой определились на ближайшее лето, предполагая предварительно списаться с родственницей, которая по подсчётам находилась в преклонном возрасте. Жива ли? На отправленное весной письмо ответа не получили и всё же собрались ехать наудачу.
Я в то утро перед поездкой проснулся раньше всех. Очередной учебный год остался позади. На сердце легко от предстоящих длинных каникул. Вышел в квартирный коридор, пошлёпал босыми ногами на кухню. Солнце сквозь окно так сильно нагрело крашенный пол, что он интенсивно отдаёт тепло моим ступням, будто ласкает их. Его лучи слепят меня, будят необычную радость от предстоящего путешествия.
И вот мы втроём, отец, бабушка и я, прибываем на электропоезде в крупный областной центр. Если бы мы знали, какие испытания поджидают нас уже в начале пути! В густой толпе приезжих спускаемся в подземный тоннель вокзала и неожиданно сталкиваемся с ещё более многолюдным потоком людей, который стремится на поезд, отбывающий через несколько минут. Обе толпы сливаются, противоборствуют. Сначала впереди возникает страшная давка. Вокзальное радио бойко объявляет о прибытии очередных поездов. Новые пассажиры не понимают происходящего и мощно подпирают нас сзади. Опаздывающих на поезд охватывает настоящая паника, и они с озверелым видом пробиваются на перрон, прокладывая дорогу чемоданами, кулаками и матом. Повсюду слышны истерические крики, детский плач и... залихватский свист.
Первое серьезное душевное потрясение в детстве я испытал, когда мне было лет пять. Выходя с отцом из трамвая, я не дотянулся маленькой ножкой до земли и упал. Мне неожиданно показалось, что мои ноги попали на рельсы. Трамвай вот-вот тронется и мне их обрежет. Что было мочи я закричал: - Ноги! Уберите мои ноги! Отец подхватил меня на руки и кое-как успокоил. Теперь ситуация оказалась далеко нешуточной.
Меня так плотно сжали, что становится трудно дышать. Из-за небольшого роста моя голова оказывается на уровне зада впередистоящего, и её туда всё сильнее вталкивают. Кто-то истошно закричал, что задавили ребёнка. Становится страшно. Мелькает шальная мысль, что мне из этой мясорубки живым не выбраться. Если бы не сильная рука отца, в которую я вцепился изо всех сил, неизвестно чем бы всё закончилось. Он чуть впереди меня и сбоку, оглянувшись видит, что я борюсь на пределе скромных возможностей. Ему, видимо, тоже становится страшно за меня. Стоит мне оторваться от него и может произойти трагедия. Чувство реальной опасности захлёстывает его, он невероятным усилием всех мыши рассекает безумную толпу почти поперек. Людской водоворот снова подхватывает нас, и все же кажется стало легче дышать. Ещё одно мощное напряжение отцовских мускулов, и нас выбрасывает в боковую ветвь тоннеля и через сорванную обезумевшими людьми с петель дверь - на улицу. Следом людской поток выплёскивает и бабушку. Мы в изнеможении прислоняемся к стене вокзала. Вот так начало путешествия!
По лицам взрослых вижу, что они тоже обескуражены происшествием, а впереди в другом незнакомом городе нас ожидает ночная пересадка на поезд, при упоминании которой мне заранее становится плохо. Похоже, и бабушка заколебалась. Отец успокаивает нас. И действительно, хотя она и проходит в обычной суете, слава Богу, без эксцессов. Вот уже приплюснув нос к оконному стеклу, я вижу проплывающие редкие огоньки селений, а на повороте железной дороги - мощный прожектор паровоза, протыкающий ночь, и локомотив, несущий нас к заповедным местам, где в озёрной глуби водятся громадные золотые караси. А то, что они забеспокоились в предчувствии встречи, я нисколько не сомневаюсь, с детским восторгом поглядывая на складную бамбуковую удочку, которую мы прихватили с собой.
На следующее утро провинциальный автобус, газанув на прощанье удушливым чадом, оставляет нас наедине с патриархальной тишиной, бездонным небом и удивительными запахами и звуками, присущими только деревне. Нас, похоже, не ждали. Седовласая сгорбленная бабка, в чьей жизнеспособности из-за её древности, действительно можно было сомневаться, тем не менее, приветливо встречает нас. Она становится ещё гостеприимнее, когда видит, что мы не будем нахлебниками, а привезли с собой кучу городской провизии. Отдых начался.
Меня привлекает широченное ласковое озеро, которое тихонько плещется почти в огороде у бабкиного дома. В летний зной, а всё время стоит безветренная жаркая погода, оно кажется поверхностью громадного зеркала, и далёкая рыбацкая лодка будто парит над ним в воздухе. Для городского жителя - это волшебная сказка. От воды приятно пахнет тиной и перегнившими водорослями.
В ближайший день мы сидим в лодке на озере. В глубине камышей приглушённо переговариваются дикие утки. Поплавок нашей удочки безмятежно дремлет. Местные жители откровенно смеются над нами. На удочку в деревне никто не ловит, потому что карась на неё не клюёт, а другой рыбы в озере нет. Он в самом деле брезгливо игнорировал отличных навозных червяков, при виде которых наша городская неизбалованная плотвичка отдала бы жизнь без остатка. Озеро так и осталось для меня навсегда загадкой.
Практичный деревенский люд без ограничения неводит, ставит сети. Невод вытягивают рядом с нашим домом, и я вижу здоровенных рыбин, попавших в него. Несколько золотых карасей заполняют собой ведро. Меня, заядлого рыбака, такое непредвиденное обстоятельство, как полное отсутствие клёва, огорчает. Но ненадолго. Я хожу за деревенскими мужиками, с завистью поглядывая, с какой ловкостью они процеживают неводом озёрную воду, выбирают из мотни богатый улов. Рыбаки оставляют после себя на берегу зелёные кучи водной растительности и мелкую рыбёшку, запутавшуюся в ней. Её я аккуратно собираю в банку с водой. Деревенская детвора наблюдает на мной издали, опасается подходить ближе, принимая меня за ненормального. С этим уловом я бегу к нашей хозяйке. На её вопрос, как мне удалось наловить столько рыбок радостно сообщаю, что руками в озере. Мне очень хочется верить, что завтра с утра она не полезет в него с задранным подолом и не начнет шарить в воде своими костлявыми граблями. Она умиляется от заведомого вранья, щерит в улыбке пустые десна и куда-то спроваживает мою добычу.
Наконец не выдерживает и мой отец. С соседским мужиком, который с первого дня начал приглашать его на деревенскую рыбалку, он лазит по самое горло в парной воде, выводит к берегу тяжёлый бредень. И всегда удачно. В нашем меню рыба присутствует постоянно. Она начинает надоедать.
Однако приелась не только рыба. Тихое бездеятельное существование всё больше тяготит отца. Он периодически исчезает в ближайшем городке с невесть откуда объявившейся многочисленной роднёй. Моя бабушка, которая проводит дни в работе по хозяйству, а вечера в тихих беседах с родственницей, беспощадно ругает его за эти отлучки. Времени в гостях, судя по припухшему лицу, он не теряет даром. Отец со смехом оправдывается тем, что проклятый петух, поселившийся под полом в том месте, где стоит наша кровать, не даёт ему спать. Птица поистине ведёт себя вызывающе. Чуть свет начинает изо всех сил драть горло.
Во время отсутствия отца в деревне я отчаянно скучаю, тоже пресытившись впечатлениями. Настойчиво упрашиваю взять меня в город. Один раз он соглашается. В новой семье обитает парнишка моего возраста. Шустрый и конопатый. Узнав про мою рыбацкую страсть, он берёт меня в крутой оборот. Сообщает, что в городской речке прорва рыбы, и она клюет всегда и на всё. Он сам накопает червей, и мы утром пойдём на рыбалку. Известие приводит меня в восторг. Пора и мне отвести душу. К сожалению, следующими словами он возвращает меня на грешную землю. В речке много рыбы, потому что, оказывается, её никто не ловит. Вода в ней давно отравлена радиоактивными отходами, и рыба в пищу не годится. Перспектива стоять возле реки, которая испускает губительные лучи, и ловить рыбу, представляющую собой источник опасности, не устраивает меня, и я под благовидным предлогом отказываюсь от вначале заманчивого предложения. Сам мальчишка начинает казаться мне радиоактивным, также как и его родители. Я упрашиваю отца поскорее вернуться в деревню.
***
У меня был хороший отец. В жизни ему повезло с женой, моей матерью, но очень не повезло с войной, которая пришлась на его детство. В четырнадцать лет он вынужден был оставить школу и пойти работать на завод, где под руководством старшего брата осваивал профессию токаря. В цехе он был не один, кому приходилось дотягиваться до станка, стоя на снарядном ящике. Не буду вдаваться в патриотические мотивы его поступка, потому что знаю, что на пороге их дома стоял голод. Похлёбка, приправленная крапивой, не могла заглушить его позывы. Недостаток питания и отсутствие витаминов развили дистрофию и болезнь глаз, куриную слепоту, которая потом постоянно мешала ему чувствовать себя полноценным человеком. Всё происходило в глубоком тылу. Можно представить какой катаклизм переживала страна.
Через несколько лет после окончания войны он создал семью и делал отчаянные попытки продолжить образование. Окончил неполную среднюю школу. Тогда ею являлась семилетка. Потом сумел поступить в техникум, где ему пришлось учиться со вчерашними школьниками. Всё это время он продолжал работать у станка. А требования к ним, мальчишкам и людям более старшего возраста, иногда в самой одиозной форме предъявлялись преподавателями одинаковые. Я не против взыскательного спроса, тем не менее, меня всегда поражала и сейчас нередко шокирует бестактность некоторых наших педагогов, которые самыми беспардонными выражениями могут так больно ранить ребенка, да и взрослого человека, что после такого словесного поноса пропадает вообще всякое желание учиться. Попался и отцу на тернистом пути к знаниям такой горе-учитель, маразматическая старушонка, преподававшая в техникуме математику. Невзирая на то, что он хлебнул на заводе военного лихолетья, имел медаль "За победу над фашистской Германией", она унижала его за естественные пробелы в знаниях в присутствии ребятишек. Отец не стерпел регулярно повторяющихся оскорблений и хлопнул дверью техникума. Понятно, учебное заведение от его эмоционального поступка ничего не потеряло. Зато он лишился видов на профессиональное будущее. И даже впоследствии, успешно оконченная школа мастеров, готовившая для цехового производства руководителей низшего уровня, не позволила ему претендовать на нечто большее, несмотря на природный ум, тактичность и даже располагающую внешность.
Выбитый войной из естественного течения жизни, отец, как и миллионы других сограждан, жил надеждой на более обеспеченное и радостное будущее. Сейчас на пороге нового века то поколение состарилось и потихоньку уходит в небытие. Новое общество бездушно забыло о нём, о скорбном труде за нищенскую плату и прочих многочисленных лишениях. Мы смело перевернули страницу истории и стыдливо вычеркнули прошлое из памяти, будто никчёмное И одновременно позорное. Кто из ветеранов труда думал ещё двадцать лет назад, что власть над ним так поглумится, что впору протягивать руку за подаянием.
Не могу спокойно смотреть на людей преклонного возраста, продающих на улице всякую мелочь. На ящиках, прикрытых газетными листами, лежат сигареты, туалетная бумага, спички, жевательная резинка. Не из желания быстро обогатиться стоят они в лютый холод и непогоду в расчёте что-нибудь продать. Нищенская пенсия у большинства не позволяет свести концы с концами, дотянуть до очередной государственной подачки. Государство точно издевается. Чуть повысит пенсию, сразу почти настолько же вырастает плата за коммунальные услуги. Вот тебе и долгожданная прибавка! Не можешь платить за квартиру - убирайся на улицу! Цены в безумном галопе съедают остальное скудное содержание. Ей бы, этой старухе, с её болячками сидеть в тепле, попивать горячий чаёк и судачить о житье-бытье с соседками, а она затемно занимает ставшее привычным место у дверей магазина, где толкается побольше народа. Редко кто решается купить у неё какой-нибудь пустяк. Одна она осталась на этом свете, и нет никакой надежды на материальную помощь со стороны. У другой, может быть, и есть близкие люди, так они сами только перебиваются.
Нет для пенсионеров большой разницы в том, что дуют новые политические ветры и разгулялась по стране демократия. Им бы остаток дней дожить достойно, не дойти до позора нищенства. Терпелив русский народ! Ох, терпелив! Только не игрой ли в слова мы занимаемся? Может быть, и стоическая выдержка тут не причём. Очень похоже, что он до того привык к глупостям, которые с начала века творят вожди, что овладело им тупое безразличие ко всему вокруг. Также как равнодушно смотрит слезящимися глазами старуха вслед проносящимся мимо неё «Тойотам» и «Мерседесам».
Стариков беззастенчиво ограбили и продолжают без зазрения совести залазить в карман, добираясь до скудной пенсии. Они отчаянно борются за то чтобы пусть копейки, но сэкономить на возможно ещё более чёрный день, на собственные похороны. Похотливая до чужих денег лапа скороспелого банкира или пройдохи из липовой финансовой кампании залазит в тощий кошелёк и выгребает остатки столь нелюбимых деревянных рублей. Вот если бы зелёненькие там лежали! И правда, что-то не видно стариков и старух у окошек пунктов обмена валюты.
И чешет от безысходности старый пень свою плешь, обмозговывает загадочную лицензию. Вздыхает тяжко. Всё как прежде. До бога высоко, до царя далеко.

***
Девочки, в белых кружевных тонкой работы и попроще, фартуках на тёмном фоне ученической формы, мальчики в белых тоже рубашках и строгих галстуках, облачённые в цивильные костюмы, двумя стройными шеренгами стоят по обе стороны парадной лестницы школы. Мимо нас, дежурного класса, течёт бесконечный поток коротко стриженных голов, пышных бантов, косичек, напоминающих хвостики. Младшие сами вытягивают ручонки, показывая, как обработаны ногти, с готовностью предъявляют мешочки со сменной обувью. Старшеклассники демонстративно не замечают нас. В начале коридора, где наша раздевалка и больше бестолковой возни детей, монументом всему народному образованию возвышается фигура директора школы, взглядом голодного коршуна выискивающего добычу. Разноголосый поток ручейками разливается по этажам и классам. Звенит звонок, и всё движение замирает. Изредка хлопнет классная дверь, и в коридор понуро выходит нерадивый ученик, вслед которому несётся грозное требование наставника без родителей на уроках не появляться. На физиономии школяра недоумение и обида. Подумаешь, стукнул соседа учебником по макушке.
Система школьного образования тех лет в основном строилась на принудительном труде учащихся. И говорю о тех детях, которые не хотели, ленились или вследствие отсутствия способностей не справлялись со школьной программой. Существовала масса средств воздействия на психику ребёнка, чтобы заставить его учиться. И только изредка педагоги вспоминали о том, что на уроках ему должно быть интересно. В основном, когда устраивались показательные занятия для учителей других школ с целью обобщения передового опыта. Тогда предметник лез из кожи и, чтобы не ударить в грязь лицом, применял новые прогрессивные формы обучения, побуждая к работе класс. Потом всё возвращалось на круги своя. В школе, как и везде, царила показуха.
Продекларированный позже государством переход к всеобщему среднему образованию поставил учителя в весьма щекотливое положение. Учащихся почти насильно тащили к выпускному классу. Второгодничество стало явлением исключительным. Бездельники прекрасно знали о такой установке. Зачем корпеть над учебниками, попугают двойками, а в итоге выведут удовлетворительный балл, и измывались над бедными учителями как хотели. Более того, серьёзные хулиганские проступки сходили с рук. Исключение из школы почти не практиковалось. Им только стращали. Престиж профессии учителя неудержимо падал. Низкая заработная плата способствовала деградации школьного образования. Мужчины в педагогических коллективах не задерживались. Феминизация школы имела самые негативные последствия, которые коснулись, прежде всего, общей дисциплины.
Даже в детском возрасте меня поражало количество ребят в предшествующие нашим годы, окончивших школу с медалями за отличную успеваемость и поведение. Об этом красноречиво свидетельствовали многочисленные памятные доски с фамилиями медалистов, действительно украшавших школьные стены. И услышав о том, что в очередном выпуске учащихся медаль получил один, а то и никто, я думал о том, как отчаянно поглупело наше поколение. Потом доски исчезли. Они стали по той же причине бельмом на глазу у администрации школы.
Учителя вспоминали, с каким огромным желанием учились ребята пятидесятых годов. Одновременно постоянно твердили об усложнении учебной программы. Нередко создавалось впечатление, что они сами блуждают в потёмках, разгадывая кроссворды новых учебников. В старших классах математику, физику и химию понимала едва ли не треть класса. Остальные просто списывали у способных учащихся. По журналу успеваемости представлялось, что учебная программа осваивается неплохо. Неформальная проверка индивидуальных знаний, уверен, показала бы, что состояние школьного образования особенно в точных науках граничило с катастрофой.
В сознании школьного учителя сложился стереотип, связанный с оценкой общих способностей отдельного ученика. Учащийся, который хорошо усваивал точные науки, считался толковым и перспективным, Часто его отметки по гуманитарным дисциплинам, когда они ему не давались, искусственно подтягивались. Они являлись как бы второстепенными по значимости. Ученик, имеющий склонность только к гуманитарным предметам, относился к разряду чуть ли не умственно-отсталого ребёнка. Для того чтобы не утонуть в море неудовлетворительных баллов, такой ученик концентрировал усилия на зубрёжке предметов с математическим уклоном, начисто забывая о литературе, истории, иностранном языке, У него просто времени на них не оставалось.
До сих пор не могу понять, для чего в старших классах мне вбивали в голову сложнейшие математические формулы. Гораздо раньше я определился с выбором профессии, не связанной с точными науками. И думаю не я один. Сколько времени потерял я даром, упустил полезных знаний из гуманитарных дисциплин, потея над задачами и химическими формулами. В результате, предполагаю, не меньше половины учеников покидало школу серыми недоучками, не знавшими толком вообще ничего.
Весь этот бедлам в школьном образовании выдавался за кропотливую работу над формированием всесторонне развитой личности. На самом деле государству были не нужны люди, которые хорошо знали культуру и историю страны. Массовое гуманитарное образование таило в себе угрозу для надуманной идеологии, втиснутой в прокрустово ложе догматизма. Чем больше серости, тем лучше. И школьный конвейер, выполняя заказ, работал без устали.
***
В восьмом классе, меня избрали комсомольским организатором. Общественной активности я не проявлял. Правда, учился лучше, чем другие мальчишки. Это было ошибочное решение, принятое скорее всего, единолично классным руководителем. Дальнейшие события наглядно показали это.
В августе 1968 года советские войска были введены в Чехословакию якобы для защиты социализма от происков империалистических кругов Запада. Такова была официальная точка зрения на события. Народ по-разному отнёсся к насильственным действиям. Основная его масса безразлично. Меньшая часть, скорее всего интеллигенция, обсуждала и частично осуждала такое безрассудство, но келейно, в разговорах на кухне среди своих. Ей давно было известно, что плетью обуха не перешибёшь. В школе учащаяся молодёжь была больше подвержена влиянию идеологической машины, трудившейся изо всех сил. Она разъясняла, наставляла, требовала. Кроме того, молодость и глупость почти синонимы. Поэтому там чаше наблюдались ура-патриотические настроения.
Трудно сказать, кто и зачем дал "сверху" команду школьному начальству провести по старшим классам комсомольские собрания с целью выяснения отношения учащейся молодежи к событиям. Честнее было бы сделать анонимный опрос. В то время об этом никто и не думал. Тем, кто организовал данную акцию требовалось поголовное бездумное одобрение акта цивилизованного вандализма.
Где-то в середине сентября такое собрание в нашем почти стопроцентно-комсомольском классе состоялось. Соблюдалась видимость демократии. Правда, кроме классного руководителя на задней парте восседала заведующая воспитательной частью, недавно награжденная правительственной наградой. Едва ли не орденом Ленина.
Начало собрания не предвещало ничего неожиданного. Все мальчики и девочки, как заведённые, повторяли одно и тоже. Осуждали чехов за политическое предательство. Каждый комсомолец, понукаемый классным руководителем, демонстрировал свою лояльность. Выступили почти все. Казалось, можно подводить итоги. Принимать решение.
- А что это ваш комсорг отмалчивается?! Думаю, он должен выступить!
- Неожиданно слышу голос классной дамы.
Комсоргом был я. Сейчас полагаю, если бы она чуть сомневалась в идейной направленности моего выступления, то никогда не рискнула бы сделать такое предложение. Ситуация действительно сложилась странная. Идёт поголовное одобрение, а организатор учебных, общественных и прочих дел молодежи отмалчивается. Она ожидала услышать ещё более поджигательную речь.
И тогда я сказал. Может быть, не столько политические мотивы подтолкнули меня к тому, что я категорически осудил вторжение наших войск на территорию независимого государства и напрасные жертвы с обеих сторон в результате агрессии, а запрограммированность и нудность самого мероприятия, В общем, я это сказал и сел. Если бы такое резюме я сделал двумя десятками лет раньше, то сели бы за решётку мои родители как политически неблагонадёжные, а я был бы изгнан с позором из школы и превратился в изгоя общества.
Когда я произнёс свой монолог, было другое время. Меня никто не схватил за ухо и не вывел за порог школы. Просто теперь я в ту же минуту стал объектом обсуждения и осуждения на собрании, которое заклеймило меня детским позором и едва не назвало предателем наших светлых идеалов.
Через пару недель на другом комсомольском собрании я был отстранен от руководства комсомольской организацией. Так и хочется написать как политически незрелый и неблагонадёжный, однако формулировка решения оказалась другой. За слабую организаторскую работу в комсомольской организации класса.
***
Стояла пронзительная по контрастности цветов осень. Деревья тихо умирали с надеждой, данной им Богом, возродиться вновь. Земля остро пахла тленом. Октябрь утешал поразительно тёплой погодой.
В один из таких дней, когда днём на свежем воздухе чувствуешь себя уютнее, чем дома, я, подросток, решил навсегда покинуть его стены. Безумная мысль расстаться с родным очагом зародилась во мне не сразу. Начитавшись опасных для склонного к необузданной фантазии ума книг Ж.Верна, Купера, Стивенсона, я находил в себе достаточно сил для счастливой жизни наедине с дикой природой. Меня не притягивали неизведанными чудесами дальние страны и города. Обыкновенный и вместе с тем загадочный лес, чей яркий осенний наряд я мог постоянно видеть на соседствующих рядом с городом горах, даже находясь в самом его центре, неудержимо манил меня. Он никогда не пугал. Я ощущал себя в нём легко, освобождаясь от пут всевозможных условностей. И лес испытывал ко мне если не любовь, то явную симпатию. Он как бы ласкал при встрече. И позже, став взрослым, не помню, чтобы лес когда-нибудь обидел меня, щедро делясь богатствами: ягодами, грибами. Мы умели прекрасно ладить друг с другом. Я давно это понял и надеялся, что наше совместное существование принесёт удовлетворение нам обоим.
Мать стала с все возрастающим беспокойством замечать, ещё когда за окнами трещал мороз, что некоторые заготовленные впрок продукты питания стали быстрее обычного расходоваться. Запасёт она, к примеру, рис на месяц, смотрит, а через пару недель он на исходе. Сначала она терялась в догадках. Потом стала с подозрениям присматриваться к моим занятиям. Последовали неизбежные вопросы. Я всё отрицал. Выдали меня самые обыкновенные тараканы. Рыжие твари, привлечённые съестным, заинтересовались моим письменным столом, а точнее его тумбочкой, которую я предусмотрительно закрывал на ключ, а его надежно прятал. Мать содержала квартиру в чистоте и появление бесстыжих тараканов, которых она не переносила да ещё в жилой комнате, видимо, породило сомнение в моей искренности. Как-то вернувшись из школы, я увидел на своём столе полный ассортимент похищенных продуктов. Аккуратно разложенные в полиэтиленовые мешочки, разлитые по баночкам и бутылочкам они беспредельно наивным видом повествовали о страшном секрете. Отец по настоянию матери сделал отмычку и вскрыл тайное хранилище. В процессе последовавшего разбирательства мне приходилось изворачиваться и дерзко лгать. Не моргнув глазом, я объяснил наличие припасов подготовкой к летнему многодневному туристическому походу, который якобы будет предпринят всем классом под руководством опытных инструкторов. Правда удачно смешалась с вымыслом и, кажется, успокоила родителей. Они всё же игнорировали мои протесты и конфисковали продукты. Некоторые припасы пришлось сразу выбросить. В муке завелись червячки, масло тоже пострадало. Из слов родителей следовало, что необходимое продовольствие я получу перед началом похода и поэтому не следовало разводить мерзких насекомых. Они восприняли в конечном счёте мои действия как игру, подсказанную богатым детским воображением, так как видели названия книг, которые я читал до глубокой ночи.
Мысль побега из дома не оставляла меня, несмотря на то, что замысел находился под угрозой полного разоблачения. Нужен был только толчок. Не помню точно, какие конкретно события побудили к решительным действиям. Или то, что после мощного спурта, когда я в числе лучших учеников школы закончил восьмилетку и неожиданно неудачно начал учёбу в следующем классе, или задевшие меня чехословацкие события августа 1968 года и последовавший за дерзким выступлением на комсомольском собрании политический остракизм. Трогательная романтическая ли осень была виной тому. Скорее всё вместе подтолкнуло меня к неосмотрительному шагу.
И вот я, склонившись над тетрадным листом, едва сдерживая готовые прорваться рыдания, царапаю несколько прощальных строк. Слава Богу, родителям не пришлось ознакомиться со скорбным посланием. Иначе некоторое время они находились бы в стрессовом состоянии. Следовало остановиться. Но я тогда так далеко зашёл в жестоком плане, что искренне считал поступок глубоко продуманным, а не вызванным стечением неблагоприятных обстоятельств, которые вскоре могут измениться.
Почти пустой рюкзачок и лёгкая одежда противоречили серьёзности намерения. Тем не менее, последовательность моих дальнейших решительных действий могла внушать определённые опасения за благоразумное завершение исхода из дома. С сильным внутренним волнением, которое никак не проявлялось внешне, я приобрёл билет на электричку в один конец, предполагая добраться до небольшой станции. За ней сразу начинались таёжные дебри, где я и рассчитывал затеряться.
Поезд набрал ход, а я всё ещё не усомнился в правильности избранного пути. Раскаяние не мучило меня. Мелькали празднично разодетые леса, пустынные в будний день платформы. Чем дальше отъезжал поезд от города, тем я всё больше, к своему стыду, убеждался, что не смогу осуществить задуманное ужасное предприятие. Образы родителей, которых я отчаянно любил, беспрестанно являлись в моём горячечном воображении. ОНИ распаляли чувство вины в совершаемом грехе. Я представлял потрясённого горем отца, судорожно комкающего моё изуверское послание, обливающуюся слезами мать, порывающуюся бежать на  мои поиски неизвестно куда. Вот какой чёрной неблагодарностью отплатил я за любовь и заботу! Мне не в чем было упрекнуть их. Как я мог опуститься до такой низости, чтобы в беспредельном эгоизме забыть всё доброе и светлое, что существовало в нашем тихом семейном мирке! Волны сожаления затопили мою душу.
Не добравшись до конечной остановки, я торопливо покинул вагон на небольшом полустанке. Расписание поездов убедило меня в том, что я неизбежно вернусь позже, чем придут с работы родители. Воспоминание об оставленном на видном месте прощальном письме теперь приводило меня в отчаяние. И я сначала скорым шагом, а потом и бегом устремился в обратную сторону. Кто-нибудь, наверняка, с удивлением подметил бегущего по тропинке возле железнодорожной насыпи подростка, с болтающимся за плечами мешком.
Путь назад был лёгким. Сознание очистилось от греховного наваждения. Мироощущение стало простым и ясным. Мой дух укрепился мыслью о необходимости творить не зло, а добро по отношению к людям. Едва ли не благодать снизошла на меня. Лес, до того весело смеявшийся над моим чудачеством, заранее зная его финал, тоже одобрил возвращение блудного сына. Он намекнул об этом зябким холодком, повеявшим из затемнённых глубин. Ноги сами несли меня. И я успел.
***
Лет в пятнадцать меня посетила Муза. Вечером я поскорее делал полученное в школе домашнее задание. Потом доставал из ящика письменного стола толстую тетрадь, куда заносил лирические пробы. Просиживал над нею допоздна. Стихотворные строчки слагались трудно. Обычно подводила рифма. Я усердно перебирал массу синонимов. Когда находил рифму, терялся замысел строки. И наоборот. Вроде бы просматривалась глубокая мысль, а слова переставали слушаться. Разбегались, прятались. В итоге мучений созвучия получались, но всё стихотворение становилось примитивным, вымученным.
Хотелось излить на бумаге смутные чувства и желания, которые свойственны юнцу. Родители давно спали, когда завершались мои творческие изыскания. Взбудораженные мысли долго не давали мне уснуть. Иногда среди ночи меня неожиданно осеняло. На ум приходила оригинальная поэтическая находка и я, как ужаленный подложенным мне под одеяло гадом, соскакивал с постели для того, чтобы запечатлеть на бумаге очередной плод моего беспокойного воображения.
Мой возраст находился в том переходном состоянии, когда кажется, что весь мир создан только для тебя и ждёт с нетерпением твоих откровений, чутко прислушивается к ним, чтобы не пропустить ни одного слова. Это красивый самообман, тем не менее, такова природа человека. Может быть, неокрепшая душа таким путём защищается от мерзостей, творящихся вокруг.
Специфический возраст и занятия поэзией сформировали из меня на определённое время настоящего неврастеника. Помню мою довольно удачную портретную фотографию, которую очень профессионально выполнила мать. Увеличенная, она с трудом вписывалась в формат альбома. Когда приходил час ночных бдений, я доставал её, клал перед собой на стол и принимался вглядываться в неё. Видел задумчивое лицо симпатичного светловолосого мальчика. Голова покоилась на сложенных руках. Взгляд устремлён в запредельный мир. Мои печальные глаза будто видели вдали нечто плохое, с чем мне неизбежно придётся столкнуться в жизни, тяжело выстрадать. Это была даже не фотография, а божественное откровение. Слёзы закипали во мне, и я тихо плакал. Иногда рыдания прорывались, бились о стены маленькой комнаты, погрузившейся в сон. Мать просыпалась, требовала прекратить истерику и убрать фотографию.
Однажды в поисках благодарного слушателя, смущаясь и заикаясь от волнения, я прочитал отцу одно из своих лучших сумеречных творений. Стихотворение начиналось так:
"Я в дешёвом ресторане
На задрипанном диване
Целовал тебя взасос..."
То был чистейшей воды вымысел. Девочек я сторонился. В ресторане ещё не бывал.
С трепетом ожидал я приговора. Для меня мнение отца очень много значило. Он отнёсся скептически ко всему стихотворению. Особенно его задела первая строчка. В ней он рассмотрел откровенный отход от действительности, объяснив свою точку зрения тем, что в нашем городе дешёвых ресторанов нет. Я защищался как мог, говоря о частом использовании в поэзии художественных приёмов, не всегда отображающих настоящие условия существования людей. Он упрямо стоял на своём, руководствуясь практическими навыками и состоянием кошелька.
Как-то раз летом отец повёл меня впервые в ресторан. Может быть, для того, чтобы в своём творчестве я не отрывался от реальностей нашей жизни, а скорее всего, нашёлся серьёзный повод, которого не припоминаю.
Мы пришли днём. Народ в зале почти отсутствовал. Оркестр не играл. Отец заказал бутылку шампанского, закуску. Мы выпили. Немного посидели. Мне не понравилась казённая атмосфера ресторана. Было откровенно скучно. Мы собрались уходить. Отец попросил счёт у официанта. Вчитался. Вдруг вижу его прошиб пот. Сумма превышала наши возможности. Он сильно сконфузился и попросил официанта пересчитать. Тот с недовольным видом снова подвёл итог. Сумма осталась, несмотря на это, прежней.
Ресторанный холуй насмешливо смотрел на нас. Тогда отец сделал иезуитский по своей изощрённости ход. Он ... заказал ещё бутылку шампанского и вышел будто бы по срочной надобности в туалет, предварительно посвятив меня в свой план. Холуй сел за пустой соседний столик и с подозрением посматривал на меня. Ход его жалких мыслей был понятен и заставлял меня ерзать в кресле. Скоро появился отец. У него, похоже, выросли крылья. Так быстро он сбегал домой и взял ещё денег. Официант снялся с насеста, но зал не покидал, незаметно бросал в нашу сторону молниеносные взгляды. На этот раз мы благополучно рассчитались, небрежно бросив ему мелкую купюру на "чай". С независимым видом и нетвердой походкой покинули убогий кабак. Тему дешёвых ресторанов я в своем творчестве больше не затрагивал. Жизнь оказалась богаче скромного полёта моей фантазии.
***
Когда я учился в старших классах, профессия журналиста приобрела особую ценность. Она стала модной, чему способствовала пара запущенных в широкий прокат художественных фильмов, высветивших для обывателя до того скрытый механизм газетного ремесла. Повеяло романтикой приключений и встреч с интересными людьми. Яркие психологические сюжеты в публикациях видных мастеров пера, обосновавшихся в центральных изданиях, тоже содействовали росту её популярности.
Местная городская газета ощутила прилив творческого энтузиазма населения через многочисленных непрофессиональных авторов, которые с большим рвением стремились опубликовать поделки, не отличающиеся ни глубиной содержания, ни стилем изложения. Выход из положения нашелся блестящий. Газета объявила набор на курсы, обещавшие подготовку самодеятельных авторов, а также рекомендацию для поступления в университет. Солидность рекламы внушала уверенность в надёжности дела.
Этой новостью в нашем классе поделилось несколько ребят. Я тоже заинтересовался ею. Набор на курсы производился на конкурсной основе, и препятствие внушало смутное опасение. Оно казалось преодолимым, как и любое другое в мечтательном возрасте. На конкурс следовало написать заметку. Не мудрствуя лукаво, я обратился к теме природы, полагая, что она близка моей романтической натуре. Несколько исписанных убористым почерком страниц отнёс в редакцию газеты, где их благосклонно взяли и засунули в кипу таких же бумаг.
Два одноклассника, принявших участие в литературном состязании, получили приглашение на учёбу, а я нет. Результат сильно задел моё самолюбие. Я полагал, что обладаю достаточно живым воображением, а тут такой афронт. Мои сочинения на уроках литературы, скажу без ложной скромности, обычно оценивались высшим баллом. Некоторые из них по рекомендации учителя одноклассники даже просили почитать. Зачитывать опусы вслух для всего класса не было никакой возможности из-за чувственной чепухи, которую я городил, восторгаясь лирическими героями русской классики. Больше всего изумлялись девочки, и мне льстил успех. Целомудренные куколки даже стали теплее обычного относится ко мне, полагая, что я смогу воспроизвести фонтан сентиментальности и в личных отношениях.
Мои литературные изыскания о природе не удовлетворили профессионалов пера. Сам того не ведая, я вторгся в ту область, где они ничего не смыслили. Им требовались трудовые подвиги коллективов и отдельных индивидов, которые, не отвечая за последствия, выполняли пятилетние задания за гораздо меньший срок. Газета до предела насыщалась такими корреспонденциями. В них просматривался примитивный шаблон. Менялись фамилии героев трудового фронта, а громкая штампованная фраза оставалась. До красот ли природы было газетным борзописцам, если редактор настойчиво требовал найти работягу, вставшего на трудовую вахту в честь дня рождения Ленина?
Я понимал своеобразие журналистской профессии. Газета являлась партийным изданием и проводила соответствующую работу с населением, оболванивая всевозможными способами. Поэтому я засел за повесть, полагая, что в литературе не царят волчьи законы, и я наконец-то смогу продемонстрировать возможности. Простим подростку наивность.
Увлечение историческими романами помогло родить сюжет, связанный с нелёгким бытием дореволюционного старательского люда. В повести я показал нищенское прозябание золотоискательской артели, постоянно подчёркивая, что целиком нахожусь на их стороне и нисколько не сочувствую богатым мироедам, которые всё время наезжали на оборванных мужиков с конкретным предложением продать драгоценный металл по более низкой цене. Шантрапа медлила с ответом, пренебрегая тем, что хлеба в посёлке оставалось на одни сутки. Из классовой солидарности мне пришлось помочь им найти не россыпное, а самородное золото. Тут они одурели окончательно, и вместо того, чтобы потихоньку, минуя бездонный карман государства, сбыть местным купцам за приемлемую цену, повезли перекупщикам в город.
Надо отдать должное городским. Те отпустили рвань живой и даже честно рассчитались с ней. Здесь я чувствовал, что немного перебрал социалистического реализма, напрасно наделив лихоимцев некоторыми человеческими качествами. Зато местные живодёры не стерпели обиды и беспощадно спалили несколько старательских избёнок вместе с бабами и малыми детьми. Ставшие в одночасье богатыми, что мне тоже было не по нраву, классовые перерожденцы, забыв о боге и ещё не зная о постигшей беде, загуляли в городском кабаке. А когда вернулись на прииск со страшной головной болью и трясущимися от перепоя конечностями, спасать было некого. По пепелищу бродили собаки с обгоревшими хвостами и жалобно выли. У главного смутьяна на углях, оставшихся от жилища, лежал череп жены, словно вопрошая пустыми глазницами, за каким чёртом его потащило в город, когда товар следовало реализовать на месте по сходной иене.
Для большего психологизме я хотел было подложить рядом еще несколько черепных коробок, каждая из которых чем-нибудь интересовалась, потом передумал. Картина получалась жутковатая, а я не хотел пугать народ. В первозданном виде печальный конец повести растрогал меня. Я стёр с лица скупую мужскую слезу по невинным жертвам и вложил работу в солидный конверт, который впрочем чуть не лопнул.
Представляю, какую бурю восторга опус вызвал в редакции. Чтобы воочию увидеть юного графомана, руководитель литературного объединения даже вызвал меня на беседу, не поленившись направить официальное приглашение. На встречу я не пошёл, потому что вполне удовлетворил честолюбие оказанным вниманием.
***
Всё течёт и изменяется. Отцу, наконец, выделили отдельную квартиру. Необыкновенная радость охватила нашу семью. Мы так долго ждали счастливого дня, когда сможем уединиться в своём мирке, что даже однокомнатная квартира представляется пределом мечты. Панельный дом, так называемый в честь лидера партии и государства хрущёвской планировки, ещё не заселялся, а мы не один раз побывали в нем, осмотрели новое пристанище. Немного непривычно, что квартира находится на первом этаже, правда окна располагаются достаточно высоко над землей. Волнующе пахнет свежей краской, известью и клеем. Даже не верится, что у нас будет кухня, по которой будем ходить только мы и никто другой. Она небольшая. Площадью метров шесть.
В совмещённом санузле, раскорячившись четырьмя ногами, стоит белоснежная ванна, знаменующая окончание надоевших помывок в бане. Буквально в метре от неё умельцы воздвигли гордый унитаз. Настоящий красавец в сравнении с коммунальным чугунным ветераном, почему-то всегда влажным и остро пахнувшим.
В замысле архитекторов объединить ванную комнату с сортиром мой разум усматривает определённые преимущества. Мне только непонятно, как я вынужден буду поступить, если у меня появилось непреодолимое желание, а в это время в ванне моется мать. Сразу успокою славных зодчих. Такого конфуза никогда не произошло. Это может случиться в результате действительно редкого стечения обстоятельств. Дерзкий проект совмещённого санузла до сегодняшнего дня считаю на редкость удачным и оправданным. Лично я пошёл бы дальше. Стенку, отделяющую ванну и сортир от кухни, вообще бы убрал. Тогда, лёжа в ванне, можно одновременно чистить картошку, приглядывать за кипящим в кастрюле супом, чтобы он не сбежал, в случае надобности помешивая ложкой, привязанной к лыжной палке. Для сидящего в сортире и окружающих глупые условности, введённые заядлыми консерваторами, исчезают вместе с чувством ложной стыдливости. Что естественно, то не безобразно. Стираются грани между полами. Общество начинает развиваться более гармонично.
Потом оказалось, стенка и так не очень мешала. Сделанная будто из картона, она позволяла слышать сидящим за обеденным столом всю гамму звуков, раздающихся в сортире, когда кто-нибудь ненароком забредал туда. В том случае, если в него попадал слишком мнительный субъект из числа гостей, практика подсказывала ему достойный выход из положения. Стоило открыть на полную мощность водопроводный кран, как шум низвергающегося в ванну водопада скрывал нескромное поведение кишечника. В крайнем случае, можно было громко петь, декламировать стихи, разговаривать с собой.
Правила пользования сантехническим гибридом, взлелеянным советской градостроительной наукой, наша семья изучит позже, а пока отец и я утешаем мать, расстроившуюся из-за того, что ванна изнутри заляпана краской. В довершение безобразия в неё кучей свалены строительные отходы. Нужник беспричинно течёт. Стёкла из-за грязи, пятен извести и вездесущей краски едва пропускают с улицы слабый свет.
Мы начинаем приводить квартиру в порядок. Гибкой сталью бритв скребём и моем стекла, рассевшись по подоконникам. Отцу нашлось другое занятие. Строители не совсем удачно подогнали оконные рамы. Так что две из них плохо закрываются, а одна, наоборот, не желает шевелиться. Он вооружается плотницким инструментом и возится с ними. Вёдрами выносим из квартиры мусор, оставшийся после работяг. Гору щепок, тряпок и прочей дряни. После долгих усилий она начинает походить на человеческое жильё,
Я меряю шагами единственную комнату. Их получается немного. Не скромный метраж беспокоит меня. Он становится проблемой взрослых. Единственная кладовка, которую я обнаруживаю в квартире, неглубока и мне её вряд ли удастся приспособить под свою отдельную комнату. Коммунальное жилище при всех громадных недостатках предоставляло больше возможностей. В её кладовой я детской фантазией имитировал целый дворец. Думать о том, что через несколько лет наша семья, не заняв эту квартиру, возможно, получила бы двухкомнатную, где у меня мог быть собственный угол, не хочется. Коммуналка с её общественными отношениями и местами коллективного пользования осточертела.
Сейчас я понимаю, что выделение ублюдочной квартиры семье, один из членов которой находился в подростковом возрасте, по существу являлось завуалированным надругательством над личностью, позорным попранием элементарных гражданских прав. Социализм с его бесконечной демагогией извратил само понятие жилья, достойного человека. Этой квартиркой чудовищно подрывались основы гуманизма, ради которого, как мы наивно полагали, создавалось новое государство, общество, мораль. Любому здравомыслящему человеку было ясно, что на выделенном после долгих мытарств пятачке жилой площади невозможно не только жить, существовать двум взрослым и подростку, там же ставшим и юношей. Какие чувственные отношения могли иметь мои родители, если единственная комната стала и общей спальней? Детское любопытство безгранично и укрыться от него невозможно, даже спрятавшись под несколько одеял. Что за нравственные начала прививала с малых лет страна, которая на словах проявляла безграничную заботу о детях?
Знаю, найдётся и в настоящее время чумной демагог, нежно ласкающий партийный билет коммуниста и ждущий возврата социализма, с надеждой увидеть вместо звериного оскала человеческое лицо. Он скажет, что квартиры те выделялись бесплатно. Да, такие пещеры действительно следовало предоставлять даром. И всё-таки не было у государства дармового жилья. Это наглая ложь. Великое в беспринципности отечество дурачило трудовой люд, выплачивая мизерную заработную плату с тем, чтобы остальную часть средств пускать на мнимую благотворительность - "бесплатное" жилье, образование, медицинское обслуживание и т.п. Какой низкопробностью отличалась эта филантропия, каждый знает на собственном горьком опыте.
Тогда же, более четверти века назад, мы от чистого сердца радовались и этой каморке. Считали её, чуть ли не подарком судьбы и с оптимизмом смотрели в будущее.
***
Представьте занятого важными делами работника геологоразведочной экспедиции. Он настолько увлечён серьёзным занятием, что ему некогда оторваться от деловых бумаг и топографических карт. Словно из под земли, перед ним вырастает отрок, который достает из недр своих карманов образец руды. Не просто кусок непримечательного камня, а породу, по излому которой видно, что она буквально насыщена железом. Геолог в замешательстве смотрит сначала на неё, потом на меня. Я, немного волнуясь и смущаясь незнакомой обстановки и множества людей вокруг, объясняю, где нашёл руду. Всего в нескольких километрах от жилых массивов, практически в черте города, проходя к ближнему лесу через посадки картофеля...
Таких камней там валялось много и, если бы не мой незначительный опыт, который я приобрёл к удивлению многих, занимаясь минералогией, сам ни за что не обратил внимание на невзрачные булыжники, разбросанные по огородам. К счастью, я сделал это и уже представлял, как на том месте, где совершено открытие, проводятся широкомасштабные изыскания, гремит взрывы, сотрясающие город и начинается разработка крупного месторождения железной руды. Я ни капли не сомневался в таком развитии событий. Выгоды от соседства с металлургическим заводом, чьи трубы, торчащие невдалеке и нещадно дымящие круглые сутки, были очевидны. В хорошем темпе построенная железнодорожная ветка позволяла быстро и бесперебойно перебрасывать к домнам эшелоны с рудой. Завод резко увеличивал производство продукции и процветал.
О своей скромной заслуге я старался не думать, и все же иногда мечта влекла за собой. Местные и столичные газеты печатают мою фотографию и вместе с ней скромное повествование о моей короткой жизни, которая не могла с неизбежностью не подвести к замечательному событию. Открытию века, не исключено, железному Эльдорадо. Несколько жалко огороды и ближний лес, обречённые на уничтожение могучей техникой. Ничего не сделаешь. Цивилизация порождает и горькие плоды.
Местная газета ещё раньше заметила меня. Она, будто предчувствуя ожидавшие меня головокружительный взлёт и широкую популярность, опубликовала несколько строк начинающего корреспондента, посетившего библиотеку и восхитившегося моим формуляром, который свидетельствовал о незаурядном интересе к минералогии.
...Геолог в задумчивости скребёт голову, поглядывая на образец породы, и как бы для себя отмечает, что железную руду они ищут в другой стороне. Замечание подкрепляет мою уверенность в успехе. Проглядели у себя под носом, а ещё специалисты! Стоило мотаться по тайге и кормить комаров! А она вот, рядышком! Он просит начертить план местности, где была произведена находка. Я с серьёзным видом разрисовываю бумагу, втолковываю ему как проще найти место. Бородач заинтересовался и предлагает связаться с ним по телефону недели через две, после того как они обследуют район предполагаемого месторождение.
Точно в назначенный срок я звоню по указанному номеру с ощущением, что ухватил удачу за хвост. Не скрою, до того заглядывал ежедневно в газету, ожидая сообщения о феноменальном открытии. Меня даже немного беспокоила мысль, как бы лесные бродяги не приписали мою заслугу себе.
Мне положительно везёт. Телефонную трубку берёт знакомый геолог. Я, весь трепеща, превращаюсь в слух. Чем больше он говорит, тем паршивее становится мне. Да, они выезжали на то место целой бригадой, брали с собой чуткий магнитометр. Облазили весь предполагаемый участок. Нашли такие же куски железной руды. Тем не менее, прибор не зафиксировал крупного рудного тела. Геологи оказались дотошными мужиками и выяснили у местных аборигенов, что когда-то давно нерадивый водитель самосвала вместо того, чтобы везти руду по назначению, вывалил её на поле, где потом разбили огороды. Слушать становится неинтересно. Я бормочу извинения за доставленные хлопоты. Ещё одна мечта разбивается вдребезги.
Фантазией, впечатлительностью и вместе с тем предприимчивостью я был в детские годы наполнен до краёв. Школа формализмом и косностью не смогла вытравить эти достоинства. Физические меры воспитания не практиковались в нашей семье. Мои родители были исключительно добрыми людьми. Как-то знакомая матери женщина поделилась методами воспитания собственного сына. Мы учились с ним в одном классе. Потом мать с ужасом рассказывала, как та хладнокровно сообщила о том, что за малейшую провинность они с мужем по очереди пороли мальчишку, отмачивали в ванне, потом снова пороли. Это был садистский перехлёст, сам метод широко практиковался в семьях.
***
Позволю себе прервать хронологическую стройность рассказа и на непродолжительное время привлечь внимание читателя к другой весьма своеобразной теме. Пройти мимо неё значило бы предать милых животных, сопутствовавших мне на протяжении многих лет.
Я люблю кошек. Вовсе не означает, что и особей женского рода тоже. С ними больше мороки. Повинуясь слепым законам природы и собственной похоти, они в один прекрасный момент начинают неестественно раздуваться. Вы топили когда-нибудь котят? Я нет. Однажды стал невольным свидетелем мерзкого действа. Случайно проходя мимо, я услышал душераздирающий писк, раздававшийся из помойного ведра, в котором длинной палкой размешивал живые существа, выживший из ума старый изувер. Захотелось вырвать у него греховное орудие и огреть дубиной так, чтобы его перекосило. Вот почему я не симпатизирую кошкам. Кроме того, они чересчур слащавы. Приторная ласка скоро начинает надоедать и возникает непреодолимое желание зашвырнуть подальше без меры разнежившееся животное.
Невозможно отказать им и в тупом упрямстве, от которого нельзя избавиться никакими средствами. Помню, одна избалованная тварь, довольно привлекательная на внешность, возомнила о себе Бог знает, что и с завидным постоянством мочилась возле порога только потому, что с другой стороны двери, из подъезда, это же самое вытворял бродячий кавалер, с которым она никогда даже не была знакома. Я заливал вонючее место уксусом, одеколоном. Сыпал перец. Ничто не помогало. На следующий день находил аккуратную лужицу. Её симпатичная мордочка, благодаря моей помощи, постоянно купалась в ней. После чего она долго чихала, охорашивалась и снова начинала ласкаться. Такая беспринципность сводила с ума.
Другое дело коты. Я говорю о домашних, а не о тех распутниках с разорванными ушами, которые приходят домой только для того, чтобы полакать из блюдечка, при первой возможности норовя улизнуть на улицу. А в результате амурных похождений приносят в подарок хозяевам стригущий лишай. О домашних, кастрированных, я тоже умалчиваю.
О поведении несчастных скопцов ничего не знаю.
Домашние коты нередко тоже безмозглые пакостники. Как порой смело проводит они раскованные операции! Тихо, без свидетелей сделать зловонную лужу неинтересно и не в характере настоящего бойцового кота. Он, мерзавец, знает, какая трёпка ему грозит, но дерзко, презрев предстоящие неприятности, идёт на дело. Наступает самый ответственный момент. Кот напряжённо смотрит вам в глаза, задрав хвост трубой, и трясётся всем телом. Это означает, что он, как из шланга, поливает стену вашей квартиры. Обратите внимание, он даже не приседает на корточки, чтобы не терять драгоценных секунд, потому что понимает, что нужно тотчас же стремглав мчаться, прятаться от неизбежной кары. Вот настоящий мужской характер. Когда с великими усилиями отловив, негодяя тащат для расправы к месту преступления, он не поджимает трусливо хвост, подобно своей соплеменнице, а мужественно отбивается, царапается и орёт дурным голосом. Потом может долго обижаться. Я готов побиться об заклад, что в следующий раз никакое воспоминание о жуткой порке не остановит его. Он будет напряжённо смотреть вам в глаза, и трястись всем телом. Среди котов встречаются и вундеркинды. Мне приходилось слышать, что они бывают приучены до такой степени, что испражнившись в унитаз, сами смывают экскременты. Видеть чудо самому не приходилось.
Вместе с тем коты и опасные животные. Их злопамятность и мстительность порой переходит все границы. Помню после одного такого партизанского рейда, в результате которого на полу осталась бессовестная лужа, я, будучи мальчишкой, долго гонялся за котом по квартире, имея намерение отхлестать его веником. Он забился в укромное место, и на все мои действия отвечал змеиным шипением. Когда я прекратил бесплодные попытки и на минуту отвернулся, он в ярости напал на меня сзади и с такой силой вцепился в ногу, что я потерял равновесие и упал. На ней долго сохранялся шрам от острых когтей. Более того, взбесившийся от жажды мщения кот загнал меня на стол, где я просидел, скрестив по восточному обычаю ноги, до прихода отца с работы, чем немало поразил его.
Занятнее всего домашние коты реализуют сексуальные потребности. Все они отъявленные извращенцы. Полная безнадёжность встречи с противоположным полом толкает бесстыжих бестий иногда на всевозможные трюки, которые кроме как кошачьим онанизмом назвать нельзя. О том, что любой кот, задрав конечность, с чрезмерным старанием вылижет представленное на всеобщее обозрение своё мужское достоинство, не стоит и говорить. Но иногда, подчиняясь инстинкту, греховодник приспосабливает для осуществления потребности всё, что попадается ему на пути. Он может использовать, например, подушку, если не дай Бог, она поставлена на кровати углом. Тогда, не мучаясь сомнениями, кот покоряет Монблан и, как бы желая отдохнуть, приседает на его вершине. Бойтесь такого отдыха. Его лихорадочные движения задом, остекленевшие глаза свидетельствуют о противоположном. Если же он вкусил запретного плода, тогда ваше дело - труба. Лучше сразу бросьте в чулан старую меховую шапку и пусть он с ней забавляется. У нас одно время обитал такой сексуальный маньяк. В своей страсти он являлся бесспорным чемпионом и мог терзать шапку до бесконечности. О чём говорил почти круглосуточный перестук маленькой скамеечки, на которой она лежала. Создавалось впечатление, что в чулане бесперебойно работала машина.
То, что коты отчаянные волокиты, известно всем. Домашние могут свалится с любой высоты, завидев особу другого пола. И непонятно, то ли у усатого сластолюбца замутилось сознание от вожделенной зазнобы, то ли он пытается покончить с ненавистным затворничеством, наложив на себя лапы в присутствии дамы сердца. За ними водятся и другие грешки. Попробуете сунуть под нос ничего не подозревающему любимцу ватку с каплей валерьяновой настойки, и вы не узнаете его. С жалобным мяуканьем и полоумным видом он будет гоняться за вами, пока не отдадите ему наркотик. Бедное животное до блеска вытрет весь пол своей мордой, будет кататься, как буйнопомешанное, размазывав сопли и слюни, готовое вылезти из собственной шкуры, пока не улетучится одуряющий запах.
Я написал о некоторых кошачьих недостатках, вовсе не желая бросить тень на общих любимцев. Тем более подорвать высокий авторитет, сложившийся веками пока они живут рядом с людьми. Без них жизнь, бесспорно, стала бы ещё скучнее и монотоннее. Скольким престарелым они помогают скрасить одиночество. Приносят в дом уют и радость общения с природой. Я не говорю о детях, которые от них без ума. Эти милые животные достойны почестей. Почему, воздвигнув памятник собакам, мы забыли про кошек? Это несправедливо.
***
Вот и мы дожили до дня, когда наступил наш черёд расставаться со школой. Последней звонок в каждом из нас вызывает различные эмоции. В одном помысле мы единодушны. Закончилась длинная дорога и можно чуть перевести дух. Одни, таких единицы, прошагали её бодро и на финише сохранили такое же ровное дыхание, как и в начале пути. Обоснованная надежда и ясные перспективы на ближайшие годы, связанные с продолжением учёбы, вселяют в них уверенность в завтрашнем дне. Другие со смутным страхом ожидает перемен в образе жизни, связанных с устройством на работу. Разве мы готовы к самостоятельному плаванию, чтобы, оторвавшись от материка с его размеренным существованием бороздить бурный океан, называемый жизнью? Вглядываясь в почти детские лица одноклассников, я с трудом в это верю. Вот тот толстенький, живой как ртуть, склонный к постоянным компромиссам еврейчик не пропадёт. У этого парня отец крупный начальник, и ему будет легче, чем другим. Остальные кроме средних способностей не имеют ничего и могут рассчитывать разве только на везение. Оно, как известно, не отличается постоянством. Мои вчерашние однокашники через месяц сделают отчаянную попытку поступить на учёбу в институты и университеты. Для большинства она окажется неудачной и процедура зачисления в студенты растянется на годы.
Мы запрограммированы на эту цель школой и семьёй. Если в младшем возрасте видели себя космонавтами и кинозвёздами, то теперь наши притязания уменьшились ненамного. Школа, без разбора напичкав всевозможными теоретическими знаниями, годными лишь для их дальнейшего развития и совершенствования, умыла руки. О профессиях, связанных с физическим трудом, она предпочитала в основном умалчивать. О культуре общения людей, что должно было стать одним из основных предметов изучения, потому что все мы окажемся в коллективах, вообще ни слова не сказала.
Меня тут же следует забросать камнями, если я не отмечу, что нам всё-таки прививали трудовые навыки. Им стучали молотками, сверлили, обрабатывали металл на небольших токарных станках. Девочки что-то шили, учились готовить еду. Всё это являлось не тем багажом, с которым можно смело шагнуть в жизнь. Отрыв от её реальных потребностей являлся очень сильным, и каждый выпускник школы вскоре ощутил это на себе.
Сложившееся почти в каждой семье скептическое отношение к физическому труду на производстве делало молодых людей и девушек ущербными. Чего стоили заявления, ставшие расхожими, которые мы слышали и в школе, и дома: будешь плохо учиться, станешь ... далее шёл перечень профессий низкой квалификации.
Родители, испытавшие достаточно от тягот физического труда, высокомерного отношения окружавших к своей профессии, во сне и наяву видели детей на престижной работе. Я уж не говорю о людях, которые по роду деятельности не поднимали ничего тяжелее авторучки. В таких семьях сочли бы за личное оскорбление один намек о том, что их отпрыск будет носить грязную спецовку.
Людей физического труда средства массового оболванивания, руководители различных рангов, хотя на словах и превозносили, двойная мораль позволяла считать более низкосортными представителями общества или просто неудачниками. Отсюда сумасшедшие конкурсы в высшее учебные заведения, где на одно вакантное место претендовало от пяти и более абитуриентов. Часто спор решался в пользу того, чьи родители имели солидные связи и деньги. Взяточничество пустило глубокие корни, пышно расцвело и на ниве народного просвещения.
Получение высшего, для многих неважно какого образования стало самоцелью. Постоянная миграция специалистов между ничего не имеющими общего отраслями привела к тому, что кругом оказались дилетанты с высшим образованием. Педагог становился директором крупного магазина, агроном руководил школой. Неофициально считалось, что руководителем нужно родиться, а профессиональные знания придут потом. Мне однажды предложили, зная о гуманитарном образовании, занять должность директора небольшого завода, и я благоразумно отказался, посчитав это неудачной шуткой. А сколько в такой ситуации не отказалось?! Профессиональная безграмотность увеличивала царивший и без того в стране хаос.
Крохотная первоклассница, гремя бронзовым колокольчиком, что означает последний школьный звонок, обегает наши стройные ряды, выстроенные в прощальном параде. Кто-то подхватывает девчушку на руки. На глазах у многих слёзы, впереди экзамены и выпускной бал. Кто, наверно, будет помнить каждый из нас всегда. Оказывается, до чего симпатичные девчонки учились в нашем классе! Строгая форменная одежда и примелькавшиеся без косметики лица не позволяли до последнего дня сделать нам такой вывод. А тут, нарядившись в роскошные платья и туфли на высоких каблуках, соорудив модные причёски, они вызывают у ребят повышенный интерес. Впрочем, он обоюдный, молодые люди тоже прифрантились.
По очереди заглядываем в спортивный зал школы. Там на славу потрудились наши родители. Где недавно носились табуны юнцов, потрясавшие мощными ударами мяча баскетбольные щиты, всё заставлено длинными столами, покрытыми белыми скатертями. На них цветы и праздничное угощение, после торжественного вручения аттестатов о среднем образовании мы дружно занимаем места за столами, вот так вместе с наставниками теперь уже бывшие ученики собирается в первый и последний раз. Мы прекрасно понимаем важность события. Гремят салюты шампанского. Раздаются здравицы в честь учителей. ХОрошее вино пьянит. Дотоле консервативный и нудный преподаватель физики, важный мужчина с основательным животом беременной женщины, передаёт нам через весь стоя ещё бутылку, которую мы встречаем криками и аплодисментами. Занимается ранний июньский рассвет, когда мы разгорячённой толпой выходим на улицу и идём бродить по городу. Такое утро не повторится никогда.


























Гл.III. Черная металлургия в жизни студента-историка и кое-что о Великом гоне

Прекрасная летняя погода не манила меня из дома, и обложился учебниками и начал подготовку к вступительным экзаменам в местный университет. Возможность поступления практически равнялись нолю, даже несмотря на то, что я выбрал любимый предмет – историю. Причиной являлся комплекс неполноценности, усиленно формировавшийся во мне школой, и то, что все силы были отданы точным наукам при подготовке к выпускным экзаменам.
Я страшно замерз, приехав в малознакомый город, где находился университет. На улице было тепло и думаю, что это нервный озноб лихорадил меня. Трепет усилился, когда, сдав необходимые документы в приемную комиссии, я узнал, что за каждое вакантное место студента исторического факультета будет бороться восемь человек. Следовало трезво взвесить возможности и вернуться домой, отложив поступление в университет на год с тем, чтобы основательно подготовиться, систематизировав школьные знания. Отступление назад не предусматривалось на семейном совете, поэтому, прежде всего не хотелось разочаровывать родителей, которые непоколебимо верили в мою счастливую звезду. Иное будущее, кроме учёбы в университете смутно представлялось и мне. О моей работе в случае неудачи мы разговоров не вели.
Абитуриентов на период сдачи вступительных экзаменов поселили в мерзкой дыре. Другого слова зданию на окраине города подобрать невозможно. В общем зале коридорного типа стояло десятка три железных кроватей. Остальная мебель отсутствовала. Условия напоминали казарменные, о которых я, правда, пока только слышал.
Можно представить, что творилось в помещении вечерами, когда там собиралась многоголосая разношёрстная толпа молодёжи. До полуночи рассказывали анекдоты, курили, просто болтали. Кое-кто приехал лишь развеяться, не имея желания вообще учиться. Они возвращались с пирушек поздно, долго вспоминая скандальные похождения. Некоторые, как и я, пытались сосредоточить внимание на учебном материале, что являлось в тех условиях совершенно бесполезным занятием.
В первый же вечер некий прохвост во всеуслышание явно с провокационной целью начал трепаться о событиях в Чехословакии, которой наша страна совсем недавно оказала посильную братскую помощь, подстрекав чуть ли не к акции неповиновения. Был ли он просто дураком или стукачом, имевшим определённые намерения, трудно сказать. Экстремистский призыв никто даже на словах не поддержал. Все предпочли отмолчаться. Позже я узнал, что соответствующая служба содержала доносчиков в студенческой среде. Впоследствии они, если оправдывали доверие, становились профессиональными ищейками политического сыска.
Общее собрание абитуриентов исторического факультета потрясло меня. Одно дело увидеть на информационном стенде цифры вакантных учебных мест и количество претендующих на них. Другое воочию убедиться в громадной популярности профессии школьного учителя истории. Аудитория едва вместила всех желающих. Представители деканата затерялись в массе молодёжи, где преобладали девушки. Я очень усомнился, глядя на их внешний, у многих экстравагантный вид, что все они мечтают стать учителями, особенно сельскими. Голос деканата чуть пробивался сквозь гул молодежи, которая чересчур эмоционально реагировала на каждую фразу университетских наставников. Казалось, они и сами не ожидали такого наплыва абитуриентов, о чём свидетельствовали растерянные улыбки и безуспешные попытки перекричать многолюдную аудиторию. Задние ряды, где находился и я, почти ничего не слышали. Из отдельно долетавших слов можно было догадаться, что испытание экзаменами предстоит нешуточное.
Сразу же, как только я сдал документы в приёмную комиссию, пришлось пройти собеседование, с которого на этом этапе уже начинался негласный отсев абитуриентов. Его проводил студент старшего курса исторического факультета. Я крайне неудачно присел перед ним на стул, потому что очень болезненно ударился копчиком о его спинку, скривив от неожиданной боли гримасу, принятую уверен, на свой счет. С неё и началась беседа. Студент выпотрошил меня, основательно прощупав эрудицию и политическую зрелость. Особенно его интересовали бурные процессы, происходившие в то время в Северной Ирландии. Не обошёл стороной и чехословацкие события. В оценке которых я проявил крайнее осторожность, прекрасно понимая, что одно смелое суждение сразу поставит крест на попытке поступить в университет. Надуманное испытание нарушало моё право на получение профессионального образования. Копание в политическом багаже ущемляло достоинстве гражданина. Возражения по таким поводам могли только усугубить положение полностью зависимого кандидата на учёбу. Всё же мне искренне хотелось послать подальше представителя общественности, рьяно исполнявшего работу официального осведомителя. Дальше этого дело не пошло.
Когда беседа завершилась, он сделал пометку в блокноте. Результата я не узнал. Предполагаю, в предварительном искусе у меня часть шансов на учёбу была потеряна. И не потому, что был законченным болваном. Газеты я читал наравне с отцом и политической ситуацией в стране и за рубежом в целом владел. Студент копался в тонкостях мировой политики, получив знания в процессе учёбы в университете, и по этой причине состязание прошло не на равных.
Затем последовала череда приёмных экзаменов. После второго следовало собирать чемодан и возвращаться домой. Экзамены я сдал, но по количеству набранных баллов не вытягивал на проходной, который оставался очень высоким. Выпускникам школ отметки следовало получать только отличные. У тех, кто претендовал на студенческий билет, имея двухгодичный производственный стаж или армию за плечами, проходной балл был гораздо меньше. Я продолжал сдавать экзамены, набираясь полезного опыта, и ждал чуда. Его не произошло.
Хорошо запомнился последний экзамен по истории. Перед его началом я наглотался успокоительных таблеток, которые не забыла положить мне в чемодан любвеобильная мать, зная мои слабые нервы, и, подавив всякое чувство опасности, с лёгким сердцем предстал перед светлыми очами членов приёмной комиссии. Собралось их человек пять или шесть. Для чего столько? Даже в главном университете страны экзамена принимали по два человека. Тут один вид когорты советской провинциальной исторической науки, повергал несчастного претендента на учёбу в смятение. Любой эрудит и так готов был наложить в штаны со страха от последнего и самого ответственного искуса. Здесь его многократно увеличивало сознание того, что если каждый экзаменатор задаст хотя бы по одному вопросу, то их наберётся слишком много.
Впрочем, я не терял ничего, так же как и не мог приобрести. Взял экзаменационный билет со стола и, устроившись на скамью, начал готовиться к ответу. Рядом корпели такие же мученики. Задание мне показалось достаточно лёгким и связывалось с восстанием декабристов. Моя подготовка по истории не выходила за пределы школьной программы, и в школе я получил бы высокий балл. Последним вытянув билет, решил первым испытать судьбу. Когда я закончил отвечать по теме билета, у членов комиссии вытянулись лица. Необычная краткость повествования поражала. Они вцепились в меня всем скопом. Я едва успевал отбиваться от сыпавшихся на меня градом вопросов. Чем больше распалялись мои строгие экзаменаторы, тем благодушнее становился я. Видимо, лекарство начало сильнее действовать, и меня неудержимо клонило ко сну. Мои профанские знания и стоическое спокойствие возмущали преподавателей. Они не могли догадаться о причине столь странного поведения и приняли его за гипертрофированное самомнение. Мне в гневе указали на дверь, укорив в том, что я смутил дилетантством не только членов комиссии, а также испортил настроение абитуриентам, готовившимся к испытанию вместе со мной в аудитории. Они действительно трепетали, видя, как свирепствовали учителя. На самом деле я помог им. Наставники выпустили пар и долго ещё приходили в себя. Однако путь в этот университет мне был заказан, потому что, я уверен, они надолго запомнили строптивого юнца.
***
Триумфатора из меня не получилось. Я вернулся с поля брани на щите. Следовало подумать, как мне реализовать данное конституцией право на труд. Отец предложил выбросить глупые мысли из головы и хотя бы год не думать о работе, посвятив время подготовке в университет. Родители переживали мою неудачу даже больше, чем я сам. В предложении отца имелись некоторые плюсы. Все же не было гарантии, что на следующий год мне удастся сдать вступительные экзамены и продолжить образование. Сумасшедшие конкурсы на гуманитарные факультеты университетов не позволяли с уверенностью на это рассчитывать. Перспектива сидеть неопределённое время на шее у родителей меня не устраивала. Кусок не полез бы в горло. Таким образом, жребий был брошен.
Мне не следовало волноваться о том, что возникнут проблемы с трудоустройством. Надо отдать должное школе, которая позаботилась о нас. Каждому выпускнику за месяц до окончания учёбы выдали небольшой квадратик бумаги, называвшийся направлением на работу. Получил такой документ и я. Вместе с ним мне надлежало направиться в районный узел связи и устроиться туда учеником связиста. Всё просто. Что представлял собой этот род занятий, я точно не знал. В названии профессии мне чудилась свежесть новых впечатлений. Передающие на расстояние различную информацию устройства, азбука Морзе и, чем чёрт не шутит, я в роли радиста, отстукивавший ключом важные сведения. По пути в учреждение прикидывал, как быстро смогу овладеть техникой и кодированием.
Дом, где располагалась контора, оказался старым и неказистым на вид. Открыв наугад одну из дверей, я действительно увидел кучу радио и какой-то другой аппаратуры. Зелёные и красные огоньки светились на панелях приборов. Предположение относительно того, чем мне предстоит заниматься, подтверждалось.
Начальник узла связи встретил меня не слишком приветливо. В кабинете находились люди. Он решал производственные проблемы, тем не менее, взял мое направление и прочитал его. Нахмурив брови, он уставился на меня. Затем произнёс выражение, которое я при всём желании не мору воспроизвести буквально. Оно в грубой форме извращало половые отношения между людьми. Далее последовала гневная тирада. Смысл её сводился к тому, что в контору постоянно присылают всяких сопляков, за которых он должен нести ответственность. А у него по горло других дел. И вообще следовало выяснить, зачем давали заявку в школу, если нужны профессиональные связисты. Потом, кивнув на монтёрские когти, валявшиеся в углу кабинета, он поинтересовался, смогу ли я при помощи их залезть на столб. Я честно признался, что без подготовки вряд ли сумею это сделать. Ответ удовлетворил его. В противном случае, как показалось, мне пришлось бы немедленно продемонстрировать сноровку. Руководитель подытожил беседу, похожую на монолог, словами о том, что у них вся работа связана с цирковыми трюками на высоте. В заключение привёл в пример несколько жутких случаев, когда даже опытные связисты свалились со столбов и сломали себе шеи. Поинтересовался, хочу ли я после услышанного устроиться на службу, мне уже не хотелось. Он дал понять, что я добровольно отказался и пожелал счастливого пути.
Школа в очередной раз отделалась только красивым жестом, а не настоящей заботой. Будто брошенные в реку и не умея плавать, мы выбирались на берег кто как мог. Не погрешу против истины, если отмечу, что большинство подростков, закончивших десятилетку, на работу устраивали родители, используя свои или родственные связи. Как случилось с тысячами других ребят, так произошло и со мной.
Мне в начале трудового пути постоянно приходилось сталкиваться с узколобым упрямством чиновников. Заслуженные ветераны, дорабатывавшие до пенсионного возраста на тёплых местах начальников отделов кадров, никак не могли взять в толк, для чего молодой здоровый человек устраивается на лёгкую и малооплачиваемую работу, а не желает трудиться в мартеновском цехе. В моём стремлении им виделось желание с первых шагов самостоятельной жизни избежать трудностей. Они всегда с чем-нибудь боролись, и преодоление часто искусственных препятствий стало условным рефлексом. Молодёжь должна была следовать их примеру. Я устал объяснять, что после работы мне необходимо ещё готовиться к поступлению в университет, а не валиться на кровать, измотанным тяжёлым физическим трудом. Один верный последователь Павки Корчагина, предполагая во мне потенциального трутня, несколько раз с ослиным упрямством выставлял меня из кабинета, не желая слушать доводов, хотя вакантное место существовало. Старый интриган объяснил своё странное поведение будто бы проявленным мной апломбом. Если это и соответствовало действительности, то какое отношение его личная антипатия имела к моему желанию устроиться на работу не на его собственное, а государственное предприятие? Он, бедняга, и не догадывался о творимом им произволе. Правда потом, когда чиновник запустил в другого надоедливого посетителя стулом, выяснилось, что он психически болен, и его с почётом проводили на заслуженный отдых.
***
В том же году начался Великий гон. Он продолжался десятилетие. В качестве загонщика выступал военный комиссариат. Роль испуганного оленя выпала мне. С комиссариатом всегда шутки были плохи. Всесильная государственная машина, перед которой трепетало всё взрослое мужское население, могла без объяснения причины в одночасье мобилизовать любого для исполнения воинского долга.
Почетная обязанность защиты социалистического отечества дамокловым мечом висела над каждым юношей, достигшим восемнадцати лет. Когда по причинам личного характера он начинал придумывать хитроумные способы, чтобы избежать нежелательной встречи с людьми в офицерских погонах, то запросто ног угодить за решётку. Миндальничать в комиссариатах не любили, а разговаривали в форме приказа. Закон на словах был один для всех. Обязан, если не имеешь права на отсрочку, отслужи и баста. Для профилактики легкомысленных поступков, связанных с уклонением от исполнения почётного долга, на стенах комиссариатов и отделов кадров предприятий висели грозные предупреждения об уголовной ответственности. Как в никакой другой организации, там существовал отлично налаженный поголовный учёт граждан. Редко какая рыбина тихо проплывала под сетями и уходила в сторону от призыва. Тут требовалась гениальная изобретательность. Вертикаль жёсткого спроса за выполнение плана призыва на военную службу не позволяла разводить панибратства. При виде призывников, в каждом из которых иной офицер усматривал строптивого уклониста, он начинал звереть и рычать по любому поводу. Мужики в комиссариаты подбирались крутые и, особенно в выражениях не стеснялись. Службой они дорожили, так как она давала некоторые преимущества по сравнению с войсковой. Правда, кадровые армейские офицеры считали их бумажными крысами и презрительно морщились при упоминании об этих чиновниках.
Каждую весну и осень эта машина раскручивалась на полную мощность. Вызванные повестками призывники и лица, имеющие временную отсрочку от призыва, всякий день волнами накатывались на комиссариаты, где их поджидала призывные комиссии.
Мы, русские, имеем необыкновенную страсть комиссионно решать более или менее серьёзные проблемы. Это очень удобная форма освобождения от персональной ответственности и в тоже время коллективного надзора за правильностью принятого решения. Куда не плюнь, попадёшь в комиссию. Они решают, постановляют, проверяют.
Призывные комиссии, имевшие в составе приглашённых медицинских работников, сплачивались одной целью - как можно больше человеческого материала одеть в серые солдатские шинели. Случались и досадные ляпсусы. Когда трещал по швам план призыва, врачам поневоле приходилось более вольно толковать запретительные статья медицинских документов, и тогда в результате чрезмерного усердия просеивались вместе с зёрнами и плевелы. Человеческий брак уходил на службу, где с ним помучавшись, некоторое время, возвращали назад. Среди призывной молодёжи попадались и отчаянные сорванцы, которые, несмотря на суровость возможного наказания, отлынивали от службы в армии. Наиболее распространённым способом симуляции являлась гипертоническая болезнь, которая была результатом сильного похмельного состояния призывника, медики скоро научились разоблачать недуг и посмеивались над разочарованными симулянтами. Нужно отдать дань справедливости; большая часть молодёжи с удовольствием шла служить в армию. Дедовщина и прочие негативные явления ещё не развились как позже до такой степени, что начали отпугивать молодых людей от призыва.
Однажды бойкий посыльный доставил и мне повестку с устрашающим требованием не позже такого-то числа явиться на призывную комиссию. На оборотной стороне её мелким шрифтом перечислялись кары, которые последуют в случае неисполнения приказа. Сердце начало биться учащённо от тревожного предчувствия. Похоже было, что суровая действительность начинала вносить коррективы в мои планы на будущее. Если представить невероятное, что какое-то официальное лицо задало мне вопрос в то время, хотел ли я служить в армии? У меня хватило бы ума сказать, что, разумеется, да. Почётный долг, отечестве в окружении врагов, которые только и ждут, чтобы засадить ему в спину нож и прочая идеологизированная мура, а также могучий репрессивный аппарат подсказывали правильный ответ. Наедине со своими мыслями я был более откровенен.
Я не стал, как последний балбес, напиваться перед военной комиссией. У меня из-за постоянного умственного перенапряжения, связанного с усиленной подготовкой к вступительным экзаменам в университет, мозги и так плавились, а кровяное давление опасно повышалось. Для таких маменькиных сынков следовало предусмотреть альтернативную службу. В тоталитарном государстве о ней не велось даже разговоров. Всех причёсывали одной гребёнкой.
Терапевт измерил моё артериальное давление, оно оказалось высоким. Принюхался, перегаром не воняло. Дыхание лёгкое и чистое, как и помыслы, убедило его в том, что перед ним сидит не ординарный симулянт, рассчитывающий провести на мякине. Мой невинный вид произвёл на него самое благоприятное впечатление и рассеял подозрения. С большим вниманием он выслушал мои жалобы на сердечные боли. Врачи ещё с детского возраста прислушивались к моему беспокойному сердцу. И как раз незадолго до призыва вынесли категорическое заключение. Ревматизм перерос в порок сердца. Со мной всё было ясно. На инвалидность не уйти бы, не то что в армию. Зубной врач всё-таки не упустил возможности заглянуть мне в рот, а венеролог в трусы.
Ближе к вечеру я в числе других был приглашён на итоговое заседание призывной комиссии. Сочувственное выражение лиц её членов вселило уверенность, что я не одинок в своём несчастии. С огромным сожалением они вручили мне военный билет, запись в котором на неопределённое время освобождала меня от военной службы. На самом деле отсрочка оказалась лишь краткой передышкой.

***
Существовала ли безработица в социалистическом государстве? Был ли я безработным, после того как, обойдя массу организаций, в каждой получил вежливый отказ в трудоустройстве? Общество предоставляло мне безграничные возможности освоить профессию слесаря, токаря, кочегара и кучу других, связанных с непрестижным физическим трудом, вульгарными человеческими отношениями, грязью.
Страна нуждалась в кадрах, особенно рабочих. Постоянно расширяющееся экстенсивное, основанное на примитивном труде производство могло поглотить неограниченные трудовые ресурсы. На всех предприятиях красовались объявления, где перечислялся длинный перечень рабочих профессий, необходимых для выполнения постоянно увеличивающихся плановых заданий.
Помыкавшись в поисках работы, которая бы исключала монотонный и грубый физический труд, я пришёл к печальному выводу, что мне его не избежать. Во время странствий произошёл забавный случай. С благим намерением вдохнуть свежую струю энтузиазма в важное дело, я побывал в государственном городском архиве, работа в котором идеально соответствовала моим притязаниям и встретился с его директором, импозантной стареющей дамой. Она сочувственно выслушала просьбу, но ничего определённого не пообещала. На всякий случай записала мой домашний адрес. Я и не предполагал, что история будет иметь продолжение.
Ранним утром воскресного дня, когда мне виделся последний сон, раздался звонок в дверь. Её открыли родители, и я хотел было повернуться на другой бок как, не веря себе, услышал знакомый голос архивной матроны. Она, незваная и нежданная, пожаловала в гости спозаранку. Освободившись от пальто в прихожей, прошла в сопровождении моих не менее удивлённых родителей в единственную комнату, которая представляла собой одновременно и гостиную, и спальню. Убогость жилища, наверняка, поразила её. Она все же без остановки продолжала городить всякую маразматическую чушь. От застенчивости и стыда за скудность окружавшей обстановки я весь спрятался под одеяло и никак не реагировал на её энергичные призывы принять участие в обшей беседе, прикинувшись, что мной овладел необычно глубокий сон. Её зов не мог дойти только до человека, находившегося в бессознательном состоянии. Нужно было представлять из себя полную идиотку, чтобы не понять, что своим ранним визитом она поставила ни в чём неповинных людей в двусмысленное положение, особенно меня. Может быть, она сразу классифицировала нас как плебеев, с которыми нечего церемониться? Или она рассчитывала на то, что я голый и заспанный приму участие в беспредметном разговоре? Буду хлопать себя по ляжкам, теребить спутавшиеся от сна волосы, восхищаясь её остроумием. Будь я дерзким юношей, именно так и поступил бы. Природная скромность заставила меня пролежать весь её визит под одеялом, залившись краской стыда и сжав от злости зубы. Что означал её приход, так и осталось загадкой. После того, как представительница местного эстаблишмента покинула нас, мы озадаченно переглянулись. Комментировать событие было сложно. Но вот из разговоров с родителями начали проступать контуры моей будущей работы. Мать, использовав знакомства, с немалыми усилиями смогла устроить меня в бюро множительной техники оператором. Она находилось в подвале заводоуправления. Применялся фотографический метод при копировании графических изображений на бумагу. Не буду вдаваться в технические детали процессов, происходивших в глубине допотопного устройства. Сейчас они настолько усовершенствованы, что не требуют никаких физических усилий. Тогда же работа на множительном аппарате напоминала стирку белья на рифлёной доске. По крайней мере, внешне она производила такое впечатление. В помещении стоял постоянный шум от трущихся рамок селеновых пластин. Потрескивали электрические разряды. Зажигались и меркли мощные осветительные лампы, позволявшие производить фотографирование оригинала. Пахло озоном, ацетоном и особенно спиртом, использовавшимся в производстве.
Первый раз я спустился в подвал вместе с матерью. Увиденное произвело довольно сильное впечатление. На её вопрос, хочу ли я здесь работать, ответил утвердительно. Только одно смущало, множительные установки обслуживал исключительно женский персонал. Первое время я испытывал некоторую неловкость от соседства с ними, потом привык. Женщины оказались очень душевными и, понимая, что работаю я у них временно, не очень докучали мне. По возрасту, они сильно разнились. Та, что старше всех, была сухонькая и миниатюрная, в достаточной степени живая. Любила порассуждать, вспомнить поучительный случай из богатого жизненного опыта. От своих сентенций получала истинное удовольствие, а слушателей быстро утомляла. Несмотря на излишнюю педантичность, она представляла собой тот славный тип русской женщины, который приспособится к любым условиям, не будет ныть от тягот и лишений, а ещё поможет другому. У неё имелась на выданье единственная дочь. Заботливая мать искала жениха. Позже она не раз приглашала меня под разными предлогами к себе домой, что я принимал за желание познакомить нас. Я воздерживался. Как-то дочь приехала сама к матери на работу, и мне удалось рассмотреть её. Она нисколько не походила на симпатичную мать, поэтому мне не понравилась. Надеюсь, то же чувство испытала и она. Другая работница имела противоположный первой характер, импульсивность и непредсказуемость которого постоянно держали коллег по работе в некотором напряжении. Её внешность, с годами начавшая увядать, всё же говорила, что в молодости она свела с ума не одного мужчину. Правда, многие из них едва достали бы ей до плеча. Она казалась настоящим гвардейцем в юбке. Сходство дополняли небольшие тёмные усики над верхней, слегка приподнятой губой. Язык этой женщины был убийствен в оценках и мог обидеть не на шутку. Обе сотрудницы на всё имели полярные взгляды и часто беззлобно конфликтовали. Потом их дети непонятным образом нашли друг друга и поженились. Представляю радость родственников, перед которыми открылись новые возможности для соперничества. На младшую работницу вначале я никак не отреагировал. Позже она стала главным наставником.
Новые люди и впечатления от работы наполнили мою жизнь свежими впечатлениями. Я быстро овладел под руководством старших техникой копирования, и вскоре меня допустили к самостоятельней работе. На двусмысленные улыбки и удивлённые взгляды заказчиков, приносивших или, наоборот, забиравших выполненную работу, я старался не обращать внимания, понимая, что юноша на фоне женского коллектива выглядит не совсем обычно.
Наше множительное бюро входило в состав отдела, где работали тоже сплошь одни женщины. Некоторые из них выглядели привлекательно и при случае бесстыже заглядывались на робкого симпатичного вношу, который при этом краснел и отворачивался. Моя закомплексованность и невинность давали повод для насмешливых пересудов в среде молодых женщин. Они искали только повод, чтобы заглянуть в наш подвал и подарить мне похотливый взгляд, а потом с удовлетворением наблюдать произведенный эффект. Более расторопный юнец нашёл бы среди них толковых учителей, и они научили бы его многому.
К радости или сожаление в моей голове крутились другие мысли, связанные, прежде всего с поступлением в университет. Подготовка к вступительным экзаменам шла полным ходом. Первая неудача только раззадорила меня. Для второй попытки я решил поднять планку выше и попробовать поступить в столичный университет. Проезжая в общественном транспорте на работу, я с волнением вглядывался в железнодорожные пути, уходящие за горизонт, по которым летом поезд должен увезти меня в столицу. Эти мысли согревали и в лютый холод зимой, когда мне приходилось в мрачной толпе ожидать на остановке трамвай. Он обычно подкатывал переполненным, и его брали штурмом.
Шло время. Постепенно новизна впечатлений от работы стиралась. Она становилась надоедливой обузой. Механический труд, не требовавший ничего кроме тупой исполнительности, перестал удовлетворять. Новый копировальный аппарат, к которому меня прикрепили, был гораздо привередливее надёжных старых машин. С ним приходилось больше возиться пока не получались хорошие копии. Нередко мысли уносили меня из подвала. Я забывал про задание, и тогда фотографическая пластина, грохоча, падала на пол. Следом за ней сыпался графитовый порошок. Я ругался про себя и, ползая на коленях, собирал его. Женщины исподтишка посмеивались надо мной, понимая, что мне приходится переживать в такие минуты.
Спирт, применявшийся для периодической протирки селеновых пластин, не вызывал у меня никаких эмоций. К грубым напиткам я проявлял тогда полное равнодушие, во что поначалу не верилось моим коллегам, наивно полагавшим, что вожделенный продукт не может оставить равнодушным ни одного мужчину. Безжалостно каждый день вместе с остальными использовал его по прямому назначение. При этом запах стоял одуряющий. Посетители, заходившие в помещение, крутили носами и с сожалением поглядывали на бутыли с привлекательной жидкостью, которой, как они считали, можно было найти более достойное применение. Спирт иногда становился яблоком раздора. Он порой непонятным образом улетучивался, игнорируя надёжные пробки бутылей. Когда убывало слишком много, разражался тихий скандал. Виновницей считали разбитную молодую женщину, работавшую в том же помещении, что и мы, но за плотной занавесью. Иногда она приходила на работу разукрашенная синяками. Имела развязные манеры и могла отболтаться от любого. Поэтому в открытую с ней предпочитали не связываться, а подальше прятали спирт, изредка жаловались начальству.
Безобидная внешне работа оказалась достаточно вредной для здоровья. Невидимые облака графитовой пыли носились в воздухе и вместе с ним попадали в организм, осаждаясь на слизистой оболочке носа, гортани. Носовые платки быстро становились чёрными от выделений, смешанных с пылью. Моя мать, стирая их, искренне жалела о том, что помогла мне с трудоустройством. Я рассматривал свою первую работу временным вариантом и этой верой утешал мать.
Как и во всяком женском коллективе, в отделе процветали склока и сплетни. Вдобавок народ собрался не слишком образованный и культурный. Карусель всевозможной далёкой от производства информации крутилась постоянно. Так, как умеют сплетничать русские бабы, думаю, не может похвастаться ни одна прекрасная половина другой нации. Причём это действо напоминает игру в глухой телефон. Чем дальше от первоисточника, тем искажённей, нередко чудовищно лживой становится информация. Всё равно её растаскивают дальше, накручивая ещё больше выдуманных подробностей.
За время непродолжительного пребывания в бюро у меня сложились хорошие товарищеские отношения с самой младшей из сотрудниц. Она помогла мне овладеть секретами профессии. Во всех отношениях порядочный семейный человек, которая могла испытывать ко мне некоторую симпатию, не более. Всё же мы слишком часто появлялись на людях вместе, потому что прятать было нечего. Нас видели то в заводском буфете, то в аллее, где мы прогуливались в обеденный перерыв, болтая о разном вздоре. Обществу такое поведение двух ничем незапятнанных людей не понравилось. Оно не пожалело даже непорочного мальчика, недавно оторвавшегося от материнской юбки. До меня начали доходить мерзкие слухи. Нередко я замечал плохо скрываемое ехидство. Если бы я в скором времени не уволился с работы, нас вымазали бы грязью с ног до головы.
***
Без малого год, проведённый среди старших по возрасту людей, дал мне для жизни больше, чем несколько лет в школе. Знакомство со столицей проходит спокойно и меня не лихорадит от волнения. Я не испытываю как прежде необъяснимых порывов смущения и безотчётного страха при встрече с незнакомыми людьми, когда кажется, что каждый смотрит, имея тайные намерения. Московский деловой люд и праздная публика, которым до тебя ровным счётом нет никакого дела, широкой рекой безразлично обтекает, как неодушевлённое препятствие. Своей пресыщенностью впечатлениями столица дарит успокоение. Здесь я впервые, поэтому всё ново и увиденное приятно волнует.
Москва не скаредничает, а широким гостеприимным жестом расселяет абитуриентов в общежития, где обитают студенты, как бы сразу уравнивая нас в правах. Такое внимание подкупает, и я сразу принимаю решение, что лягу костьми, но буду поступать только в этот университет. Главный учебный корпус виден издалека, и своим внушительным видом благословляет на подвиги во имя науки и собственных дерзких желаний. А то, что они потребуют титанических усилий, нетрудно представить. Конкурс стремящихся поступить на исторический факультет ещё больше, чем в провинциальном университете. Он не пугает. За плечами у меня целый год, проведенный отнюдь не в праздности. Единственный предмет, вынесенный на вступительные экзамены, внушает опасение. Иностранный язык. От того, как нас обучали ему в школе, проку было мало. В почти полностью закрытой от внешнего мира стране широким слоям народа было противопоказано владеть иностранными языками. Такое знание таило угрозу для насквозь идеологизированного режима.
Руководство исторического факультета применяет гибкую тактику. Зная из многолетней практики, что вся молодёжь устремится сначала сдавать вступительные экзамены на очное отделение, создавая немыслимый конкурс, а лишь затем неудачники вновь попытаются поступить на заочное отделение, то есть учебу, совмещаемую с трудовой деятельностью по месту проживания, предлагает провести искус в обратном порядке. Маневр помогает уменьшить накал страстей. Кто осознавал, что у него подготовка похуже, сразу выбирал заочное отделение, где конкурс был меньше. Я реально оцениваю свои силы и сдаю документы в приемную комиссию заочного отделения, руководствуясь проверенной народной мудростью, что лучше иметь синицу в руках, чем журавля в небе. Никакой предварительной беседы на предмет прощупывания кандидата на учёбу в политической благонадёжности не проводится. Махровый консерватизм провинции чужд духу Московского университета, славного в прошлом демократическими традициями. Новое здание гуманитарных факультетов на Ленинских горах лёгкой современной конструкции свидетельствует о том же.
Столица тех лет в прямом смысле являлась культурным центром страны. По традиции туда стягивалось всё самое лучшее. Афиши пестрели именами известных артистов, литераторов. Жила она куда сытнее провинции. Без преувеличения можно сказать, вся страна работала на неё. Она являлась как бы государством в государстве. Брошенный в народ сверху весьма своеобразный лозунг превратить её в образцовый коммунистический город, с завидным упорством осуществлялся, не считаясь с интересами остальной страны. Как нигде тут процветала показуха. В провинции, всего в нескольких десятках километров от столицы, в магазины выстраивались длинные очереди. В Москве они были явлением редким, и создавались по большей части приезжим людом, который с баулами и сетками тянулся из ближайших городов. Никуда не выезжая из столицы легко представлялось, будто социализм имеет историческую перспективу. Вот они реальные плоды, взращённые диктатурой пролетариата. Бери и пользуйся! Первое впечатление складывалось именно такое. А оно, как известно, обманчиво.
Нет, я не побежал сразу же за билетами в Большой театр. Не посетил музеи и выставки. Впрочем, как и в последующие дни. Я просто не имел для этого времени. Словно проклятый, корпел над учебниками. Прекрасно понимая, что соблазны станут надёжной реальностью, когда успешно будут сданы вступительные экзамены. Более краткого ежедневного маршрута, чем избрал я, придумать было невозможно. Он состоял из переходов между библиотекой, столовой и общежитием. Даже тут подмечались интересные детали столичной жизни. Разноязычный гомон заставлял меня обращать внимание на иностранных студентов. Они поразительно раскованно вели себя на их месте. Какое-то непреодолимое различие существовало между нами. Я, полностью сосредоточенный на внутренних переживаниях, обдумывал каждый шаг и старался предусмотреть последствия, сомневаясь во всём. Как будто не я, а иностранцы находились у себя дома. Я искренне завидовал их внутренней свободе и умению расслабляться. Поразительный психологический феномен. Откуда такое развитое чувство собственного достоинства у той темнокожей девушки, которую я не раз встречал в студенческой столовой? Она привлекательна на внешность. Имеет такой чёрный цвет кожи, что он отливает синевой. По её грациозной походке и немного наигранному поведению заметно - она ценит внимание окружающих. Оно ей льстит. Я, до той поры видевший негров лишь в кино и на страницах журналов, тоже с неподдельным интересом присматриваюсь к ней. Она замечает. В ответ дарит ослепительную улыбку и кокетливо строит глазки.
С соседями по комнате в общежитии мне частично повезло. В том смысле, что они редко появлялись, и мне подолгу никто не мешал готовиться к экзаменам. С их приходом ситуация в корне менялась. Откупоривались многочисленные бутылки со спиртными напитками, гремели стаканы. Поначалу они делали попытки приобщить меня к застолью, и, видя бесполезность усилий, вскоре потеряли ко мне интерес. Я стал для них экспонатом, который примелькался, и на него не обращают внимание. Парни прибыли в столицу из ещё более глухой провинции, чем я. Из медвежьего угла необъятного отечества. Городская цивилизация их сковывала. Иногда в сильном подпитии они, видимо, снова ощущали себя в тайге и развлекались в соответствии с местными нравами. Раз принялись метать здоровенный туземный нож в дверь комнаты. Иногда он впивался в обшивку, чаще с громким стуком падал на пол. Я предупредил о возможных последствиях. Призыв прозвучал комариным писком. Через минуту в комнату вплыл комендант, гроза общежития, и потребовала документы. Прихватив и мой паспорт, она с величавым видом удалилась. Дело происходило вечером, и можно было предположить, что на следующий день нас ждут серьёзные неприятности. Это быстро осознали и мои соседи. Через некоторое время документы вернулись назад, выкупленные за приличные деньги. Казалось бы, частный случай, но показательный. В столице всё покупалось и продавалось. С мелкой коррупцией мне приходилось потом сталкиваться постоянно. Нетрудно представить, что творилось на верхних этажах власти. Москва жила беззаботно и весело.
Процедура вступительных экзаменов потрясла простотой. Вместе с тем от неё веяло столичным шармом. Всё действо происходило как бы между прочим. Соблюдалась некая формальность, не имеющая принципиального значения. Ничего похожего на то, что мне пришлось увидеть раньше в другом университете, тут я не встретил. Никакой помпезности, рассчитанной на впечатлительные натуры замученных абитуриентов. Экзаменаторы своим поведением наоборот подчёркивали, что они такие же люди, как и мы. Простецкий до предела вид говорил, что они наши родные провинциальные мужики, волей судьбы оказавшиеся на олимпе. Демократичность манер оттеняли некоторые внешние атрибуты. Один, не смущаясь присутствия женщин в кабинете, одну за другой смолил дешёвые вонючие папиросы. Другой был одет в поношенный, блестевший на локтях пиджак. Невольно хотелось пожалеть беднягу. Его рассеянность поражала. Глубина знания дисциплин, по которым они экзаменовали нас, тоже потрясала. Казалось, нас, желторотых кандидатов на учёбу, они видят насквозь. Нетрудно догадаться, что при первых звуках, которые мы начали издавать, отвечая на вопросы билетов, они сразу определяли цену каждому из нас. Мне почудилось, они оценивали даже не столько наши знания, а умение мыслить, интерес к науке и общую культуру. Проложив трудом и талантом дорогу в столичный университет, знали о своей личной значимости, однако не забыли и о тернистом пути, по которому прошагали от самого начала. Они создавали хорошую рабочую обстановку на экзаменах, не сковывая подозрительностью и чванством. После отличного ответа по истории преподаватель поздравил меня, проводил из аудитории, дружески обняв за плечи, и посоветовал поменьше волноваться на других экзаменах. Естественно, такое отношение не могло не вдохновлять и настраивало на дальнейшую борьбу.
Я не люблю это слово. Однако именно оно отражает смысл существования советского и постперестроечного российского гражданина. Мы не живём, а постоянно боремся, преодолеваем различные препятствия. Неважно какие, лишь бы они были. Жить без них скучно. "Только в борьбе можно счастье найти", - совсем недавно распевали мы. Становилось понятно, для чего мы все предназначены с самого момента рождения. Никогда не поверю, что цивилизованный мир использует такой же варварский порядок отбора кандидатов на получение высшего образования. Подозреваю его исключительно нашим отечественным изобретением, составной частью сложной системы проверки на выносливость и в целом на выживание.
Экзамены я сдал хорошо и стал студентом исторического факультета заочного отделения МГУ. До настоящего времени мне видятся сны, в которых я ощущаю ужас от того, что не выполнил последней контрольной работы и не получу по этой причине университетского диплома. Мозг даже в заторможенном состоянии пытается успокоить меня, подсказывая, что ведение не соответствует действительности. Московский университет мне не дали возможности закончить, но высшее историческое образование я всё же получил.
Ночью я с новыми друзьями, которые стали ими в совместных испытаниях при поступлении в университет, любуюсь с Ленинских гор Москвой. Она вся в сиянии огней, отражающихся в тихой реке. У нас одинаковые мысли, связанные с желанием покорить её, сделать родным городом.
***
Я умираю, мне не приходилось проделывать этого раньше. Ощущения, наверно, именно такие. Голову сдавило, словно обручем. Он не желает ослаблять напряжения, а наоборот сжимает всё сильнее. Головные боли и раньше давали о себе знать. Особенно они усилились, когда я занялся самоподготовкой к первой университетской сессии. Работа тоже отнимала достаточно сил. К тому времени мне удалось устроиться в заводскую лабораторию на более престижную и интересную. Она особенно на первом этапе требовала больших затрат умственной энергии, потому что прежде чем приступать к работе с приборами, следовало изучить гору инструкций. Переступив порог квартиры и наскоро перекусив, садился за учебники. Над ними склонялся до глубокой ночи. Сон овладевал мной, когда нормальные люди давно спали. Я наивно полагал, что мои физические возможности безграничны и буквально через месяц убедился в обратном. Наступило катастрофическое переутомление.
Боль нарастала стремительно. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Домашние лекарственные средства не давали результата. Спазм сосудов мозга не прекращался. Родители не на шутку обеспокоились. От письменного стола я переместился на диван и потерял сознание. На секунды связь с окружающим миром утратилась. Придя в себя, я ощутил, что моя несчастная голова, на которой невидимый злодей продолжал стягивать железо, лежит на коленях у отца. Он её непрерывно гладит и испуганным голосом негромко повторяет моё имя. На пылающем лбу ощущаю холодный компресс. Не могу понять, откуда на моём лице дополнительная сырость. Капли ли это от мокрой тряпки стекают на меня или плачет потрясённый отец. Мои конечности всё больше холодеют. И чем чёрт не шутит, я, не исключено, доживаю последние минуты. Прецедент в нашей семье существовал. Мой дядя в молодые годы скоропостижно скончался на руках у своей матери. Вполне возможно, что это ужасное воспоминание посещает и отца.
Умирать не хочется и страшно. Я пытаюсь бодриться, успокоить отца. Из моих губ вылетает только слабые стоны, которые ещё больше заставляет его нервничать. Матери нет. Она убежала к телефонной будке вызывать машину неотложной помощи, и несколько минут, в течение которых он остаётся наедине с тяжело больным и обожаемым сыном, кажутся ему вечностью. Он боится, что драма может разразиться именно сейчас, и он окажется бессильным предотвратить её, а только констатирует факт, невольно приняв все тяжесть прощания со мной на одного себя. И понесёт гнетущее бремя через оставшуюся жизнь. Что думал отец в тот страшный отрезок времени, мне сейчас не узнать. Это мои размышления. Они недалеки от действительности.
Прибывшие врачи деловито суетятся вокруг меня. После того, как измеряет кровяное давление, причина невыносимой головной боли становится очевидной. Гипертонический криз. Переутомление сделало своё чёрное дело. Давление достигло опасной черты. Всего два укола возвращают меня к жизни. Вместе с отступлением боли по телу растекается слабость, я испытываю блаженство от мысли, что умирать совсем необязательно. В жилах пульсирует живая горячая кровь, взбодрённая лекарственным препаратов. Озноб, до того сотрясавший меня, проходит. Вновь возвращается наше привычное размеренное существование. Врачи приписали мне несколько дней постельного режима, который будет мне заслуженным отдыхом. Как бы подводя черту под случившимся, отец, пришедший, наконец, в себя, произносит: "Ну и напугал ты нас, дружок!". Я понимаю его.

***
Корни моего генеалогического древа уходят глубоко в землю. Мой дед с отцовской стороны до коллективизации крестьянских хозяйств являлся крепким середняком по тогдашней классификации. Отец нередко с тоской говорил, обращаясь больше к себе, что если бы не эта, будь она трижды проклята революция, пахал бы он землю. И тревожно оглядывался по сторонам. Похоже, сильно опасался он любвеобильной власти, хотя в те годы массового террора не было. Проводилась индивидуальная работа с самыми глупыми людьми, которые никак не могли понять достоинств новой общественной системы.
После коллективизации хозяйство деда пришло в упадок. Жить стало голодно. Имея пятерых детей, он каким-то чудом смог перебраться в отдалённый город на большой завод, где всю последующую трудовую жизнь  проработал кочегаром. Помню его крепким, сильным, моложавым. Видно, земля любит своих пахарей и даёт им могучий заряд энергии. Он до сегодняшнего дня здравствует. Пережил жену, двух сыновей. Ему далеко за девяносто. Оглох почти полностью, но сохранил здравый ум и хорошую память.
Однажды и мне пришлось воспользоваться его сноровкой в кочегарном деле. В начале трудовой деятельности в лаборатории я был по разнарядке направлен на стройку. Разнарядка - это, когда ты хочешь или не хочешь, фактически принудительно идёшь на работу не по специальности, требующую или низкой квалификации, или вообще никакой. Освобождением от неё может служить только медицинская справка, однако если ты её принесёшь, то не исключено, что навсегда обидишь своего начальника.
Применялся слегка припудренный гулаговский принцип использования дешёвого, фактически рабского труда. Он выручал всегда и повсеместно. Шла ли речь об уборке колхозно-совхозного урожая, очистке железнодорожных путей от снежных заносов, переборке овощей в хранилище и т.д. Особенно позорно было видеть на таких работах квалифицированных специалистов, инженеров и даже начальников отделов. Власти руководствовались немудрёный софизмом. Умственный труд надо сочетать с физическим. И при этом заговорщицки подмигивали. А сколько здоровья оставили люди на этих принудительных работах, никого не волновало. Особенно страдали женщины.
Итак, я оказался на стройке. Поручили мне, юнцу, в ночные смены топить углём калорифер. Большую металлическую печь с вентилятором, гонявшим нагретый воздух внутрь строящегося дома для поддержания определённого температурного режима в свежеоштукатуренных помещениях.
Вроде бы, всё просто. Подбросил в печь уголь и пошёл отдыхать. Это только на словах просто. Уголь никак не хотел гореть. Сколько я не бился. Он то начинал разгораться, то, неожиданно пустив чахлую струйку дыма, затухал. Всё происходило среди глубокой ночи в полном одиночестве на стройке, где опасность встречи с каким-нибудь маньяком была вполне реальна. Утром приходили штукатуры и, видя, что в помещении холодно, ругались нецензурной бранью. Требовали моей замены. Заменять никто не хотел, чего я искренне желал.
Срочно требовалась помощь. И она пришла. Дед, узнав про мои мучения, несколько раз среди ночи, как привидение, появлялся на стройке. Учил меня уму разуму. Лопата ловко ходила в его жилистых руках. Огонь до того не слушавшийся меня, поняв, что имеет дело со специалистом, сразу становился послушным и не пытался прятаться под уголь, а бил мощным фонтаном, разбрасывая искры во все стороны. Калорифер натужено рычал. Казалось, дом соскучившись по теплу, млел от удовольствия.
Со стороны зрелище напоминало феерию. Дед работал, словно чёрт в преисподней, поджаривающий окаянных грешников. Он был в те время на пенсии, а навыки сохранил. Поворачивая ко мне красное от всполохов огня лицо, что-то кричал в радостном возбуждении. Грохот машины перекрывал голос. Да я и не слушал его. Я любовался Вельзевулом, покорившим огонь.
Деда по материнской линии я никогда не видел. Он умер задолго до моего рождения. С ним Советская власть разобралась покруче. Он был богатым крестьянином. Имел наёмных работников. Табун лошадей, стадо крупного рогатого скота, большое количество земли делали его заметной фигурой на селе. Зимой с Севера возами доставлял в город на продажу рыбу. Всё в один день вошло прахом. Предчувствуя серьёзные разборки с диктатурой пролетариата, он махнул в Сибирь, где устроился на крупную по тем временам должность и вызвал семью. Моя бабка с тремя малолетними детьми, сложив носильные вещи в подводу, поехала на ближайшую железнодорожную станцию. Вслед им от местной голытьбы неслась брань и летели камни. Дом реквизировали под школу.
Умный дед и на новом месте скоро оброс хозяйством. Семья благоденствовала. Скоро подошло время искать очередных врагов народа, дед снова оказался на виду. Уже строчили доносы, когда он, видимо, кем-то предупрежденный, не стал ждать ареста, а бросил всё к чёртовой матери и вместе с семьёй скрылся в одном из медвежьих углов бескрайней Сибири. Иначе не сносить бы ему головы. Хотя и шутили тогда, что дальше Сибири не загонят, все же в ней имелись потаенные местечки, обнесённые в несколько рядов колючей проволокой да с вышками, откуда хорошо стрелялось прицельно.
Два моих деда, две семьи с одинаково покорёженными судьбами. А сколько таких судеб по всей России с ещё более драматическими сюжетами! Несчастная страна, забытая Богом!
Что изменилось с тех далёких времён? Научил ли нас горький опыт ценить человеческую жизнь? Поняли ли мы, что дороже её, в самом деле, ничего не существует? Ничуть нимало. История снова и снова учит только тому, что ничему не учит.
Так называемые рыночные реформы в России проводятся проверенными большевистскими методами. Ограбление подавляющего большинства народа в интересах кучки представителей коррумпированной власти и нарождающегося класса предпринимателей, прочно связанного с уголовным миром, не может принести обещанного процветание стране и гражданского мира. Национализация денежных средств населения, особенно людей старшего возраста, которые по копейке на протяжении жизни откладывали "на старость", напоминает национализацию социалистическую. Фактически в скрытой форме прошла безвозмездная экспроприация денежных средств народа, сконцентрировавшихся тогда в руках государственного монополиста - сбербанка России, дальше разговоров, лживого закона о компенсационных мерах дело не идёт. Издевательскими кажутся обещания о проведении таких мероприятий, рассчитанных на двадцать последующих лет. Многие ли престарелые люди получат свои деньги обратно?
Поголовная ваучеризация всей страны и разглагольствования о каком-то справедливом разделе собственности, накопленной государством путем нещадной эксплуатации большинства народа - не более чем насмешка над ним, пускание пропагандистских мыльных пузырей. И что может быть ещё хуже - карьеристские соображения, выстроенные на очередном обмане собственного народа.
Реформы правительства Гайдара обрекли основную массу народа на нищенское и полунищенское существование. Когда в качестве сильного аргумента в пользу роста благосостояния приводится факт приобретения населением большего количества легковых автомобилей в сравнении с предшествующими годами, то невольно напрашивается вопрос: что же это за государственные люди, которые с детской непосредственностью управляют великой страной? Пенсионеры, оказавшиеся за чертой бедности, без меры расплодившиеся люмпены, наверно, разорвали бы в клочья горе-реформаторов, попадись они им под горячую руку. Безработица, резкое расслоение по доходам породили нежданный ранее в стране рост опаснейших видов преступлений. Какая уж тут социальная гармония и забота о формировании среднего слоя. А без него демократия останется пустой фразой. Сейчас речь идёт только об очередном переделе сладкого пирога в пользу тех, кто и раньше не бедствовал.
Наивно думать, что российские нувориши, разбогатевшие в одночасье на торговых и посреднических операциях, в то время, когда прилавки магазинов были почти пусты, а производственные связи насильственно разорваны, начнут вкладывать деньги в производство. При нашем неразвитом потребительском рынке, загнанном в угол сельском хозяйстве, которое никак не желает отпадать от социалистической титьки, купцы и лавочники долго будут центральными фигурами частного предпринимательства. Зачем вкладывать капитал в разоряемое налогами малорентабельное производство, оставшееся по сути государственным и лишь прикрытое фиговым листком акционирования, если деньги можно заработать более лёгким способом. И также просто потратить на удовлетворение личных потребностей. Строящиеся повсюду какие там коттеджи, виллы! Напоминающие дворцы, иностранные машины,  купленные за баснословно дорогую цену, длительные заграничные поездки на престижные курорты, вызывают у меня не зависть, а недоумение. Позвольте, господа! Если под здание закладывается такой фундамент, то каково же будет само сооружение? В чём принципиальная разница для простого человека между тем, нацеленным на коммунистическое будущее государством и этим, вообще не имеющим определённых ориентиров. Основная масса народа раньше жила тяжело, а теперь стало ещё хуже. Призывы переждать временные трудности не означают ли, что народ должен терпеть до той поры, пока властьимущие до отказа набьют зоб и, наконец, вспомнят об остальных. А пока его в буквальном и переносном смысле загоняют на помойку.
Грустно смотреть на матушку - Русь, отброшенную великими потрясениями на многие годы назад. Городская культура и до того с трудом выдерживавшая натиск крестьянского нашествия, окончательно деградирует под давлением дешёвой западной, меркантильные интересы стали гораздо ценнее духовных. Жажда наживы захлестнула общество. Преступления, самые дикие, пьянство, сквернословие являются нормой.
Да полно, Русь ли это или оборотень, если не слышишь стонов, раздающихся повсюду? Отвернулась от стариков, рассевшихся вдоль дороги с протянутой рукой. Не внемлешь призывам о помощи народа, отданного на растерзание разбойников с большака.
***
Иногда после большой гулянки накануне он, мой наставник, который по возрасту был старше меня лет на шесть, появлялся в лаборатории оригинальным способом. Крепким ударом распахивал дверь кабинета и, печатая шаги не согнутыми в коленях ногами, заходил, выбросив руку вперед в нацистском приветствии. Звучал аналогичный по смыслу хриплый возглас. Кроме безудержного смеха в тот момент его вид не вызывал других эмоций. Следовало видеть, чтобы понять, что перед вами законченный комедийный персонаж. Если бы вдруг произошло чудо, и его пригласили сниматься в кино, зрители падали бы с кресел от гомерического хохота. Актёр от бога он не играл, а жил в раз и навсегда закрепившемся образе, ставшим его естеством. Походка у него напоминала разбег конькобежцев на старте, когда они, отталкиваясь ото льда, вывёртывает ступни в разные стороны. Он не шёл, а шествовал. Сам того не осознавая, пародировал подагрических аристократов. Голову при этом держал прямо и закладывал руки за спину. Передвигался по зданию так, как будто обходил владения. Незнакомый с ним человек запросто мог принять его за крупную шишку. Несмотря на то, что тот работал простым лаборантом. Помню как-то над ним подшутили в цехе, прицепив к пиджаку сзади длинную промасленную тряпку, которая волочилась за ним, важно вышагивающим по пролёту, создавая хорошее настроение у окружающих. Небольшую фетровую шляпу он не снимал никогда, потому что под ней намечалась небольшая плешь, которая, похоже, сильно смущала его. Не удивлюсь, если и дома головной убор сидел на нём, и вместе с ним он отходил ко сну.
Будучи законченным пьяницей, он, тем не менее, старался никогда не терять внешнего достоинства. Требовал безусловного уважения, считая себя незаурядной личностью. Его постоянные опоздания на работу стали притчей во языцех. На замечание реагировал своеобразно, говоря, что за такую мизерную заработную плату в лаборатории следует появляться только затем, чтобы сходить в сортир. Напрямую руководителю сокровенные мысли предпочитал не высказывать, правильно предполагая ответную реакцию.
Должность начальника лаборатории занимал грузный мужчина с приличным брюшком. Он немного заикался, и когда очередное слово застревало в нём, он выколачивал его, хлопая ладонью по жирной ляжке. Иногда душеспасительные беседы с безалаберным подчинённым он проводил в моём присутствии. Ной наставник испытывал при этом громадное наслаждение от общения с руководителем, заставляя непробиваемым упрямством его волноваться, и тогда вместо слов в кабинете раздавались одни шлепки. Конфликты, связанные с непрекращающимся пьянством подчинённого, происходили всё чаще и вскоре переместились в кабинет начальника. И я лишился впечатляющего зрелища.
Нужно отдать должное наставнику. Даже после самой отчаянной пьянки, а выпить мог сколько угодно, на следующий день он обязательно приходил на работу. Пусть помятый, небритый и естественно с опозданием, явных прогулов не совершал, считая их уделом малодушных. Зато наловчился пить прямо в лаборатории. Водку он не любил, справедливо относя её к разряду грубых напитков. В некотором смысле, являясь гурманом, предпочитал вина и пиво. Когда, втихую пропускал стакан, по нему трудно было определить, что он находится под хмельком. Глаза не меняли рыбьего выражения, а запах он перебивал сигаретным дымом.
Образ жизни, избранный им, и примитивная весёлая философия, оправдывавшая его в собственных глазах, неудержимо влекли на дно. Он делал слабые и поэтому бесполезные попытки выплыть. Своим примером, во что бы то ни стало получить высшее образование, я некоторое время невольно поддерживал его на плаву. В таком состоянии он продержался недолго. Отравленный постоянным пьянством мозг, и разболтанность привели к тому, что его отчислили из техникума. Факт долго им скрывался, но обнаружился. Пить он стал больше, сжигая последние мосты.
Наш начальник, неплохой, кстати человек, однажды вызвал его к себе на очередную профилактическую встречу и провёл очень серьёзный разговор, предложив альтернативу. Или бросить пьянку или уволиться с работы. Я слышал за стеной даже гневные крики, свидетельствовавшие о накале страстей. Руководитель в обращении с подчинёнными был строг, из рамок приличного поведения все же не выходил. Похоже, тот его сильно допёк. Бедолага вернулся в кабинет очень расстроенный. Впервые видел у него на глазах слёзы. Он сел за стол, вытер их платком, затем ... налил стакан вина и несколькими глотками осушил до дна. Я от души расхохотался. Уверен, он только что, давая клятвенные обещания бросить пить. Не прошло и пяти минут, как не сдержал слова.
Такого сорта люди мне потом ещё попадались. Видя во мне полную противоположность себе, необычную целеустремлённость, которая их неприятно задевала, они пытались и меня увлечь мнимыми ценностями. Скатиться до такого же образа жизни не стоило никакого труда. Иногда я поддавался временной слабости, однако быстро мобилизовывался, приходя в исходное состояние. В следующий раз наотрез отказывался от заманчивых предложений, сбивая с толку моих вчерашних товарищей.
Без ложного стыда признаюсь, что вместе с наставником, особенно в первые месяцы знакомства, после работы мы не раз распивали бутылку вина. Я ощущал себя взрослым, почти самостоятельным, зарабатывал пусть небольшие, тем не менее, деньги. Почему бы и не расслабиться?! Алкоголь действительно разрешал на время все проблемы, скрашивая серость и однообразие бытия. Если моему собутыльнику выпитого вина всегда не хватало и хотелось добавить ещё и ещё, я возвращался домой, всевозможными способами освобождался от хмеля и ... садился за учебники. Пусть это в какой-то степени фанатизм, в жизни он меня сильно выручал.
***
С рождения я жил в рабочем городе, окружённом со всех сторон заводами. Громадные трубы мартеновских печей денно и нощно извергали клубы дыма, видимые за десятки километров вокруг. Редко задумывался над тем, что в этом аду работают люди. Пейзаж стал привычным. Неприятные мысли появлялись лишь, когда ветер начинал дуть в сторону города, и дышать от заводских испражнений становилось трудно. Домны, коксовые батареи и химическое производство каждые по-своему ароматизировали воздух и создавали вместе непередаваемый букет запахов, от которого иногда перехватывало дыхание и ело глаза. Особенно тяжело было в сырую погоду, когда газ прижимало ближе к земле. Тогда невольно приходили невесёлые думы о том, что горожане стали заложниками чьего-то недомыслия, позволившего выстроить громадный металлургический завод и другое вредное производство почти в центре города. Предприятия загаживали воздух многие годы, унося здоровье людей, и кошмар следующими поколениями воспринимался как нечто само собой разумеющееся. Руководители завода и их семьи жили не на другой планете, а в том же городе, подвергаясь такому же риску всевозможных, часто неизлечимых заболеваний, что и простые работяги, наверно, тоже не часто задумывались над этим. Потому что привыкли так жить и иной жизни не представляли. Страна запускала в космос людей. Поражала мир другими великими техническими достижениями. До разработки систем, которые позволили бы народу дышать чистым воздухом, питаться безвредными продуктами с близлежащих полей, у неё почему-то никогда не доходили руки или не хватало денег. Окрестные леса на моих глазах опустели. Перевелись грибы и ягоды. В водоёмах периодически травилась рыба залповыми выбросами ядовитых отходов. Кислотные дожди стали нормой.
Раз зимой, находясь на дачном участке, мы за неимением воды решили растопить снег, чтобы вскипятить чай. Идеально белое покрывало рождало ожидание внутренней чистоты. Когда снег растаял, с отвращением увидели, что вода содержала в себе немыслимое количество сажи и прочей дряни. А участок располагался километрах в двадцати от города. Другой, не менее поразительный пример. Иногда склонившись над рыбацкой лункой, пробитой в толще льда и вовсе отдалённого от города озера, я с удивлением наблюдал, как падавшие на воду снежинки превращались в радужные пятнышки, свидетельствовавшие о чудовищном состоянии атмосферы.
Я не помню, чтобы в период моей молодости народ возмутился творимым безобразием. Пришла перестройка. Отшумела митинговая демократия, а все осталось по-прежнему. Также продолжают дымить заводские трубы, и, кажется, этот бардак ничто не сможет изменить.
***
Одно из направлений практической деятельности нашей лаборатории заключалось в том, что осуществлялся поиск внутренних дефектов в различных металлических изделиях с использованием неразрушающих методов контроля. Наиболее перспективным считался ультразвуковой. Объекты для работы порой выбирались самые неожиданные.
Забавно было видеть, как мы проникали в паровые котлы, поставленные на профилактический осмотр. В них проверялось состояние внутренней клёпки. Толстостенные сосуды находились довольно низко над поверхностью пола. Вход имел диаметр в половину метра. Мы становились на карачки и почти ползком пробирались в их нутро, где разогнуться не представлялось возможным и приходилось всю смену сидеть внутри по очереди в позе, от которой лотом ломило спину. Проверялась каждая заклёпка, которых в котле был не один десяток. Пока один, согнутый пополам, самозабвение работал, вглядываясь в зелёные всполохи приборного экрана, другой прогуливался рядом, разминая онемевшие члены. В небольшом пространстве котла было душно и опасно. Поэтому нервы находились в постоянном напряжении. Заточение в них растягивалось на недели. К концу работы хотелось взвыть.
Особенно сильные ощущения приходилось испытывать в мартеновском цехе, где находился один из многих участков лаборатории. Зимой там гуляли чудовищные сквозняки. Летом стоял тропический зной. Не прекращался ни на минуту грохот массивного оборудования и лязг металла. Сумрак скрадывал перспективу. В воздухе носилась мелкая пыль. Рискованно близко проплывали громадные ёмкости, наполненные расплавленным металлом, от которых несло жаром. По узкой ненадежной лестнице мы, нагруженные аппаратурой, добирались до ковша, поставленного на контроль. Металлическая площадка, сваренная наспех, где лаборанты едва помещались, угрожающе покачивалась, напоминая о бренности жизни. Сколько её не чинили, она снова приходила в исходное состояние от столкновения с массивными объектами проверки из-за нерадивости крановщиц. Бог, видимо, берёг нас, и мы ни разу не свалились с неё. В зимний холод одна сторона тела, даже защищённая ватником, мёрзла, другая, обращённая к кирпичной стенке, за которой гудело пламя мартеновской лечи, напротив, прела.
Контролировать ковши, поставленные сразу после разливки металла и не остывшие до температуры, когда прибор начинал выдавать правильные показания, запрещалось. На этой почве происходили постоянные столкновения с работниками цеха. Им наша работа казалась мышиной вознёй, хотя проводилась в интересах обеспечения их собственной безопасности, и они стремились вернуть как можно быстрее ковши в производственный цикл. Они не хотели понимать, что наша ошибка могла им очень дорого стоить. Групповой несчастный случай с трагическими последствиями раньше произошёл на одном из заводов, почему и ввели обязательный контроль. Дня рабочих главным было выполнить план, что обещало денежные премии. Дело доходило до взаимных оскорблений. Нас щедро поливали матом, большая часть которого пропадала зря из-за постоянного грохота в цехе. Иногда, притворяясь нарочно, мы по много раз переспрашивали то или иное выражение, доводя работяг до белого каления. Принципиальность старались проявлять всегда.
За работу, часто связанную с экстремальными условиями, нам платили мало. Заработная плата составляла меньше средней пенсии по старости. Оплата за время, проведённое в лаборатории  и  в цехе, была одинаковой. Впрочем, засиживаться в кабинете не давали, и нас чаще видели в цехах в рабочей одежде и защитных касках.
***
Как я относился к Коммунистической партии страны? Было бы большой ложью написать, что я испытывал к ней антипатию, в чувствах не превалировало и восхищение. Живя среди простого народа и ничем, не отличаясь от него, также ощущал на себе последствия ошибок, которые она совершала, монопольно управляя страной.
С раннего детства нас воспитывали в духе слепой преданности Советской власти. Дедушка Ленин стал самым близким родственником после моих родителей. Мощная пропагандистская машина постоянно внушала, что лучше партии и страны в мире не существует. И чего греха таить популистские лозунги подкреплялись пусть небольшой, но действительно заботой о маленьких гражданах. Детские сады летом отдыхали на природе. Путёвки в пионерские лагеря, санатории предоставлялись за символическую плату. А какие новогодние елки устраивали для детей во всех дворцах с богатыми подарками! Это было эффектно и надолго запоминалось.
Изо дня в день через средства массовой информации нам внушали, что партия всё делает для блага народа. В своей бесконечной мудрости она нашла в себе силы осудить Сталина за преступления, совершённые лично им, а не партией. И вообще ошибок не совершает только тот, кто ничего не делает. Мы идём первыми по неизведанному, полному опасностей пути, поэтому их не избежать. Только благодаря её огромной организаторской роли страна смогла сломать хребет фашистскому зверю. Испытываемые трудности временные и связаны с последствиями войны. В 1939 году мы выплавляли столько-то чугуна на душу населения, столько-то собирали пшеницы. Теперь вот столько... То есть гораздо больше. И так далее, и все в том же духе.
Любая книга, учебник за исключением, пожалуй, тех, что посвящались точным наукам, пели дифирамбы КПСС. Я встречал людей, которые с большим скепсисом отзывались о партии, чаще попадались те, кто фанатично исповедовал её идеи. У партии имелся мощный потенциал ещё десяток лет назад в виде отлаженной системы управления, мощных аппаратов оболванивания и подавления и, если бы не отчаянная глупость лидеров, тоталитарный режим просуществовал бы гораздо дольше. Не вдаюсь в экономическую причину его гибели, но то, что партия в любых ситуациях умела беречь лицо, не вызывает сомнения. До сих пор полстраны верит, что она не до конца использовала могучие резервы. И, по-моему, в нашей сегодняшней неразберихе с каждым днём всё больше.
Будучи желторотым юнцом, искренне надеясь, что для страны настанут лучшие времена, я написал заявление с просьбой принять меня в члены КПСС. Сильное влияние на меня оказал тогда отец, безгранично уверенный в жизнеспособности KПCC. Кто в те далёкие годы не думал так же?
***
В приёмной секретаря партийного комитета завода я ждал своей очереди. Она образовалась даже тут. Заседала нештатная партийная комиссия, и каждый будущий кандидат в члены КПСС должен был пройти своеобразное чистилище, где первую скрипку играли ветераны партии. Предстоящая процедура далеко не из приятных. Мы заранее знали, как щепетильно относились к поручению престарелые партийцы. В необузданном рвении они часто переходили границы приличия. Ветхие тормоза не держали. В окостеневшей памяти жили гулаговский массовый патриотизм, беззаконие и террор. Поэтому после встречи с комиссией кандидаты возвращались распаренными, словно после бани, и вконец замороченными.
Зная от других об этой невесёлой компании, я накануне ещё раз проштудировал Устав и Программу партии. Последняя всегда раздражала меня обтекаемостью и абстрактностью трудно запоминающихся формулировок, которые пустой и громкой фразой могли свести с ума любого нормального человека.
Вот наступает и мой черёд. Я вхожу в довольно просторный кабинет. За длинным столом сидит несколько человек. Среди них вижу и непожилых. Это невольно подбадривает, потому что я ожидал встречи с одними высушенными временем старцами и матронами с орденскими планками на одежде сталинского покроя.
Сесть мне не предлагают, что должно подчеркнуть моё полное бесправие. Я сразу оказываюсь в роли подозреваемого в плохих намерениях субъекта, который пока, по непонятным для собравшихся причинам, пытается проникнуть в тайное общество заговорщиков. Чтобы как-то уменьшить мрачное недоверие к себе, я дарю им обаятельную улыбку. Ответной реакции никакой. Те же суровые инквизиторские маски, сверлящие дырку в моей переносице взгляды. Похоже, что улыбка даже произвела обратный эффект. Упаси Бог, если её приняли за насмешку.
Они с непроницаемыми лицами изучили мою короткую автобиографию. Я чистосердечно признался в безгрешно прожитой жизни, всем существом ощущая нарастающую волну недоброжелательности. Моя свободная манера держаться, лишённая элементов пресмыкательства, определённо не нравилась.
Председателю комиссии очень подошли бы в эту минуту погоны политической ищейки, напавшей на верный след. Он вкрадчивым голосом допытывался о том, кто посоветовал мне вступить в члены КПСС. Может быть, я испытываю давление со стороны родственников или друзей? Создавалось впечатление, что совершается идиотский поступок, никак не укладывающийся в его голове.
Я мог бы сказать им, что этот шаг настойчиво рекомендовал мне сделать отец, однако не желал идти в расставленные силки. Думаю, зубры, что сидели передо мной, большинство из которых почти прожили жизнь, и сами понимали, что мальчишка с нежной кожей ребёнка, маменькин сынок, не мог единолично принять ответственного решения. Им хотелось услышать признание от меня, из чего логично вытекал вывод о незрелости кандидата, и предложить повременить с вступлением в КПСС.
Возмущенный затеваемой игрой в футбол, где роль мяча предназначалась мне, я ответил достаточно резко. Нужно было видеть со стороны разыгравшуюся комедию. Многих престарелых членов комиссии, смахивающих на восковые фигуры музея мадам Тюссо, чуть не хватил удар. Они гневно начали упрекать меня во всех смертных грехах. Я стоял и молча смотрел, как они бесновались. Возражать не имело смысла. Я только больше обозлил бы их. Одна мысль не давала мне покоя. Если партия держится на таких фанатиках, то не исключено, что в основе великого учения лежит монолит искривлённого сознания, оторванного от реальности.
Наконец шум затих, меня выпроводили за дверь и принялись келейно решать мою судьбу. Не сомневаюсь, что некоторые голосовали за то, чтобы рекомендовать партийному комитету на пушечный выстрел не подпускать меня к КПСС. Именно они оказались правы. Я не оправдал впоследствии надежд, которые возлагала на меня партия. Сколько судьба не ставила меня потом на трамплин партийной работы, я так и не прыгнул с него, чтобы приземлиться в удобное кресло руководителя, в отличие от моих знакомых. Я не овладел искусством закулисной борьбы, умением ловко подставить подножку конкуренту, выдавать белое за чёрное и, наоборот, в зависимости от спроса. Стоит ли жалеть об этом?
Инженеры человеческих душ всё же совершили ошибку и дали мне рекомендацию, правда, с оговоркой записать что-то нехорошее в отзыв о нашей встрече. Как можно документально оформить глупые нападки, я не представлял. Если они и справились с непростой задачей, то не исключаю, что на них потом просто никто не обратил внимание, потому что последствий не было.






Гл.IV. Как я приподнял «железный занавес»

Я учусь на втором курсе Московского университета, на историческом факультете. Учусь заочно, то есть работаю, самостоятельно изучаю дисциплины, по которым предстоит сдавать экзамены, выполняю плановые контрольные работы. Два раза в учебном году проходит сессия непосредственно в университете, где знания дополняются через лекции, семинарские занятия. Учёба доставляет мне удовольствие.
В один из летних вечеров вижу; отец с матерью загадочно улыбаются, перешёптываются, со значением поглядывая на меня. - Слушай, дорогой! А не хотел бы ты съездить во Францию?! - не выдерживает отец. Мне показалось, что я ослышался. Я даже пытаюсь сердиться на столь неудачную шутку. Во Францию! Мне такое и во сне не могло присниться. А они, как выясняется, не шутят. Оказывается, на комсомольскую организацию центральной лаборатории металлургического комбината выделили одну туристическую путевку по цене, доступной даже для нашей семьи со средним достатком. Для того чтобы родители оценили свои финансовые возможности, об этом сообщили сначала моей матери, которая работала в той же лаборатории. Возможности с трудом, все же позволяли. Почему путевку выделили именно мне? Я тогда был кандидатом в члены КПСС. За добросовестный труд моя фотография красовалась на доске Почёта. Определённую роль, видимо, сыграло и то, что я учился в престижном учебном заведении.
Всё закрутилось. Сроки поджимали, нужно было выполнить массу формальностей в два-три дня. Помню искренние слёзы молодой женщины, секретаря нашей лабораторной комсомольской организации, на приёме у районного секретаря. Он ни в какую не хотел подписывать рекомендацию райкома, необходимую для выезда за рубеж. Тем более в капиталистическую страну. Боялся персональной ответственности. Её делали коллективной за подписями нескольких членов бюро райкома. В этом деле царила особая подозрительность и соблюдалась предельная осторожность. Мало ли что может случиться там, за полосатым пограничным столбом! Под "случиться" следовало понимать поведение за границей, недостойное высокого звания комсомольца, кандидата в члены КПСС, наконец, просто советского человека. И уж совсем подленькая мыслишка проскакивала между слов этих деятелей: " А вдруг останешься у них, сукин сын! Тогда не сносить головы никому!" Карьеру из-за простой подписи под рекомендацией можно было испортить в два счёта. Как-то всё сладилось, к всеобщему удовольствию. То ли потоки женских слёз расслабили железную секретарскую выдержку, то ли удалось тут же в здании райкома отловить этих самых членов бюро. Скорее и то, и другое вместе. Помню только большую, почти безволосую голову секретаря, которая строго спросила меня:
- Ну и зачем  ты туда едешь?
- Так, посмотреть, как люди живут, - простодушно отозвался я. На
что получил полную глубочайшего смысла подсказку:
- Не только посмотреть, а и себя показать. Помни об этом!
С этих слов и началась моя идейно - политическая подготовка на "дикий" Запад.
В областном центре туристическая группа собралась в полном составе. Была она разношёрстной. Обособленно держались молодые представители рабочего класса. На их фоне выделялась хорошо сплочённая кучка крепких шахтерских парней. Были и такие, кто видел заводы и шахты только в кино, зато имевших едва не лопающихся от собственной значимости родителей. Они до последней минуты опекали свои чада. В разноголосо гомонящей толпе мягко, кошачьей походкой скользили лощёные и самодовольные аппаратчики из областного комитета комсомола. Эти ездили в туристические поездки за границу как в служебные командировки. Более пронырливого, навсегда уверовавшего в свое непогрешимость народна ранее не приходилось мне встречать. Вот из них-то и ковались лучшие кадры партийной номенклатуры. Теперь мы знаем, что это за гвардия была.
В областном городе и столице - матушке всей группе делали идеологические прививки против негативного влияния западного образа жизни на неокрепшие души. Наспех натаскивали на правилах хорошего тона. Порой доходило до полного абсурда. Какой-то столичный мэтр очень кстати напомнил в своей лекции о том, что во время еды ложку нужно держать в правой, а не в левой руке. Соответственно разъяснил и методику обращения с ножом и вилкой. Этим пассажем он вызвал взрыв кулуарного возмущения нашей самолюбивой аппаратной верхушки. Она поклялась, друг другу пожаловаться на него за нанесённое оскорбление; до дела, думаю, так и не дошло.
Представитель секретной службы долго и нудно толковал о злокозненных происках западных спецслужб. Его сплин передался и нам. Мы оказались подготовленными к неизбежным "хвостам", которые будут повсюду ходить за нами и подглядывать, и подслушивать. О, ужас! Может быть, фотографировать чуть ли не из туалетного очка. Следовало ожидать серьёзных провокаций и от русских эмигрантов. Эти сволочи, оказывается, спали и видели, чтобы яри удобном случае насолить всем советским. Советские для них стали хуже бельма на собственном глазу. Складывалось впечатление, что эмигранты сильно завидовали нашей жизни. Хотели всей душой вернуться назад, в родные гнёзда, а их не пускали, потому что они хватили западной заразы. Короче, они всех нас ненавидели заочно.
Предварительной подготовкой мы были напуганы до такой степени, что не знали позже, во Франции, куда нам спрятать загранпаспорта от всевидящего ока французской контрразведки. При наличии такой возможности, некоторые затолкали бы его между ягодиц. Напутствия были бы настоящим бредом, если бы исполнительный солдафон не старался сознательно сделать из нас послушных баранов, сбить в стадо, напуганное волчьим следом. На всякий случай! Поездка показала совершенно обратное. Кто и делал нам козни, так это были мы сами. "Железный занавес", наконец, со скрежетом поднялся, и "ИЛ-62", натужено гудя, вынес нас за пределы родной страны.
***
Если следовать логике подготовки нас к зарубежному вояжу, то происки невидимых злодеев начались уже при подлёте к парижскому аэропорту Ле-Бурже. Французские авиадиспетчеры никак не давали нам возможности зайти на посадку. Самолёт делал круг за кругом над окрестными полями и пригородами столицы мира. На предельно низкой высоте он проносился над очумевшими от воя и грохота французскими обывателями. Было видно, как, задрав головы в небо, они провожали взглядами огромную ревущую турбинами махину.
Логика нормального человека подсказывала, что мы выбились из лётного графика и ждали своей очереди на посадку. В конце концов, благополучно приземлились. Начались чудеса цивилизованного мира, которые нам, советским провинциалам, особенно тем, кто впервые вырвался за кордон, казались волшебной сказкой. Они привычны для европейца, находящегося за занавесом со стороны построенного на демократических принципах общества. Нас же выход из-за него ослепил новизной и яркостью впечатлений.
Судя по всему, французская сторона подготовила напряженную культурную программу. Не успели мы толком разместиться в скромном отеле, последовала команда наших боссов идти в экскурсионный автобус, который подкидал нас. Такая спешка имела и негативную сторону.
Я уже входил в автобус, как неожиданно меня попросили вернуться в отель и поторопить задерживающихся туристов. Недоставало двух или трёх ребят. Помню, я быстро поднялся на второй этаж, ткнулся в один, другой номер - закрыто. Значит, эти в автобусе. Всё же скоро нашёл дверь, за которой услышал родную русскую речь. Зашёл. Зловонье с порога ударило мне в нос. Происхождение смрада сразу не понимаю, вижу только несколько взволнованных человек в смежной с комнатой кухоньке. Один из них стоит на коленях перед биде, которое, как монумент французской игривости ума, возвышается над полом посреди кухни. Он торопливо суёт руку в недра биде, что-то оттуда достаёт и аккуратно складывает на газетку. Вот это "что-то" и издаёт густой запах дерьма. Картина была поразительная. Сначала я ничего не понял, а когда догадался, едва не лопнул от смеха. Дело оказалось в том, что за время длительного перелёта один из этих ребят, проникнувшись глубоким уважением к западной культуре, не посмел тяжело сходить на головы европейцев, используя для этой цели все прелести самолётного туалета. Теперь наступила расплата.
Западная цивилизация не оценила благородства русской души и зло посмеялась над ней. Действительно, времени понять глубинный замысел постройки унитаза на кухне было явно недостаточно.
Нас так торопили, что многие даже умудрённые разнообразным опытом приняли эту штуковину за обыкновенный толчок, и не секунды не сомневаясь, помочились в него. Мои недотёпы пошли дальше. А когда попытались смыть экскременты, то получился совершенно обратный эффект, так как хитрые французы, словно предвидя возможность использования биде не по назначению, поместили мелкую металлическую сеточку в нижней подводной части сливного отверстия.
Одним словом, длинная рука европейских спецслужб с ходу схватила за жопу русского медведя. Такого крутого начала не мог предвидеть ни прожженный столичный мэтр, учивший нас, в какой руке следует держать ложку, ни бдительный чекист, который ожидал любого подвоха на поле брани секретных служб, но не такого изощрённого коварства. Кстати, потом выяснилось, туалет оказался общим для всего этажа. Он был, как брат - близнец, похож на наш родной отечественный. Такой же неказистый засранец. Только без весёлых надписей на обшарпанных стенах.
Когда мы вернулись из поездки, часть парижан знала о нашем обидном промахе с биде. Хозяин гостиницы, нимало не смущаясь нашим присутствием, кому-то по телефону из бара рассказывал эту анекдотическую историю, с трудом переводя дыхание от приступов смеха. Конфуз был полный. Следовало держаться осмотрительнее. Если в том же стиле будут действовать русские эмигранты, ещё большей беды не избежать. Так оно и получилось.
Несомненно, очередная ловушка для нас была продуктом коллективного сотрудничества бесстыжих, одуревших от ненависти ко всему советскому, русских эмигрантов и реакционных сил Запада. Явно не обошлось без участия и осведомленного израильского ЮССАДА. Только будучи русским, пусть даже в душе, возможно предвидеть поведение соотечественников в экстремальных условиях и сорвать зло на ни в чём неповинных людях.
После инцидента с биде мы были крайне осторожны, всё равно скоро снова оказались в дерьме в буквальном и переносном смысле. Вернувшись к вечеру в отель после осмотра достопримечательных объектов славного города Парижа, мы буквально изнывали от жажды. Ока оказалась так велика, что мы чуть не потратились в баре на прохладительные напитки. Совершив в уме несложные арифметические действия с наличной валютой, немедленно отказались от благой затеи. Хотя, как потом выяснилось, именно поэтому пути следовало идти.
В номерах также не оказалось живительной влаги. Зато в водопроводном кране - хоть отбавляй. Расчёт недоброжелателей оказался правильным. Удар выверен и точен. Мы немедленно, забыв всякую предосторожность, напились прямо из крана. Потому что эмигрантское отребье, видимо, побывав до нашего возвращения в номерах, похитило стаканы и чайники, в которых перед употреблением мы могли прокипятить заражённую воду. Если, конечно, когда-нибудь здесь находились эти самые чайники. Не знало, какие бациллы были злонамеренно посеяны в воде, позже я со страхом думал про холерные. Только к утру животы у нас вспучило и постоянно слабило последующие дни.
По лицам туристов легко можно было определить, кто из них потерял бдительность. Бледные у многих, они искажались непроизвольными гримасами в унисон позывам. Правда, до демократической части туристов дошли слухи о том, что групповые боссы пропьянствовали до поздней ночи. Поэтому бледность могла иметь различный первоисточник. Тем не менее, до красот ли и красоток Парижа нам было?!
В Гранд-Опера мы чутко прислушивались к урчанию в животах. В великолепных парках Версаля непонятно то ли в глазах зеленело, то ли мы видели натуральную природу. Пантеон наводил тем более на грустные мысли. Лифт только ещё поднимался на вершину башни гениального Эйфеля, а хотелось назад, на землю. На французский толчок, который стал до того родным, что хотелось прижаться к нему не отдельной частью, а всем телом и скорбно зарыдать. Мы сделали открытие. Громадному городу не доставало общественных туалетов.
Помню, в газетном киоске мы украдкой просмотрели эмигрантскую "Русскую мысль". Ждали броских заголовков типа: "Медвежья болезнь по-советски!", "Русские уходят - дерьмо остаётся", "Замаскированные советские медики обследуют французские сортиры! Что это значит?", "Русские жалуются на нехватку сортиров в Париже!" и т.д. Газета загадочно отмалчивалась. Беспокойство охватило нас. Значит, готовилась более крупная провокация, если они не раструбили по всему миру о нашем поносе. Нас ещё крепче замутило. Всё же на этот раз судьба улыбнулась нам. Согласно туристическому маршруту следующим утром мы летели на юг Франции. На славную Корсику.
***
Как только элегантная "Каравелла" выбросила из своего чрева трап, знойное солнце приняло нас в свои объятия. Целебный воздух и южная природа сотворили чудо. Мы тут же забыли про неприятности и болезни. В палатках международного молодёжного лагеря мы беспечно зашвырнули под складные кровати наши чемоданы. Чего бы никогда не сделали в родном отечестве без риска лишиться своего добра. Нет, что не говорите, а проклятый капитализм определённо размягчает человеческую натуру. Правда, помня строгие наставления далёкой теперь Москвы, мы немного посомневались относительно сохранности наших серпастых и молоткастых паспортов. Невольно показалось, что в ближних кустах сверкнуло стекло вражеского фотообъектива. Повеяло холодком недоверия. Мы дрогнули и сдали паспорта на хранение ... французам. Потом опамятовались и снова забрали. Чем ввели в недоумение недогадливых французов. Соломоново решение принимал каждый самостоятельно. Большинство, я думаю, побросало их в чемоданы. От такой беспечности наши наставники пришли бы в неподдельный ужас. Среди нас всё же оказался один сверхбдительный товарищ, который даже на пляж носил его с собой. Помню его костлявую фигуру с лошадиным выражением лица, торчащую на прибрежном песке. Он стойко охранял национальную святыню. Позже и он сдался, изредка бросал опасливые взгляды в сторону палаточного городка, где было надёжно спрятано его богатство. Мы потешались над ним как могли.
Вечерами французы не давали нам скучать. Только начинало вечереть, самодеятельный оркестр из нескольких молодых музыкантов очень профессионально принимался выдувать из своих инструментов популярные мелодии ансамбля "Битлз". Всё вокруг окрашивалось романтическими красками. По танцевальной площадке медленно скользили пары. Неподалёку такой же студент ловко управлялся в баре. О, загадочная русская душа! Те гроши, которые мы стоически сэкономили на прохладительных напитках в Париже в утери своему здоровью, теперь щедро сыпались в кассу бара за напитки спиртные. Нашим боссам было проще. Презрев разрешение на провоз за границу ограниченного количества спиртного, они каждый вечер прилично набирались. Не забуду случай, когда приставленный к группе чекист, закамуфлированный под рядового туриста, упился до состояния невменяемости и, бессмысленно растягивая меха аккордеона, тупо уставился в пространство. Деликатные французы, видя такой конфуз, пораньше ушли с танцплощадки. Он бы так и просидел до утра, но товарищи подхватили его под руки и утащили в палатку.
Французы, впрочем, тоже были не дураки выпить. Особенно за наш счёт. Думаю, это желание является по своей сути интернациональным. Стоило выставить бутылку русской водки на стол в один их ласковых южных вечеров, и к нам сразу же стали подсаживаться малознакомые и совсем незнакомые люди. Они блаженно улыбались и с вожделением поглядывали на водку. Она притягивала, как магнит. Мгновенно сложилась тёплая семейная обстановка. Словно мы попали в дружный коллектив алкоголиков, объединённых одной целью. Один из нас разливал водку в невесть откуда появившиеся рюмки, своей величиной напоминавшие стаканы, и ласково ругал французов последними словами. Благо они не понимали смысла душевно произносимых выражений богатого и могучего русского языка. В противном случае мог произойти семейный скандал. Как оказалось, они заслуживали этих нехороших слов, потому что в последующие вечера никто из них не попытался отблагодарить нас тем же. При встрече они лишь приветливо махали нам рукой и скалили зубы.
Как-то, ещё в Париже, отличился и наш гид. Славный малый метра два ростом. Этот молодой француз, студент Сорбонны, на одном из официальных вечеров, устроенном в нашу честь принимающей стороной, долго отказывался от спиртного. От душевной щедрости ему всё подливали. Набрался здоровенный стакан водки, которая переливалась через край. Общество категорически потребовало, и он одним махом опрокинул его в широкий рот. Чем немало поразил многих из нас, видавших до того всякие виды. Мы дружно зааплодировали.
За несколько дней пребывания на корсиканской земле, чувствуя дружеское расположение простых французов, мы окончательно утратили бдительность и вскоре пожалели об опрометчивости. Оказывается, их спецслужбы даром хлеб не ели и зря время не тратили. В один из вечеров небольшой компанией тайком от наших боссов мы посетили ночной бар. Пока наш товарищ заказывал пиво в общем зале, подошли к бармену, и я на плохом английском языке попросил пачку американских сигарет. Бармен, плотный мужчина средних лет, благосклонно принял от меня деньги, достал сигареты и внезапно с такой силой запустил их в лоб моему спутнику, что, если бы не его молниеносная реакция, он мог лишиться и глаза. Мы, по правде говоря, опешили от такого гостеприимства. Это было дурным предзнаменованием и нам следовало сразу ретироваться. Но бес попутал, и мы прошли в зал.
Под светомузыку там веселилась не "наша" молодёжь. Грохот стоял такой, что закладывало уши. Мы сели за столик и начали потягивать пиво. Товарищ пригласил какую-то крупную девицу и ушёл танцевать. С размягчёнными лицами мы поглядывали на то, как они славно развлекаются, о чём-то интимно переговариваясь. Вдруг видим, эта милая особа обеими руками толкает в грудь кавалера, и он только чудом не падает навзничь на рядом стоящие столики.
Он с растерянной улыбкой возвращается. Мы набрасываемся на него с вопросами и пытаемся выяснить причину инцидента. К немалому удивлению узнаем, что во Франции не все любят русских. Девица оказалась отъявленной расисткой и, выпытав национальность нашего товарища, которого она по ошибке приняла за испанца, очень не по-женски обошлась с ним.
Мы поглядываем в угол зала, куда она гордо удалилась, и видим целую стаю головорезов, которые кидают на нас злобные взгляды. Они предвещают крупный скандал, не исключаю, с кулачным боем. Прослеживаю путь нашего возможного отступления. В дверях замечаю странного бармена, опёршегося на косяк и скрестившего большие волосатые руки на груди. Взгляд его тоже не обещает ничего хорошего. Когда мы будем проходить мимо, мне кажется, он ударит кого-нибудь из нас в живот. Почему именно туда, не знаю. Всё напоминает западню.
С грустью вспоминаю милых наставников. Как же они были правы, когда призывали быть трижды осторожными, сверхбдительными. Высоко нести непорочное достоинство советского человека мимо приманок и пороков загнивающего капитализма. Чёрт возьми! Какими дураками мы оказались, не послушавшись отеческих напутствий! Ещё одна мысль тревожит меня. Так вот почему эмигрантская жёлтая пресса невнимательно отнеслась к нашему поносу! Готовилась более крупная провокация. Стоило размениваться на мелочи! Ещё бы - драка на почве межнациональной розни. Зачинщиками которой, без сомнения, выставили бы нас. О таком подарке можно только мечтать! А последствия!
Правительства по дипломатическим каналам обмениваются грозными нотами. Требуют взаимных извинений на уровне глав государств. В обоих народах растут шовинистические настроения. Французы требуют возврата территорий, захваченных у нас Наполеоном в 1812 году. Мы - денежной компенсации в свободно-конвертируемой валюте за нанесённый этим походом материальный и моральный ущерб. Армии дрожат от нетерпения. Монетные дворы обеих стран штампуют ордена. Одни за взятие Парижа, другие - Москвы. И вот под давлением наиболее воинственных генералов государства обмениваются ракетно-ядерными ударами. Это конец.
Я в ужасе закрываю глаза, а когда снова открываю, то вижу, что Богу, похоже, не с руки взаимоуничтожение двух великих народов. В зал входят вразвалочку несколько наших шахтерских парней. Кулаки у них похожи на небольшие арбузы. Обстановка сразу разряжается. Под их конвоем, творя про себя что-то похожее на молитву, мы покидаем неприятельскую территорию. Противник разочарован. Провокация сорвалась.
Весть об инциденте разносится в нашем стане. Демократически настроенная молодежь осуждает экстремистские элементы. Предлагает продемонстрировать наши возможности при первом удобном случае. Он предоставляется в тот же день. Доброжелательные французы предлагает нашей группе освежиться поездкой в административный центр Корсики город Аяччо. Мы, ещё полные других впечатлений, остаёмся в лагере. По дороге на пляж, где на горячем песке планируем провести свободное время, видим, как, радостно щебеча, наши туристы вместе с французами садятся в автобус. Бедные француженки ещё не знают, какая напасть случится с ними в дороге. Какой сюрприз подготовили им наши демократы. По сравнению с ним наш понос покажется им детской шалостью. К слову сказать, пока мы тоже ничего не знали.
А узнали, когда автобус ближе к концу дня вернулся в лагерь. Дороги на Корсике петляют по склонам гор. Иногда опасно приближаются к краям бездонных пропастей. Крутизна которых вызывает лёгкое головокружение и негативные явления в кишечнике. Чем и воспользовалась наша догадливая молодёжь. Один из её наиболее отчаянных представителей, находясь в сильном похмельном состоянии, на очередном крутом вираже автобуса удачно притворился, что не может совладать с приступом тошноты, и залил дурно пахнущим содержимым своего желудка чуть ли не половину автобуса. В душном воздухе миазмы сразу распространились повсюду.
Вот вам! Получите за всё ваше липовое гостеприимство! Все обалдели от неожиданности. Автобус остановился. Потом, как ни странно и на это тоже, наверное, рассчитывали наши туристы, милые француженки первыми поскакали со своих мест, прихватив у водителя ведро и тряпки, начали отмывать салон от дерьма. Наши комсомолки, сделав вид, что долго приходят в себя от удивления, подключились к уборке на последнем этапе ... и протёрли стёкла автобуса от дорожной пыли.
Молодой человек, артистически продемонстрировавший удивительные возможности своего организма, прикинулся обиженным на тупого водителя за то, что тот следовал всем поворотам дороги, а не пёр напрямую через горы. Представляю, какую рожу он при этом скривил. Позже в лагере его собирались побить, чтобы показать французам нашу непричастность к экспромту любителя блевануть в общественном месте. Потом почему-то передумали. Так весело завершали мы свой отдых на благословенной земле Корсики.
Поскольку мы проявили неподдельный интерес к продукции винодельческих заводов Франции, гостеприимные хозяева не упустили случая похвастаться и самодельными напитками. Речь, разумеется, не шла о столь любимом русскими самогоне. Они собственными силами сотворили целый бак крюшона и с видимым удовольствием угощали нас экзотической смесью. Крюшон получился на славу. Как и весь неформальный совместный вечер. Последний в череде других. Вино как всегда благотворно подействовало на нас. Мы сделались особенно сентиментальными и отзывчивыми на любое проявление добрых чувств. Ближе и роднее в эти часы, чем молодые французы, для нас в целом мире никого не было. Не знаю, испытывали ли они такие же чувства к нам. Хочется верить в это.
Без всякой недоброжелательности и предвзятости, которые пестовались в нас чуть не с рождения, отнеслись мы и к бывшей соотечественнице, свалившейся как снег на голову. Не знаю, уместно ли называть её "бывшей". Эта приятная в солидном возрасте женщина, что правда не очень было заметно по  её внешности, проделала длинный путь в одиночку на автомобиле почти через всю территорию Франции для того, чтобы встретиться на несколько часов с нами. Поговорить, вспомнить Родину, с которой она рассталась ещё в молодости. Эмиграция не ожесточила её, не вытеснила лучшие национальные черты характера, а, наоборот, оттенила достоинства. Она прекрасно говорила по-русски. В один миг разрушился образ идеологизированного монстра, слепленного допотопной советской пропагандой.
Скажу откровенно, прощаться с гостеприимными хозяевами, жарким южным солнцем, голубым ласковым морем было тяжело и грустно. Отсюда начинался наш путь обратно к своим пенатам, правда, через Париж.
***
На этот раз он встретил нас не слишком приветливо. Хозяин того же отеля, откуда мы начали странствия, оказался типичным хамелеоном и отъявленным распутником. Под надуманным предлогом отсутствия достаточного количества свободных номеров он задумал разместить нас в кроватях попарно, чем на некоторое время шокировал часть женской половины группы. Хамелеон считал это естественным после наших незатейливых проделок с биде. Он воспринимал нас как первобытных туземцев. С чем не могли согласиться представители первого в мире социалистического государства в нашем лице. Мы громко возмущались, пытались грозить, потом смирились, улеглись по двое, однако по признакам идентичности полов. Не ночевать же на улице.
В этот раз Париж блеснул новой неожиданной гранью. Её свет исказил облик великого города отвратительной гримасой разврата. Стоило увидеть на одной из улиц толпу ярко накрашенных женщин, подпирающих стены домов, в вульгарных нарядах и выбывающих позах проституток, как показалось, что навстречу мне из переулка выходят в обнимку великие идейные борцы за светлое будущее человечества, толкуя между собой о язвах загнивающего капитализма. Плача и жутко ругаясь, я загнал их пинками назад. Они ушли. А вопрос остался. Больно и прочно вошла в моё сердце заноза.
Париж, похоже, тоже обиделся на меня. Вечером, гуляя один, буквально в двух шагах от нашего отеля я заблудился. Город издевался и мстил мне за то, что я невольно приоткрыл завесу над одной из его грязных тайн. Он водил меня по тёмным, как мне казалось, незнакомым улицам, которые совсем недавно сияли ярким светом витрин магазинов, неоновых реклам и были полны людей. Всё казалось чужим и пугающим. Дома угрожающе сдвинулись и готовы были раздавить меня, приплюснуть к опустевшим тротуарам. Подворотни и проезжие дворы разевали тёмные жадные пасти. Узкие переулки игрой неожиданных теней как щупальцами затягивали в своё жуткое нутро. Гулкие шаги одиноких прохожих вызывали душевный трепет и ощущение опасности. Она затаилась повсюду. Хотелось бежать куда-нибудь. Кричать. Звать на помощь.
Город хохотал над моей беспомощностью. Над жалким инородным существом, не знающим даже его языка, а посмевшим усомниться в его величавой непогрешимости. Он упивался своим могуществом над букашкой, по воле случая попавшей в огромный муравейник, где испокон века жили по своим законам. И иначе жить не желали. Одних, кого он, город, сам выбирал, своих баловней, он возводил на пьедестал, других толкал под нож гильотины или на панель. Большинство, выполняя ежедневную рутинную работу, перетирал в пыль своих тротуаров.
Великий город сжалился надо мной, сотворив на одном из пустынных перекрёстков чудо. Он перенёс и поставил туда единственное средство, которое могло спасти меня в этой ситуации от серьёзного нервного срыва - такси. Оно одиноко стояло и словно поджидало свою "заблудшую овцу". Я прилепил на лобовое стекло машины последние франки. Воитель понял мои намерения. Слава Богу, карта отеля была со мной. Через десять минут я лежал в кровати своего номера, забившись под одеяло. Меня била нервная дрожь.
На следующий день Великий город брезгливо выплюнул в нас куском использованной жевательной резинки за кордон. В Россию. Занавес опустился.
***
Лаборатория постепенно меняла состав. Инженерный костяк сохранялся. Уходили лаборанты неудовлетворенные низкой заработной платой и отсутствием перспективы продвижения по службе. Их место занимали другие. Вскоре сменил работу и мой наставник, которого всё сильнее затягивала трясина необыкновенного пристрастия к спиртным напиткам. К тому времени, о котором я рассказываю, он окончательно спился, и почти постоянная опухшая от пьянки физиономия печально об этом свидетельствовала. Я, решив подшутить, повесил над его столом плакатик с мудрым изречением древних на латыни, энергично выражавшее житейское кредо. Истину в вине, а о чём вещал текст, он действительно нашёл, и оно настолько атрофировало его самолюбие, что лаборант никак не отреагировал на более чем прозрачный и обидный намёк. Бумажка болталась перед ним до последнего дня пребывания в лаборатории. С ним нянчились долго. Увещевали, сторожили. Помочь ему кроме него самого никто бы не смог, а он не желал этого делать. Поэтому ему предложили уволиться с работы. Теперь в роли наставника выступать приходилось мне. Не сказать, чтобы это льстило. Каждый новичок имел характер. Иногда, весьма своеобразный. Запомнились они мне своим неординарным поведением.
Один только что отслужил в армии. Непонятно, каким ветром его занесло в лабораторию, потому что с первого дня пребывания там дальнейшую судьбу он связывал с другим поприщем. Службу парень проходил в Чехословакии как раз в тот период, когда наша страна под предлогом оказания помощи братскому народу душила его свободу.
Чехи и словаки, с которыми ему приходилось общаться, откровенно высказывались о миссии наших войск у них дома, что сильно повлияло на умонастроение солдата. В конечном итоге он правильно оценил факт присутствия советской армии в чужой стране и сильно переживал о своём участии в преступлении сильного государства против слабого. Он искал поддержки у меня, надеясь, что я помогу обрести душевное равновесие, но и я считал вторжение актом вандализма. Утешая его тем, что он лишь выполнял приказ, а всю ответственность за агрессию несут те, кто его отдавал, сам в это пытался верить. Разве на его месте я не поступил бы так же?
Он и я, миллионы других являли собой разрозненные песчинки. За нас думали, принимали решение другие, оперируя мнением народа по своему усмотрению. Совершали государственные преступления, которые потом рьяные агитаторы и пропагандисты выдавали за волеизъявление масс. Это и была тоталитарная система. Голос, выпадавший из общего хора лжецов, быстро исчезал. Певцу свободы так тихо и ловко затыкали рот, что об этом знали только близкие родственники и предпочитали помалкивать.
Несколько раньше я получил небольшой урок, который заставлял внимательнее выбирать слова при оценке политических событий. Съездив по туристической путёвке во Францию, под впечатлением увиденного там вёл разговоры с коллегами более откровенные чем, видимо, следовало. Прошло время и в пылу производственного спора, неожиданно переросшим в ссору, другой лаборант в качестве веского аргумента намекнул, что донесёт на меня в политический сыск. Уверен, он не сделал бы этого и в горячке ляпнул глупость, за которую потом извинился, всё же сильно насторожил меня. Известно, дурак опаснее врага. Споткнуться в начале самостоятельной жизни не хотелось. Я ещё надеялся, что смогу, как и другие, приспособиться к ней.












Гл.V. Немного о мистике, студенческой жизни и запахе солдатских портянок

Несомненно, рядом с нами, людьми, сосуществует нечто мистическое. Таинственный мир иногда проявляется неожиданно и являет чудеса. По крайней мере, мы так воспринимаем всё, что не можем объяснить, и каждый мог привести примеры из личного опыта. Мне тоже хочется поделиться впечатлениями о вмешательстве чужеродной силы, чтобы отвлечь на время читателя от скучного повествования. Я не буду распространяться о том, как неожиданно сами, но себе начинают вибрировать фужеры в моём шкафу. Причём полочка, где они стоят, остаётся совершенно неподвижной. Или в медицинском термометре, заключенном в надёжный футляр, подчёркиваю, покоящемся именно тут, ни с того ни с чего начинает расти температура. Всё это мелочь, в сравнении с описанным дальше. Вспоминаю отрочество для того, чтобы наглядно проиллюстрировать суждение первых строк, а затем снова вернусь за подтверждением существования сверхъестественных сил в бастион материалистического восприятия мира ... лабораторию. Оба случая неразрывно связывает одно - мистика.
Читатель знает, что с детства я слыл заядлым рыболовом. Тогда же освоил и такую спортивную снасть как спиннинг, являющуюся хитроумным приспособлением для ловли хищной рыбы. Для непосвящённых в таинство рыбалки скажу, что при помощи удилища с катушкой и блесны, которая забрасывается в воду на десятки метров от рыболова, имитируется движение и вид живой рыбки. Они и привлекают хищника.
В один из погожих сентябрьских дней я появился со спиннингом на берегу лесного озера. Стояла тихая солнечная погода. Поверхность холодной прозрачной воды не отмечала никакого движения. На неё беззвучно ложились одинокие жёлтые листья деревьев. Я раз за разом отправлял блесну в полёт, безуспешно пытаясь выловить рыбу. Стоя на одном месте, сделал бесчисленное количество забросов. Ничто не показывало на то, что в водоёме есть что-то живое. Даже мальки, обычно резвившиеся возле кромки суши, исчезли. Прошло более трёх часов бессмысленной работы. Ладонь, которая держала рукоятку спиннинга, горела огнём. Я в коше концов потерял выдержку и вслух поклялся разнести в щепки удилище, если за три последних попытки не выловлю рыбу. Чрезвычайно поразился, когда после второй поймал небольшого щурёнка, и испытал настоящее потрясение, вытащив сразу после него, такую огромную щуку, каких раньше никогда не лавливал. Простая случайность или вмешательство таинственных сил, услышавших отчаянный призыв и решивших потешить себя и меня?
... Нашей лаборатории выделили дополнительную комнату. Обширное подвальное помещение, которое как нельзя лучше подходило для исследований, хранения многочисленной аппаратуры и вспомогательных материалов. Мы быстро перенесли имущество, поскольку ход мыслей высокого начальства иногда был совершенно непредсказуем, и комнату могли передать другой лаборатории, каких в большом здании существовало множество. Поэтому ремонт в ней производился, когда наши богатства находились там. В ожидании покраски стен мы просто прикрыли их широкими листами бумаги.
Бригада из нескольких маляров уложилась в короткий срок и придала помещению достойный вид. Потолок и стены стали молочной белизны. Мы от души радовались обновлению, предполагая значительную часть времени проводить здесь. Подальше от вездесущего начальства, которое всевозможными способами контролировало нашу занятость. Искренне поблагодарили женщин, которые занимались ремонтом. Тёплых слов оказалось недостаточно, и бойкие бабёнки предложили подкрепить нашу признательность более существенной, по их мнению, бутылкой спиртного. Поворот событий несколько озадачил, тем не менее, мы не восприняли всерьёз бесцеремонную просьбу и посчитали её неудачной шуткой. Высказались откровенно в том смысле, что сами не дураки выпить на чужие деньги. Они похихикали вместе с нами и сделали неожиданное предположение о том, чтобы мы скоро не пожалели о своей скупости. Всерьёз на заявление никто не обратил внимание. Мало ли что могут болтнуть вздорные бабы. Оказалось, напрасно, и мы скоро пожалели о допущенной ошибке.
Минуло совсем немного времени. Я с молодым помощником в тот день отсиживался в подвале. Каждый из нас занимался своим делом. В цеховых буднях наступил краткий перерыв, появилась редкая возможность вдали от начальствующего недремлющего ока немного расслабиться. Подвальная тишина содействовала интеллектуальным занятиям. Я истово спрягал латинские глаголы, готовясь к очередной экзаменационной сессии в университете, а напарник откровенно бездельничал. По себе знаю, когда пребываешь в таком созерцательном состоянии, на ум иногда приходят поразительные идеи, о последствии которых потом можно долго вспоминать с досадой. Одна из них и посетила моего коллегу.
На длинном столе, заставленном приборами, кроме всего прочего лежали плоские жестяные коробки со старой киноплёнкой, которые неизвестно с каких пор и для какой надобности пылились в лаборатории. В каждой находилось по двести пятьдесят метров горючего материала. Об этом свидетельствовали пожелтевшие от старости ярлыки. На неприглядные банки и обратил внимание незадачливый экспериментатор. Он открыл одну из них и, потянув за кончик, отмотал часть плёнки. Затем достал из кармана зажигалку. Я, почуяв неладное, сказал ему о возможных осложнениях. Сделал это без сильного напряжения голосовых связок с помрачённым сознанием от языка древних римлян. Он легкомысленно отверг мои сомнения. В следующую секунду вспыхнуло яркое и мощное пламя, взметнувшееся столбом до потолка. Мой коллега успел всё же покрыть матом неудачный опыт. Мы заметались по подвалу в поисках средств тушения пожара. Воды в водопроводном кране, естественно, не оказалось. Он только погудел в ответ на потуги выдоить из него струйку. Огонь быстро перекинулся на приборы. Скорее от безысходности накинули на эпицентр костра здоровенный эмалированный таз. Он мало помог. Тогда мой незадачливый помощник пожертвовал своим пальто. Подвал заволокло густым ядовитым дымом. В шаге от себя ничего не было видно. Душил кашель. Я бросился за помощью.
Когда несколько человек, прибежавших на подмогу, управились с огнём и немного рассеялся дым, в подвал спустился наш начальник. Увиденное им безобразие напоминало страшный сон. Всё помещение покрылось толстым слоем сажи. Белоснежные стены и потолок стали чёрными. Подгорела часть столов и приборов. Мы сами представляли жалкое зрелище, напоминая чертей после трудной работы в адской кочегарке, и были готовы провалится от стыда сквозь пол. Материальный ущерб от пожара составил незначительную сумму, если не брать во внимание, что в помещении следовало вновь проводить ремонт, и новое пальто моего коллеги прогорело до дыр. Его пришлось выбросить на помойку.
Все работники лаборатории вооружились тряпками и мыльным раствором, оттирали испоганенные стены, ругали нас от всего сердца за разгильдяйство. Я принимал упрёки и думал о том, как быстро сбылось предсказание. Если бы мы поставили заслуженное угощение малярам, уверен, такого конфуза не произошло бы. Не захочешь, поверишь в сверхъестественные силы.
Моё материалистическое мировоззрение шатается под натиском таинственных случаев, описание которых можно было бы продолжать и дальше. Смешные и трагичные, они органично вписываются в жизнь. Порой, кажется, что многое в ней предначертано свыше и неподвластно моей воле. Я бреду по дороге, проложенной всемогущим Провидением. Пытаюсь свернуть по тропинкам в сторону, они неизбежно возвращают на главный путь. Куда, к какой цели он ведёт? Хватит ли моих слабых сил, чтобы её достичь? Вопросы, на которые не существует ответов.
***
Учёба в Московском университете давалась мне легко. Я имел в некоторой степени отшельнические и фанатичные черты характера. Они способствовали самостоятельной работе, на которой основывался весь процесс заочной подготовки студентов, совмещавших учёбу с производственной деятельностью. К началу четвертого курса из учебной группы почти в тридцать человек осталось только трое. Остальные по разным причинам сошли с дистанции. Факт, говорящий о многом.
***
Сдаем экзамен на очередной сессии по исторической дисциплине. Молодая худосочная и угрястая аспирантка явно неравнодушна ко мне. Но чувство ее извращено. На предыдущей сессии она занизила мне отметку. Сейчас ассистирует представительной даме с ученой степенью. В аудитории, где мы готовимся к ответам, аспирантка торчит рядом со мной, втайне надеясь, что я воспользуюсь шпаргалкой, и она уличит меня в недобросовестности.
Никто не хочет идти отвечать первым. Я имею такой опыт. Хорошо зная тему, рассказываю уверенно. Основательные знания ласкают слух маститого педагога. Она занесла руку, чтобы вывести в зачетной книжке высший балл. Неожиданно улавливает в ответе необычное слово «литургия» и начинает докапываться о его смысле. Я и не помню, что его произнес. С богословием не знаком, а термин, похоже, оттуда. Мне хочется признаться в глубоком атеизме. Мой недруг в образе ассистентки зловеще улыбается. Попался, голубчик! Я и сам испытываю такое же ощущение и начинаю покрываться испариной. Вот так влип! Ангел-хранитель, несмотря на религиозную безграмотность своего подопечного, внушает «не убий». Мудрая женщина извиняется за то, что ослышалась и выпускает из доцентских когтей. Ставит мне отличную отметку и распекает несчастную аспирантку, не рассмотревшую во мне даровитого студента. Теперь наступает мой черед торжествовать.
***
Не всё проходило так гладко. Однажды возник и серьезный конфликт, который запросто мог закончиться моим отчислением из университета. Надо сказать, что после успешно сданной сессии мы от радости много употребили напитков. Скорее произошло пищевое отравление. Рвотные позывы, озноб и слабость укладывают меня в кровать. По этой причине я задержался с отъездом домой. В общежитие возвращаются после зимних каникул настоящие хозяева. Студенты очного отделения. Они бесцеремонно пытаются выгнать меня из комнаты. Я упираюсь. Тогда бесстыжие девицы жалуются коменданту общежития. Через несколько минут мне передают грозное требование немедленно явиться на факультет для выяснения причины вызывающего поведения. Дня того, чтобы обвинение выглядело солидно, комендант обвиняет меня в нецензурной брани в её адрес. Наглая ложь! Обидеть звероподобное существо было невозможно. То место, которое у обычного человека называется лицом, у женщины имело другой вид и выражало полную моральную распущенность и алчность. Такое животное мне ещё не приходилось встречать.
Вечереет. Превознемогая жуткое состояние, я плетусь на расправу. Да простит меня тогда ещё советская наука, славная своими выдающимися достижениями, не в силах превозмочь позыв, освобождаю желудок прямо перед высотным зданием МГУ. На лобном месте меня поджидает заместитель декана по хозяйственной части, по обличию вчерашний комсомольский вожак. Он же стукач, по совместительству. Администратор раздувает мой проступок до размеров вселенской катастрофы. Вешает всех подряд собак, с откровенным желанием поставить крест на моей учёбе. Я пытаюсь оправдаться. Он не слышит меня. Над букашкой завис каблук. Ещё немного и её раздавят.
Лощёный негодяй затребовал учебное дело и, видя по нему, что мои родители и я, безобидные провинциальные людишки, набрасывает проект приказа об отчислении из университета и отправляет меня в учебную часть дожидаться окончательного решения участи. Там я встречаю своего преподавателя, демократа по убеждению. Только что прекрасно сдал ему экзамен. Он сочувствует мне и только лишь не советует поправить здоровье добрым стаканом вина. Мне никто не верит, что причина болезни другая. Всем хочется, чтобы она была именно этой. Потому что выглядит естественнее. Я и сам начинаю думать так же. Преподаватель солидный авторитет в научном мире. Он моментально улаживает проблему. Чего мне потом долго не может простить экзекутор. При последующих встречах он пылает благородным негодованием и скрипит зубами.
***
Я и мои друзья благополучно переходим с курса на курс. Мы называем себя могучей кучкой. Ряды студентов вокруг нас редеют. Наша сплочённость помогает выдерживать напряжение учёбы. Готовиться к экзаменам вместе легче, а отдыхать интереснее.
Мы поневоле обращаем внимание на различные приметы, которые способствуют удачной учёбе. К примеру, идём на очередной искус, а птицы, пролетающие над нами, сыплют помётом на голову, одежду. Мы с криками разбегаемся в разные стороны, но это верный признак предстоящего успеха. Пернатым нравилось часто проделывать такие штуки. Предзнаменование проверялось неоднократно и ни разу нас не подвело.
Заметили также, что если перед экзаменом на стол преподавателю, разумеется, женщине, поставить букет свежих роз, то она будет гораздо меньше придираться к шероховатостям ответа. Наша замечательная подготовка и её благодушное настроение давали отменные результаты.
Существовали и другие приметы, которые безжалостно характеризовали время и состояние общества. Они проявлялись неожиданно, и измазаться в дерьме похуже птичьего представлялось несложным. Отчиститься было бы труднее.
При встрече на очередной экзаменационной сессии в университете я не узнаю поведения друзей. До того общительные и жизнерадостные молодые люди превращаются в полную противоположность. Интригующие недомолвки и необъяснимый испуг, который виден во всём поведении, даже после того, как я применил всевозможные способы, чтобы привести их в обычное состояние, вызывают сначала любопытство. Потом после безуспешных, попыток выяснить причину подавленного настроения и раздражение. По беспокойному виду заметно, что они что-то знают. Оно, это знание, их тревожит, а поделиться им не могут, опасаясь последствий, и предпочитают помалкивать. Заданный мне с множеством всевозможных предосторожностей, смущёнными улыбками вопрос о том, не приглашали ли меня в городе, где я живу, на беседу в местный отдел Комитета государственной безопасности, совсем сбивает с толку. Упоминание о политическом сыске, при моём сочувственном отношении ко всякому инакомыслию вообще, мне неприятно. Ещё не хватало, чтобы меня заподозрили в доносительстве. Какие могут быть основания усомниться в моей порядочности, если я искренне делился взглядами по многим проблемам современной действительности? Я готов обидеться. Они видят, что продолжение беседы с умалчиванием о главном может иметь неприятный результат, наконец, выкладывают всё начистоту.
Возвращались домой после экзаменационной сессии поездом. Случайному соседу по купе сболтнули о будто бы существовавшей в столице некой подпольной политической организации, поставившей своей целью борьбу с тоталитарным режимом за глубокие демократические преобразования в стране. Спутник оказался не таким простаком как мои друзья и сберёг полученную информацию до конца поездки, дополнив ее сведениями о месте их работы. Словом, прошло совсем немного времени до того момента как они снова встретились в политическом сыске. Аппарат подавления отреагировал безупречно, что являлось естественным для отлаженного механизма.  Вот только хлопоты не оправдали ожиданий. Добытые сведения представляли досужий вымысел.
В стране, где существовал сильный репрессивный аппарат, имевший богатый опыт и традиции, когда анализировался каждый слух и внимательно изучалось всякое неестественное поведение граждан, наличие сколько-нибудь серьёзной политической организации, противостоящей режиму исключалось. Не случайно много позже демократизация общества проводилась сверху. Показательна почти мгновенная реакция силовой структуры на глупые разговоры юнцов. Одновременно невероятное психологическое воздействие от встречи с представителями политического сыска. С моими друзьями лишь вежливо побеседовали в тиши уютного кабинета. С тех пор прошло полгода, а их продолжало трясти от страха. Ночью, когда следовало спать, они прислушивались к редким звукам, раньше представлявшимися обыкновенными, а теперь приобретшим особое значение, и трепетали от непонятного шуршания в стене, казавшегося зловещим напоминанием о могуществе секретной службы. Парни были не робкого десятка. Просто они знали из богатой насилием российской истории, особенно советского периода, что при необходимости методы воздействия к ним могли быть применены весьма своеобразные. Сомнительно, чтобы они вообще ограничивались какими-то нормативными актами или нравственностью.
После этих событий всякий политический трёп среди нас прекратился. Как оказалось, людей пытавшихся разжиться такой информацией, существовало достаточно, и встретить их, не подозревая дурного, можно было везде. Политический сыск имел большую сеть нештатных информаторов, которыми насыщались предприятия, организации, учебные заведения. Одни делали грязную работу из карьеристских соображений, другие из любви к искусству. Мало ли имелось причин, толкавших людей на путь доносительства.
Помню, специальный курс по истории КПСС в университете вёл незнакомый нам ранее преподаватель. От его лекций за версту несло слепым обожанием сталинских методов руководства страной. Культ личности и последствия государство давно осудило. Пережиток прошлого в лице упрямого демагога настойчиво прививал нам любовь к диктаторскому режиму. Пропаганда таких идей представлялась нам кощунством по отношению к памяти многочисленных жертв. Такими соображениями мы поделились с другим преподавателем, на первый взгляд имевшим более прогрессивные суждения по истории партии и страны. Он, к удивлению, не порекомендовал нам ничего лучшего, как только слово в слово записать порочные лекции и передать ему в качестве компрометирующего материала. Мы благоразумно отказались, почуяв, что от предложения дурно пахнет. А он не увидел ничего противоестественного в том, что предложил нам оформить по всем правилам донос.
***
Осенью 1973 года изгоняли из Коммунистической партии Советского Союза главного исполнителя проекта одного из проектных институтов нашего города. Кандидат экономических наук ранее преподавал политическую экономию в вузе. В результате теоретических изысканий начал чересчур вольно трактовать марксистскую доктрину. Расхождение своих взглядов с официальной наукой не скрывал от коллег по кафедре, что удивительно в пору поисков и травли вольнодумцев. В его лекционной работе чиновники от науки также усмотрели козни против теории прибавочной стоимости. Учёного отстранили от преподавательской деятельности, отяготив учётную карточку члена КПСС строгим выговором. Поскольку он имел хорошую репутацию практического экономиста, то без средств существования не остался. Его пригласили на работу в проектный институт. Ещё в вузе научный работник начал писать докторскую диссертацию, где смело изложил свою позицию на ряд теоретических проблем политической экономии социализма, будто в насмешку посвятив труд КПСС. Растиражированное в нескольких экземплярах исследование было направлено на объективную рецензию ведущим экономистам страны, а также в ЦК КПСС.
Заварилась каша. Эрудированный специалист слабо разбирался в другой науке. Я назвал бы её наукой политического карьеризма. Дилетанты, хорошо усвоившие несколько стереотипных приёмов, суть которых сводилась к беспринципности, успешно добирались до самых высоких учёных степеней, лауреатств и других наград. Этот мужлан ни на какие компромиссы с совестью идти не желал. Даже был нередко груб с теми, кто мешал его работе. Сомневаюсь, чтобы в городе кто-нибудь на равных с ним мог обсуждать проблемы, затронутые им в научных изысканиях. Тут он был на голову выше других специалистов. Он это прекрасно понимал и зло посмеивался над доморощенными демагогами, пытавшимися корректировать его научные выводы.
Трудами учёного мужа и бескомпромиссностью очень заинтересовался местный отдел КГБ. Его вызывали на профилактические беседы, увещевали, внушали, даже грозили. Ничего не помогало. Он продолжал бить копытом. Звонил в столицу, кого-то разоблачал, ругался неприличными словами. Столичные творцы науки отсылали его ко всем чертям. Учёный не успокаивался.
И грянул гром.
Я проработал всего несколько месяцев в институте. Как члену партийной организации мне дали просмотреть за несколько часов до начала партийного собрания, где должна была решаться судьба этого мученика от науки, увесистый том диссертации, из-за которой и разгорелся политический скандал. В нём насчитывалось не менее трёхсот страниц. С некоторой растерянностью я перелистал его. Ряд выводов показались интересными. Не могло быть и речи о том, что мне удастся составить квалифицированное мнение об этом солидном научном исследовании. В нём никто и не нуждался. Просто соблюдалась очередная формальность. Чтобы я чего доброго на собрании не ляпнул, что вообще не понимаю о чём идёт разговор. Решение партийного собрания заранее было обговорено с горкомом КПСС. Для написанного сценария требовались статисты. В те годы их имелось в избытке.
В начале собрания выступил представитель горкома, который обвинил кандидата наук, а теперь ещё и кандидата на исключение из партии, в классовом перерождении. Следом за ним поспешили высказаться другие участники клоунского шоу. Пустые фразы сыпались, как горох из дырявого мешка. Они и не могли быть другими. Даже имея семь пядей во лбу, никто из присутствующих не смыслил в политической экономии. Осуждая учёного, мы фактически судили его книгу, в которой совершенного ничего не понимали, а опирались на заключение высоких авторитетов из научного мира, отвергших её по естественной причине. Наш экономист слишком глубоко копнул и в своих изысканиях дошёл до такой дерзости, что начал дробить фундамент официальной науки.
Собрание напоминало средневековое судилище. Не доставало только поленицы дров для инквизиторского костра. Какая-то фанатичка договорилась до того, что предложила обратиться в вышестоящие органы с требованием лишить отщепенца учёного звания. У собравшихся хватило ума её урезонить. Несгибаемые борцы за светлое будущее всего человечества настойчиво заставляли выступить и нас, молодых. Таких набралось трое или четверо. Мы отмолчались. Участвовать в общем хоре лжецов было стыдно, говорить против - опасно. Партийная машина не знала жалости. Она могла размазать любого, кто пытался остановить или только притормозить тяжёлый каток. Я тогда это чётко осознал и запомнил надолго.
В результате сборище отлучило науку от партии. Это было символично. Закостенев в своем величии и непогрешимости, партия начала разлагаться. Таких судилищ предостаточно проходило в стране. Что касается дальнейшей судьбы этого, так называемого диссидента, то несколькими годами позже, по слухам, он попал в следственный изолятор областного управления КГБ за попытку встретиться в г. Горьком с академиком А.Сахаровым, где ему предложили на выбор несколько лет тюрьмы или психушку. Не знаю, что он выбрал. Через некоторое время, изнурённый лишениями и тяжело больной, он тихо скончался.
***
Прошло лет пять с тех пор, когда мне удалось удачно разминуться с военным комиссариатом. Срок достаточно значительный для того, чтобы успокоиться и утратить бдительность. Чего ни в коем случае не следовало делать, потому что Великий гон на этом не мог закончиться. Несчастную жертву преследовали до двадцати семи лет, обещая все прелести солдатчины. Я знал раззяву, который недосчитался нескольких месяцев до конца гона и загремел в армию. Представляю, какие сильные ощущения он испытывал, попав, в окружение ещё не взрослых и уже не детей.
Великий гон трансформировался в иную невидимую до поры форму.
Мое личное дело призывникам переложили в другой ящик, пометив на нем предполагаемую дату следующей встречи. О том, что она обязательно состоится, даже если с неба посыплются камни, меня сознательно или случайно забыли предупредить. Дальше всё получилось так, как предусматривает увлекательный охотничий сюжет. Пока зверь ощущает опасность, он инстинктивно принимает меры для спасения. Как только явные признаки возможного несчастья пропадают, и он начинает вести беззаботный образ жизни, тут ему приходит конец. Меткая пуля искушённого стрелка настигает, когда, казалось бы, ничто не предвещает беды. И солнышко ласково греет, и корма довольно.
Так получилось и со мной. Работа и учёба стабилизировались и в полной мере устраивали меня. Я приноровился к самостоятельной учебной подготовке и начал задумываться о теме дипломной работы в университете. Неожиданно услышал знакомый звук охотничьего рога. Снова разворачивался во всей красе Великий гон. Я встрепенулся, но было поздно. Мне вручили повестку на призывную комиссию в военный комиссариат. Держа в руках ядовитую змею, понимал, что стоит мне только сделать одно неосторожное движение, она вонзит в меня острые зубы. Мне надлежало донести её до комиссариата и сдаться победителям. Стало ненужным о чём-то думать, мечтать, строить планы на будущее. С того мгновения, как я получил непримечательный кусок бумажки, за меня начали думать другие и диктовать свои помыслы на ближайшие два года. Воля парализовалась полностью. Появилось неистребимое желание - напиться, забыться, и пусть в невменяемом состоянии со мной делают всё, что захотят. Одевают в военные тряпки, ведут в казарму. Куда угодно, хоть к чёрту на рога. Полное безразличие ко всему овладело мной. Я превратился в животное, которое, может быть, знает, что его тащат на бойню, покорилось участи, не видя спасения от безжалостного мясника. Ужасное состояние. От него удалось освободиться с немалым трудом.
Мне казалось, что к тому времени состояние моего здоровья значительно улучшилось. Заметных отклонений от нормы не наблюдалось. Во мне неожиданно заговорила совесть. Необходимо было возвращать долги государству, накопленные за два десятка лет. А набрал я взаймы прилично. Получил бесплатно общее среднее образование. Пусть типовое, не учитывавшее ни способностей, ни склонностей. Общее настолько, что когда за мной захлопнулась школьная дверь, понял, кроме русского языка, который изучали на протяжении многих лет, почти ничего не знаю. Своё здоровье, подорванное городом, чья экология ни в какие санитарные нормы не вписывалась, я восстанавливал при помощи бесплатного медицинского обслуживания. Солидный долг! После бесчисленных попыток всё же реализовал право на труд. Наша семья из трёх человек успешно работала на благо отечества, едва сводя концы с концами. Более всего возбуждал мой патриотизм отдельный угол в двухкомнатной квартире, полученной - таки отцом. На третьем десятке лет у меня появилась своя комната. Нельзя сбрасывать со счетов и высшее образование, к которому мне удалось прикоснуться, и от которого сейчас меня начали оттирать люди в офицерских погонах. Они делали это с утроенной энергией, видимо, потому, что долгов у меня набралось слишком много. Следовало хотя бы частично гасить обязательства. Обоснованный вывод подвигнул меня к решению облачиться в солдатскую шинель и кирзовые сапоги, и, наконец, почувствовать едкий запах солдатских портянок.
Беспокоило другое. Государство откалывало с армией такие номера, которые мне были не всегда понятны. Она почему-то оказывалась в различных точках земного шара и вместо того, чтобы тушить конфликты между враждующими сторонами, раздувала пожар междоусобиц. Граница нашего государства не совпадала с огороженной полосатыми столбами и колючей проволокой. То была высокая идеологизированная политика, чью суть мой глубокий провинциализм не мог постичь.
Я упрямо придерживался позиции срочного возврата долгов, серьёзно полагая, что государство не в состоянии ждать ещё три года пока мне удастся закончить университет. Мать не являлась аполитичной гражданкой, между тем на все доводы отвечала безудержным плачем. Она берегла единственного сына, опасаясь пули, отлитой для него нехристями. Я мыслил более приземлено и предполагал махать кайлом на Байкало-Амурской железнодорожной магистрали. Государство лишилось неисчерпаемых людских ресурсов ГУЛАГа, поэтому их заменила армия.
***
Больше всего в призывной комиссии симпатична роль медицинского работника. Его профессия гуманна и заставляет выслушивать самые бредовые россказни о состоянии здоровья призывника. Особенно приятно было встретить в гуще хладнокровных чиновников военного ведомства душевный приём у терапевта. Лекари такого профиля всегда относились ко мне предельно заботливо. Я объясняю это тем, что на них волнующее впечатление производил мой неразвитый торс и искривление позвоночника, которое мне удалось получить в школе, благодаря неудачной конструкции учебных парт. Хилое тело вызывало жалость и желание ободряюще похлопать по плечу или даже погладить по голове.
Так произошло и на этот раз. Я вовсе не желал быть заподозренным в стремлении увильнуть от призыва. Однако неподдельный интерес врача к моей персоне требовал предельной откровенности. Медицинские документы ничего не подтверждали и не опровергали. Сведения в них давно устарели. Чтобы окончательно развеять сомнения, врач выписал мне направление на стационарное обследование в больнице. Предполагалось, что оно и даст окончательный ответ о пригодности к военной службе.
Больница не произвела на меня волнующего впечатления, хотя попал туда в первый раз. За исключением того, что там находилось слишком много больных. Свободных мест я не заметил. Многие пациенты лечебницы не поднимались с кроватей. Простецких железных коек. Часть, истомлённая больничной скукой, ковыляла по длинному коридору. Парочками и в одиночку. Больше было пожилых лиц, изможденных болезнью и работой.
Мне повезло. В палате, рассчитанной на четырёх человек, не оказалось тяжелобольных. Можно представить, сколь серьезно подействовали бы на мою легкоранимую натуру стоны и хрипы среди ночи. Беготня встревоженного персонала. Свернутый в рулон матрац на том месте, где недавно лежал живой человек. Тем не менее, я предполагал, что на кровати выделенной мне успокоилось немало бедняг.
В отделении обосновались и другие непатриотично настроенные молодые люди, как чёрт ладана боявшиеся военной службы. Меня удавило, что некоторые из них во всеуслышанье высказывались об антиармейских и пацифистских взглядах.
К концу дня, когда врачи за исключением дежурного разбредались по домам, молодёжь набивалась в подсобное помещение. К ним присоединялись и больные. Табачный дым стоял коромыслом. Гогот от пошлых шуток проникал через закрытые двери и разносился по коридору. Пока не достигал ушей медперсонала. Они разгоняли ораву по палатам. Тушили свет. Постепенно шум затихал. Дежурных медсестёр тоже неудержимо клонило в сон.
Не стоит и говорить о том, что больничные медики подвергли мой организм всестороннему исследованию. Нужно отдать им должное. Я ни разу не слышал от них грубого слова или намёка на оскорбительное подозрение в уклонении от воинской службы. Они педантично исполняли будничное дело. Иногда их равнодушие раздражало. С каждым результатом проведённого анализа предположение о приличном состоянии с моего здоровья подтверждалось. С друзьями, которые сочувственно относились ко мне, мы даже провели довольно опасный эксперимент. По крайней мере, эскулапы не поняли бы, что он осуществлялся из самых благих побуждений. Выпитая мной в больничных кустах бутылка вина, принесённая, чтобы без всяких анализов проверить насколько окрепло здоровье, не оказала никакого влияния на артериальное давление. Я нарочно на следующий день попросил доктора его проверить. Эффекта никакого, как и похмелья, а пил я без закуски, принеся себя в жертву опыту. Это ли не показатель и моих физических возможностей.
Я даже пошёл на крайнее средство. Мужественно заглотил зонд, дабы убедиться в нормальном состоянии желчи. Потом пожалел об опрометчивом поступке. Металлический шарик, утянувший гибкую трубку на дно моих внутренностей, теперь не желал выпадать обратно. Он упорно застревал в горле при каждой попытке его извергнуть. Я кашля давился. Он доходил до определённого места в глотке и, ни с места. Шальная мысль подсказывала, что произошёл редкий несчастный случай в медицинской практике. Тяжёлый предмет останется во мне, и его придётся вырезать или переваривать. Оба варианта не устраивали меня. Один предполагал физические страдания. Другой сулил полную неизвестность пути, который проделает груз внутри, пока пушечным ядром не вылетит в сортире. Он мог деформировать нежный кишечник и вообще натворить всяких бед. Я не представлял, как буру ходить с перекатывающимся я во мне при каждом шаге тяжелым шаром. В моём мычании слышались проклятия врачам за излишнюю любознательность. Совершенно отчаявшись, я с такой силой прочистил горло, что металлическое тело выскочило из меня, едва не сломав рукомойник. От предельного напряжения следом могли выскочить и кишки, к счастью, ничего страшного не случилось, и я в изнеможении опустился на стул.
Пока мне приходилось переносить муки, которые, наверно, с лихвой перекрывали испытания, поджидавшие меня на службе в армии, я упустил возможность проверить эти предположения. Весенний призыв закончился.
***
Из больницы я вышел, пошатываясь. После инкубаторского тепла, духоты, свежий воздух кружил голову, Давала себя знать и слабость, развившаяся после больничной кухни. Когда впервые я сел за хромоногий обеденный стол лечебницы, то сначала предположил, что мои тарелки перепутали с посудой тех несчастных, которые маялись желудочными болезнями и нуждались в строгой диете. Приглядевшись повнимательнее, я не увидел существенной разницы в меню. Молочный суп и каши в ассортименте присутствовали постоянно. Разница в питании различных групп больных заключалась скорее в количестве соли положенной в блюда. Всё равно эскулапы с серьёзным видом прописывали каждому страдальцу определённый стол. Только щедрая поддержка родителей не довела мой организм до полного истощения.
Если кто-то в святой наивности думает, что после всех испытаний меня надолго оставили в покое, то он глубоко заблуждается. Нужно знать страну и охотников, которых она взрастила, чтобы не питать подобных иллюзий. Почуяв запах свежей крови, они без устали гнались за мной по пятам. Неудачные попытки загнать жертву только увеличивали азарт преследователей. Нетрудно представить, с какой ненавистью вновь изучал моё воинское дело чиновник комиссариата, взбешённый упрямством призывника. Все давно шагали в ногу, а эта сволочь, то есть я, не желал. Будь его чиновничья воля, он проводил бы набор в солдатчину без медиков, которые только путались под ногами и мешали работать. Грёб бы всех подряд - здоровых, больных, убогих и, конечно, уклонистов. Для тех, кто не выдерживал тягот и издевательств, рядом с войсковой частью устанавливался передвижной крематорий, через трубу которого только и можно было получить независимость. Персонально меня ожидал бы военный трибунал.
Набраться сил для следующего легко предсказуемого этапа Великого гона мне не дали. Джентльменских правил не существовало. Загонщики обезумели в обуявшем их азарте добить жертву. Ложный принцип стал самоцелью. Задолго до официального объявления призыва, когда в полном разгаре стояло лето, мне приволокли повестку. Раннее открытие охотничьего сезона означало только одно: за меня взялись всерьёз.
В этот раз военные чиновники не собирались нежничать. В ограниченном мышлении служак я запечатлелся эталоном отъявленного мерзавца, попирающего каноны военной службы. Наши отношения окончательно испортились. В них с нападающей стороны проявилась откровенная грубость. Моя скромность, не позволявшая противопоставить хамству наглость, которая на Руси издавна считается втором счастьем, только будоражила воображение служивых. И такую овцу не можем подстричь! Я действовал на нервы, как красная тряпка на разъярённого быка. Моё воинское дело птицей порхало по столам, сопровождаемое грозными рыками. Даже беспредельно уважаемые мной медики, до той встречи приятные в общении, ощетинились. В глазах терапевта не виделось сочувствия, напротив, холодный взгляд выдавал плохие намерения палача. Он только зло улыбнулся, когда речь вновь зашла о состоянии моего здоровья. Между тем вопросы задавал он. Я только откровенно отвечал на них.
Лето в том году представляло настоящее пекло. Поскольку я всегда плохо переносил жару, сердце давало о себе знать. Его покалывало будто иголками. Я не счёл возможным скрыть непримечательный вроде бы факт, который впоследствии мог иметь неприятное продолжение. Не скажи этого, меня могли направить служить в южные районы страны, где было очень жарко. Дальше всё развивалось по известному сценарию. Я получил направление на обследование в больницу. Те же врачи, бесчисленные анализы, скудная пища. Под занавес пребывания в лечебнице, когда скука сводила с ума, мне сделали сюрприз, которого трудно было ожидать.
Дверь больничной палаты отворилась, и на пороге появилась женщина в белом халате. В моём далёком детстве именно она, поставив изначальный диагноз сердцу, сильно повлияла на последующую судьбу подопечного. Порок, выявленный в нём, до определённого времени и давал право на законную отсрочку от призыва. Поскольку я, загнанный служивыми в угол, вновь обратился к сердечной теме, врача и пригласили разобраться со сложным случаем. Воистину не было счастья, да несчастье помогло. Даже мне, дилетанту, представлялось, что сердечные пороки не излечиваются. Они проходит через всю человеческую жизнь, если ошибку природы не исправляет скальпель хирурга. В моем случае до этого не дошло. Значит, порок находился при мне, и врачу ничего не оставалось, как подтвердить ранее сделанное заключение.
Я давно не встречал её. Даже забыл о существовании. Полагал, что она уехала из города. Оказалось, нет. Она почти не изменилась на внешность. В детстве меня восхищала её привлекательность. Рыжие кудрявые волосы необыкновенно шли ей. Теперь мне, глядя на неё, удалось укрепиться во мнении ещё основательнее. Жизнь, похоже, баловала женщину. Холёное лицо и пальцы рук, унизанные массивным золотом, говорили об этом красноречивее самого долгого повествования. Она достигла к тому времени профессиональных высот и являлась главным кардиологом в городе.
Не сомневаюсь, и она узнала меня, хотя вида не подала. Внимательно выслушала моё сердце и спокойно сообщила, что волноваться по поводу его состояния не нужно, поскольку я совершенно здоров. Попытка напомнить о неизлечимом пороке произвела обратное впечатление тому, какого я по наивности ожидал. Врачу не понравилось замечание и тем более не хотелось признаваться в давней ошибке, которая говорила о недостаточной подготовке. Она отмахнулась от моих слов, словно от назойливой мухи. Высокомерно посмотрела на тщедушного цыплёнка, позволившего себе по скудоумию дерзить благородной птице. Потом пожелала удачной службы в армии, не забыв на прощанье уколоть тем, что я излишне долго залежался в больнице, не имея на то никаких оснований. Круг замкнулся. На следующий день меня выпроводили из лечебницы. Лекари подтвердили заключение о моей пригодности к службе в армии.
Меня до глубины души возмущала тупая настойчивость военных бюрократов. Я с удовольствием дал бы подписку отслужить положенный срок после окончания столичного университета. И, разумеется, сдержал бы слово даже из чувства благодарности за оказанную услугу. Вместо того чтобы войти в положение, бумажные вояки, словно в горячечном бреду, бубнили о потерянном мной праве на отсрочку.
Мол, закон для всех без исключения одинаков. Если они с каждым будут церемониться, то армия неизбежно развалится. Здесь служивые лукавили. Исключения они делали, иногда перекручивая закон в интересах близких людей. Я знал о таких случаях. Тем и страшна Россия, что законы тут исполняют те, у кого нет возможности их обойти. Чинодралам было абсолютно наплевать на судьбу отдельного человека. Интересы личности, не совпадавшие с казёнными, настораживали загонщиков. Главным в такой деятельности было напротив моей фамилии поставить крестик о том, что призывник благополучно отбыл в войска. Процент выполнения плана набора благодаря этому повышался.
Мне надоело играть в прятки. Поэтому я перевелся на дневное отделение провинциального университета. Для студентов таких отделений существовала отсрочка от призыва до окончания учёбы. Забегая вперёд, отмечу, что придурковатое государство в лице верных опричников и тут постаралось не оставить меня в покое, решив напугать собственной импотенцией. Я проучился в новом университете лишь месяц и вновь получил повестку в комиссариат. Со мной беседовал чиновник из военной прокуратуры. О чем свидетельствовали эмблемы на форменных петлицах. Он вызвал меня только затем, чтобы сообщить, что состава преступления в моих действиях, связанных с переводом в университет, не имелось. По выражению его лица я понял, что не имелось, к большому сожалению. Он пообещал организовать мне службу в ближайшее время. Или рьяный служака находился в глубоком похмельном состоянии, или страдал головой, так и осталось не выясненным, так как должен был знать, что призыву я не подлежал ещё три года. Предполагаю, он просто решил поиздеваться над строптивым юношей. Сам гон на этом не закончился. На то он и Великий, чтобы растянуться на многие годы.
***
Провинциальный университет не подарил ярких запоминающихся картин. Учебный процесс напоминал школьный. Не потревоженный никакими свежими веяниями времени в общественных науках царил догматизм. На все лады перепевались давно известные песни об окончательной победе социализма в нашей стране. Из студентов готовили будущих школьных учителей, которые должны были также последовательно трактовать учение классиков марксизма-ленинизма детям. Каждая строчка лекционного материала кандидатов и докторов наук строго выверялась с партийными установками. На занятиях с большим трудом удавалось подавить зевоту. Семинары вызывали интерес только потому, что тем же преподавателям приходилось чуть позже сдавать экзамены. Студенты, ленившиеся готовиться к ним, потом больше других потели при проверке знаний. Преподаватель запоминал бездельников и отводил на них душу. Кое-кому приходилось и пересдавать дисциплины. По большому счёту исторический факультет университета представлял собой тихое провинциальное болото.
Гораздо интереснее протекала жизнь за стенами университета. Я перевёлся сюда так стремительно, использовав все мыслимые возможности, что времени позаботиться о достойном жилье не оказалось. Поселился в первом попавшемся в поле зрения частном доме, который мне порекомендовали. Он привлёк тем, что находился в центре города, и усилий для того, чтобы добраться до университета, требовалось немного. Правда, в скрытой от посторонних взоров личной жизни хозяев одноэтажного домика, где я занимал флигель, напоминающий размерами кладовую, существовали проблемы, с которыми мне пришлось сразу же столкнуться.
В домишке жила дородная старая женщина, внушавшая невольное уважение необъятной талией. Кроме того, она обладала большими чёрными глазами, имевшими, как мне потом постоянно казалось, магическую силу. К женщине прилепился сухонький старичок. Оба они болели старинной русской болезнью, а именно: любили хорошо выпить крепкого винца. Если брались за это дело, то занимались основательно.
Я прожил у стариков несколько дней и из долетевших до меня обрывков разговора и бряканью посуды понял о намерении затеять пирушку. Сама по себе она меня не обеспокоила. В русских семьях застолье обычно. Последствия, однако, проявились неожиданные. Спиртного оказалось выпито много. Это стало заметным после того, как языки у них начали заплетаться, и до моего чуткого слуха стали доноситься крепкие выражения, которыми хозяева пикировалась. Они свободно проникали во флигель.
Супруги несколько раз переругались между собой и снова помирились. В конечном счете, женщина мощно захрапела, отойдя ко сну, когда дед ещё нуждался в собеседнике. Применив немало усилий для сохранения равновесия, он приплелся ко мне во флигель, где рухнул на колени. Крепко обхватил мои ноги, стал орошать их обильными слезами, при этом умолял его простить. Я обалдел, не зная как вести себя в дурацкой ситуации. Пока раздумывал, тот продолжал находиться в неподдельном истеричном состоянии. Сколько я не пытался допытаться, за что должен простить его, так и не понял, когда и в чём мог насолить мне до того тихий и безобидный старикашка. Напакостить так ловко, что мне даже не удалось этого заметить. Не добившись от него никакого толку, я всё же рискнул отпустить ему грехи, чем умилил его до предела. Он убрался восвояси и скоро затих.
Довольно долго привыкал к непредсказуемым выходкам хозяев, которые в трезвом состояние были милейшими людьми. Страсть к спиртному периодически превращала их в настоящих свиней, которые единственно не хрюкали, находясь в непотребном состоянии. Зимой по той же причине печь в доме нередко подолгу не топилась. Не представляю, почему они не замерзли насмерть, валяясь на ледяном полу до утра, когда я накрывался в кровати всем, что могло хоть немного согреть, и, несмотря на все ухищрения к рассвету всё равно дрожал от нестерпимого холода. Волосы мои чуть не примерзали к подушке, а изо рта шёл густой пар. Старуха, кряхтя, спозаранку гремела заслонками, растапливая печь. Резкие звуки будили меня. Я выпивал большую кружку горячего чая. Постепенно оттаивал. Молча слушал долгие извинения. Через несколько дней все повторялось. Позже немного освоившись с непривычными обстоятельствами, и не надеясь уже на хозяев, я начал сам топить печь.












Гл.VI. Диплом в кармане и рядом с ним проблемы.

Пролетают безмятежные студенческие годы. Спокойная провинциальная жизнь чередуется незначительными всплесками эмоций во время экзаменационных сессий. Впрочем, и они скоро становятся привычными и не будоражат воображение, как это происходило в первый период учебы.
Позолоченные кресты церкви, которая возвышается рядом с университетом, сверкают на солнце. Вместилища духовности и материализма прекрасно уживаются по соседству. Наиболее впечатлительные студентки перед ответственным экзаменом забегают в храм, чтобы незаметно для других поставить свечку рядом с чудотворной иконой. Действие, долженствующее подкрепить уверенность в предстоящем испытании.
Если церковь всегда, будто чисто умыта спозаранку, потому что прихожане заботятся о содержании святого места в порядке, то университет в те годы не впечатлял благолепием. Его внешний вид взывал о помощи к чиновникам партийной и советской власти, казалось бы, обязанным в силу сугубо материалистического мировоззрения беспокоиться о своём храме. Перед входом в университет находилась никогда не просыхающая огромная лужа. Честное слово, я не удивился бы, увидев в ней однажды плавающих уток.
Не иссякает ручеёк верующих в церковь, превращаясь в полно водную реку в дни религиозных празднеств. Власть преисполнилась терпения и не стремится губить святилище, как прежде случалось. Более того, она уже не столь фанатично предана идее заменить одних богов на других. Сама потихоньку крестит новорожденных, чистит разноцветные пасхальные яйца, а нередко и отпевает усопших родственников, крепких верой предков.
Не смогла новая вера в коммунистических божков, дубиной вбитая в народ, укрепиться в нём. Нет у неё той беспредельной теплоты и всепрощенчества, что разлита в христианской религии. Какой новоявленный князёк выслушает, поймёт простолюдина? Да и как к нему попасть во дворец, чей вход прикрывает надёжная охрана. Заходить туда и то неприятно. А тут, в светлом христовом храме, нет никаких специально отведённых для общения с народом часов приёма. Дверь открыта для всех страдающих душой и телом. Таинственно теплятся лампады под ликами святых, знающих твою скорбь и радость. Уверенность в могущественной поддержке вселяет негромкий треск запалённых свечей. Бог всё видит, знает наперёд, и каждый шаг твой предначертан для испытания крепости духа. Непобедимая вера в это чудо живёт в народе. Не нами она придумана, не нами и отменять.
Бойко тараторящие заученными фразами научного атеизма на экзамене в университете студенты завтра пополнят ряды паствы. Откроют святые врата, гонимые мерзостями неустроенного бытия и духовной нищетой. Капище материалистического мировоззрения, вопреки воинствующему характеру проповедей, проиграло состязание с православием. Оно изначально было обречено на поражение. Воители неглупы. Даже изощрены в софистике. Оправдывают любое поведение властей, начиная с октября 1917 года. Слов много. Даже слишком много. Трудно уследить за ловким поворотом мысли, когда платный проповедник незаметно передернул, чтобы оправдать одну ложь и воздвигнуть новую. Вряд ли подтверждение истины нуждается в фонтане красноречия. Страшно подумать, что любое преступление можно оправдать. Нужно только иметь хорошо подвешенный язык и карт-бланш, предоставленный властями.
Множество преподавателей различных гуманитарных дисциплин прошло передо мной за годы учебы в двух университетах. Не припоминаю ни одного случая, чтобы кто-нибудь один хоть в малой степени вслух усомнился в предлагаемой студентам коммунистической пропаганде. Только намекнул бы, что он придерживается другого мнения, отличного официальных догм. На фоне идейного застоя такой человек обязательно оставил бы след. Сколько не напрягаю память, вспомнить не могу.
Большинство этих еще далеко не пожилых людей осталось у той же кормушки. Представляю, как тяжко им пришлось пересматривать взгляды, выпестованные в прокоммунистических диссертациях. Настоящую духовную революцию следовало совершить вузовским преподавателям истории КПСС, научного коммунизма, истории России советского периода, политэкономии. Не исключаю, правда, что никакого взрыва гуманизма в душах клевретов демагогии не произошло. Сегодня они рядятся в демократов. А завтра покажет, что больше подойдет к лицу.
***
Каждый выпускник дневного отделения любого высшего учебного заведения в стране Советов подлежал распределению на работу по предприятиям или организациям, сделавшим заявку на молодых специалистов. Фактически операция являлась принудительной, подобно многому другому в социалистическом обществе. Так как за престижной вывеской моего университета скрывался все тот же педагогический институт, на базе которого он и создавался, то подавляющая часть выпускников распределилась в качестве школьных учителей. Из них большинство могло делать выбор только между сельскими школами. За исключением тех студентов, чьи родители или родственники занимали высокие посты в чиновничьей иерархии. Они как бы автоматически тоже начинали пользоваться привилегиями, закреплявшимися телефонными звонками обременённых властью должностных лиц университетскому начальству.
Внешне распределение выглядело пристойно. Оно обставлялось необходимыми атрибутами законности, гласности. В деканате заседала беспристрастная и неподкупная комиссия. Весь театр создавался в расчёте на неискушённого зрителя. Для университета вкупе с отделом народного образования, осуществлявшими столь важное мероприятие, наступали золотые деньки. Множество закулисных махинаций, интриг раскручивалось в эту страдную пору. Устанавливались на долгие годы мафиозные связи, наконец, решались просто собственные бытовые проблемы, до того тяжким грузом давившие на психику. Разве высокопоставленный родитель пожалеет что-нибудь для устройства судьбы своего чада. Тем более, если речь шла об оказании услуги нужному человечку. Разумеется, за счёт государства. Повсюду творилось одно и тоже. Система порождала апологетов. Они с ещё большим старанием вновь порождали систему.
Следовало видеть главных действующих лиц комиссии, чтобы понять, что эти своего не упустят. За обманчивым простодушием ощущалась железная хватка. Они грудью проломили себе дорогу «наверх», растолкав и распинав более слабых и порядочных, и теперь упивались значимостью провинциального масштаба. В присутствии зрителей умели, натренировавшись за долгие годы борьбы, оставаясь абсолютно спокойными внутри, негодовать, веселиться, сочувствовать, а также испытывать массу других менее сильных чувств, до нужной степени натягивая или расслабляя лицевые мускулы. В зависимости от ситуации менялись маски.
Мне предложили неплохое распределение, как студенту, имевшему по успеваемости достаточно высокий средний балл. Кроме прочих выгод одно привлекало особенно. Крупный чиновник отдела народного образования пообещал благоустроенную комнату. Получить сразу жильё было большой удачей. К сожалению, обещание не подкрепилось документально. Приходилось верить на слово, что представлялось уязвимым местом моего распределения. Остался, впрочем, протокол работы комиссии, не имевший никакой юридической силы. Следовало сразу же нырнуть в волны бюрократизма и запастись хотя бы гарантийным письмом. До тех пор не отвыкший верить людям, особенно облечённым властью, я допустил промах и не сделал этого. Стоит ли говорить, что совсем скоро мне пришлось пожалеть о нём.
Когда я приехал к месту работы, на выбор мне предложили только варианты частного жилья. Бытовые условия напоминали жалкую каморку в годы студенчества со всеми удобствами на улице. Едва успев родиться, миф о благоустроенной комнате развеялся. Директор школы в ответ на слабые попытки восстановить справедливость приводил с его точки зрения более весомые аргументы, позволившие ему отдать комнату предприимчивому молодому специалисту, прибывшему на работу раньше меня. Опытные педагоги утешали сентенцией, что они начинали с еще более худших условий четверть века назад. Чисто эгоистические помыслы не позволяли мне оценить величие их подвига. Идиотский постулат имел широкое хождение в обществе. Почти каждый ветеран труда считал своим долгом подчеркнуть это как бесспорную заслугу, которая свидетельствовала только о коллективной дегенерации. Также странно было бы слышать потуги туземца с отдаленных и забытых островов, пытающегося во что бы то ни стало доказать, что образ его жизни должен стать эталоном для цивилизованного индивида. Государство устами своих граждан невольно проговаривалось в неспособности динамично развиваться.
Высокоидейное общество постоянно лгало. Ему доставляло огромное удовольствие совершать обман. Более того, обманутый оказывался ещё и виноватым, что позволил обвести себя вокруг пальца. Вот высшая форма совершенствования чиновничьей казуистики! Более быстрые и ловкие в забеге, который называется жизнью, помогали мне, толчком в спину, сойти с дистанции. Совершенно беззащитный, имевший несчастье родиться с лицом, которое в минуты задумчивости неожиданно выражало не тихую покорность, а высокомерие титулованной особы, я страдал от ошибки природы. Плебей по рождению должен иметь и соответствующее обличье...
Супернизкая зарплата, ужасные бытовые условия, консерватизм в самой подготовке школьных учащихся. Что могло удержать молодого специалиста на предложенной работе? Ничто, кроме карательных мер в случае её перемены. И то если принципиальность администрации переходила разумные пределы. Мне приходилось слышать об участии прокуратуры в поисках выпускников высших школ, не явившихся к месту службы. Думаю, тут больше вымысла, чем правды. Слухи распускались преднамеренно, чтобы удержать от решительных шагов отчаявшихся молодых людей. При таком отношении к специалистам на местах университет совершенно спокойно мог многократно увеличивать их выпуск. Через несколько лет в школах оставались единицы.
***
Великий гон постепенно исчерпал себя. Ещё раз или два охотники пускали заряды в мою сторону, создававшие только внешний эффект. Видимо, они считали, что беспредел будет совершаться вечно, и мои седеющие виски всего лишь ловкий трюк, затеянный для того, чтобы избежать призыва. На самом деле мчалось время. Последний выстрел стал просто фарсом, свидетельствовавшим о необычайном произволе и вместе с тем могуществе военного ведомства.
Я остался совершенно спокойным, переступая на этот раз порог злокозненного заведения. Всё той же знаменитой повесткой, наводящей обычно тоску и ужас, был вызван сюда непонятно для чего. Лимит возможностей военные бюрократы использовали полностью. Чуть не рассмеялся, когда узнал, что поводом для моего приглашения стала личная инициатива юной работницы комиссариата.  Миловидная бестия, будучи не в состоянии выполнить письменную контрольную работу по истории, нимало не сомневаясь, решила использовать служебное положение таким удивительным способом. Бестолковой студентке заочного отделения срочно понадобился консультант, и она выбрала меня, приспособив для этого неограниченные возможности службы. Для того, кто знаком с военной машиной, факт не представляется исключительным. Поражает наглость. Тупоголовая особа лишь спроецировала на личные потребности безграничный произвол, который царил под крышей данного учреждения, являющегося столпом тоталитарного государства. Когда для собственных нужд военной конторы, предположим, для того, чтобы выстроить гараж, требовались строители, то аналогичные повестки получали они. Иногда на долгое время оторванные от производства работяги самозабвенно вкалывали, обслуживая могущественную контору. Заработную плату они получали естественно, от предприятия, где числились убывшими на военные сборы. Его руководитель благоразумно закрывал глаза на творившееся беззаконие, понимая, что в противном случае, на его персону может распространиться какая-нибудь повинность.
Да, Великий гон перестал волновать меня. Многолетняя борьба завершилась пирровой победой. Пришлось свернуть с избранного пути. Были понапрасну растрачены силы. Потускнели многие идеалы. Избавившись от одной повинности, взамен получил другую, потому что государство постоянно нуждалось во мне, различными способами ограничивая свободу выбора. Некогда не мечтая стать педагогом, тем не менее, окончив дневное отделение университета, я был принудительно распределен на работу в школу. Пусть недолго, мне все же пришлось работать на этом поприще. В благодарность за то, что в университете до одурения пичкали идеологической продукцией, потребовали трёх лет принудительного труда на ниве народного образования. Я с отчаянием стал думать, что мне до самой смерти не возвратить долги обществу, которое, похоже, только тем и занималось, что придумывало новые. В свою очередь государство всегда невнимательно относилось к моим проблемам. Оно само плодило их во множестве, почему-то считая глубоко личными, чуть ли не интимными. Стыдливо отворачивалось от меня, когда я пытался выступать в качестве просителя.
Протягивать руку, куда вместо вспомоществования вкладывали камень, а то и просто кукиш, меня и самого не прельщало. Потребность вить собственное гнездо заставляло забыть про гордыню. Мечта получить квартиру требовала грандиозных усилий. Многих лет упорной борьбы. Невероятно гуманный социалистический строй обострил квартирный вопрос до предела. Создав дикие условия труда и быта в деревне, он вытолкнул в город и посёлки городского типа толпы людей, мечтающих о более достойном существовании. Волна переселенцев сильно поколебала приоритет духовных ценностей горожан, одновременно сформировав бесконечные очереди на благоустроенные квартиры. Жилых зданий строилось немало. Число претендентов на жильё увеличивалось быстрее. Поэтому естественное желание получить квартиру превращалось в почти недостижимую мечту.
…0дин директор поселковой школы сменил другого. Новый, менее авторитетный и предприимчивый, только плодил обещания дать специалистам крышу над головой. Его чистые наивные помыслы волнами прибоя разбивалась о неуступчивость руководителя крупного предприятия, которое было главным застройщиком посёлка. Он, превращённый местными холуями в царька, сам возомнил себя вершителем человеческих судеб. От его желания зависело, выделит жильё или нет. Он не проявил стремления помочь молодым, а я был не один в желании к тридцати годам перестать мыкаться по частным углам. В ещё худших условиях находилась семья молодых специалистов, прибывших в школу одновременно со мной. У них к тому времени появился новорожденный и можно представить, сколько мук они приняли. Достаточно сказать, что отцу семейства из-за стеснённости в метрах жилой площади приходилось порой устраивать постель под столом.
Руководитель предприятия, распоряжавшийся жильём по своему усмотрению, лукаво не мудрствовал, а пользовался проверенным на человеческом материале опытом. Выживут в кошмарных условиях, значит останутся надолго. Не выдержат, сбегут, туда им и дорога. Опять плохих учителей направили в школу. Вновь витал бессмертный паскудный принцип. Мы начинали самостоятельно жить в худших условиях, а они чем лучше нас?
Самодурство процветало повсеместно. Скользкие государственные законы, скорректированные ведомствами в свою пользу, позволили морально разложившейся верхушке творить в провинции безнаказанно всё, что угодно. Местные сановники долгими упражнениями в ожесточённой борьбе за престижные синекуры блестяще овладели искусством жонглировать словами и умением в любой ситуации выходить из воды сухими. Надсматривавшие за ними чиновники рангом выше умилялись беспримерной изворотливости. Они могли орать друг на друга по телефону, оскорбляя широким набором нецензурных выражений. Это совсем не означало, что отношения испорчены, если не навсегда, то надолго. Даже наоборот, демонстрировало силу. Кроет матом, значит силён и клевать его опасно. При личной встрече общались, словно ничего не случилось. Долго жали потные ладошки. Расслабленно мурлыкали. Подумаешь, обменялись плевками. За жизнь чужой слюны набиралось много. Очередной харчок ничего не значил.
При таких порядках пробить стену чиновничьего равнодушия не представлялось возможным. Вдобавок она была исполнена гениальными архитекторами в виде окружности. Идя вдоль неё от одного чиновника к другому, проситель в итоге оказывался у того же бюрократа, который благословил в дальнюю дорогу. Влекомый надеждой найти справедливость, представлявшуюся мне обещанным при распределении в университете жильём, я добрался все же до высокопоставленного сановника, который тогда и обязался его предоставить. В лихорадочной суете распределения на работу мне толком даже не удалось рассмотреть милое создание. Запомнилось только большое и рыхлое тело, заполнившее тогда значительную часть небольшого кабинета. Теперь монстр предстал предо мной во всём великолепии.
Дня необъятного седалища этой женщины, наверно, не сразу подыскали кресло. Мощный бюст невольно приводил в трепет. При виде дряблой кожи воображение отказывалось рисовать дальше интимные линии тела. Спутанные жалкие клочки неравномерно седеющих волос вызывали естественное отвращение к особи, забывшей или скорее презревшей то, что по природе она должна представлять прекрасную половину человечества. Бог мой, как могла такая бабища попасть на столь щепетильную должность, которая давала неограниченные возможности распоряжаться судьбами множества людей, если даже внешним видом она ясно давала понять, что пренебрегает чужим мнением. Там, где требовалась тонкие расчётливые пальцы хирурга, оказалась грубая лапа мясника. Однако следовало ли вообще чему-то удивляться в стране, где из-за неразвитости всего для поддержания жизнеспособности структур требовались именно такие фурии, призванные морочить лозунгами головы провинциальной интеллигенции. Подобная тактика в моём случае не годилась, и я покинул кабинет, переполненный радужным ожиданием скорого решения жилищной проблемы. Прошло время, но ничего не изменилось. Я проявил упорство и снова посетил высокое начальство. На этот раз меня просто, как человека по своей природе склонного заниматься тяжбами, выпроводили вон. Разве мне оказалось мало обещания, породившего надежду? С ней я должен был жить долгие годы, пока мой жилищный вопрос не утрясся бы сам собой.
Возникшие коллизии с чинодралами всех мастей на почве реализации мечты получить крышу над головой подвели меня к мысли, что моя профессиональная подготовка не соответствует высоким требованиям школы. Хотя со стороны проверявших мои уроки специалистов слышались лишь хвалебные отзывы. Может быть, кого-то устраивал и нулевой вариант: простофиля отрабатывал трехлетнюю повинность, а затем проваливал на все четыре стороны. На его место приходил другой и так до бесконечности.
В конце мая, когда за школьными окнами набрало силу лето, и заниматься с ребятами стало трудно, меня неожиданно попросили подменить заболевшего педагога. В старших классах обучающая программа мною была вычитана. Требовалось чем-то занять школьников. Мои аргументы о том, что к урокам вообще-то принято готовиться, не достигли желаемого результата. От них просто отмахнулись. А, ерунда! Расскажете что-нибудь. Вы это умеете делать! С таким напутствием я и вошёл в класс и повествовал в течение всего урока о своей поездке во Францию. Это был, несомненно, мой лучший урок. Почти час ребята сидели, не шелохнувшись, с открытыми ртами. Не знаю, дышали ли они вообще. На перемене меня окружил другой класс с просьбой повторить рассказ. И вновь обоюдный восторг охватил нас. Меня от воспоминаний и возможности поделиться ими. Учащихся от моих откровений, которые они впервые слышали без всяких идеологических вывертов. Жажда таких же впечатлений захлестнула мальчишек и девчонок, будто своими глазами взглянувших на мир. Им было дьявольски интересно. Невольно вырвавшееся у одного мальчугана восклицание о том, что ему очень хотелось бы, чтобы все уроки были настолько же увлекательными, явилось для меня высшей похвалой, какую мне приходилось слышать. Позже другие учителя с завистью расспрашивали меня, чем я потряс воображение ребят, которые и на других уроках продолжали делиться впечатлениями от моего рассказа. Мне приходилось отшучиваться. Скоро я навсегда покинул школу.




























Гл.VII. Журналист поневоле

Мой палец устал накручивать телефонный диск. Куда я ни звонил, мне везде отвечали одно и тоже. На работу никто не нужен. Даже не приглашали зайти, чтобы переговорить о вероятной вакансии в будущем. Телефонный аппарат будто соединяется с одним и тем же автоответчиком, который бесконечно долго разными голосами может повторять набившие оскомину слова. Я беру карандаш и тупым концом начинаю вращать колесо фортуны. Попадаю вообще непонятно куда. После недолгого разговора с обладателем довольно грубоватого мужского баритона выясняется, что набрался телефон редакции какой-то газеты. Механически задаю до боли ставший привычным вопрос. В этот раз, мне кажется, на другом конце провода он производит некоторое впечатление. Я вынужден, однако сразу признаться невидимому собеседнику, что в газете никогда не работал и даже в амплуа нештатного корреспондента не выступал. В трубке недоуменное молчание, оно красноречивее ответа. Собираюсь её положить, потому что разговаривать дальше нет смысла и, не веря своим ушам, слышу, что газетчик, напротив, не прочь встретиться и переговорить лично. Он сразу становится мне симпатичным. Скромная возможность, о которой только намекнули, сразу вселяет в меня бесшабашную уверенность в успехе предприятия. О том, что я могу не справиться с работой, почему-то не думаю. Уверен, если бы мне предложили стать переводчиком малоизвестного языка, я тоже немедленно согласился.
Мой таинственный незнакомец оказался представительным мужчиной с выдающимися залысинами, которые терялись в прилизанных волосах и снова выходили на затылке, правда, под другим названием. Умные монголоидного типа глаза основательно прощупали меня. Я ощутил ответную симпатию. Она располагала к откровенности. Он возглавлял отдел небольшой газеты. О её существовании в нашем городе я раньше не подозревал. Звонкое мобилизующее название печатного органа никак не вязалось с полуподвальным помещением, занимаемым редакцией.
Мастер авторучки кратко осветил газетную кухню, где оказывается, готовилась идеологическая пища для неизбалованных разнообразием местных источников информации сельских жителей. В деревне мне пришлось побывать только один раз, в детстве, но вопиющий против меня факт я предпочитаю замалчивать. С затаенной верой в чудо поглядываю на возможного спасителя. Похоже, он понимает моё состояние. Анкетные данные, вроде бы устраивают, и все-таки его смущает то, что с печатными изданиями я не сотрудничал. Это верно, если не брать во внимание мою знаменитую повесть и слащавые зарисовки о природе. О них я даже не заикаюсь, опасаясь за свою репутацию.
Он бодро снимается с неказистого стула и энергично увлекает меня в редакторский кабинет. Пока мы идём по довольно длинному коридору, моя уверенность начинает потихоньку испаряться. Всё происходящее кажется авантюрой. В таком раздвоенном состоянии я и предстаю перед редактором, стареющим львом, похоже, ещё совсем недавно пользовавшимся успехом у женщин. Большим скепсисом веет от элегантных очков, хорошо скроенного костюма и интеллигентной седины. Отсутствие профессиональных навыков и желание работать в газете кажется ему несовместимым. Откровенное дилетантство коробит его, и чтобы сразу не обидеть отказом, он нанизывает обтекаемые фразы на мысль, что мне неплохо было бы поработать сначала нештатным корреспондентом. Понимая, куда гнёт редактор, мой покровитель пускает в потолок струю сигаретного дыма и предлагает незамедлительно провести искус моих способностей и по его результатам сделать вывод. Соломоново решение устраивает всех. Завтра, не откладывая дела в долгий ящик, я должен выехать в район и подготовить пробные материалы. Я почему-то уверен, что даже в случае неудачи мой покровитель, проникшийся ко мне непонятной симпатией, поможет выправить статьи, а редактор только посмеётся над ней. Ну вот, что я говорил! Расскажет анекдот, которым кокетливо продемонстрирует сотрудникам гибкость мозговых извилин, эластичность которым придали партийные бонзы.
Я сделал небольшое упущение, не захватив из редакции экземпляр газеты, чтобы посмотреть и оценить, что и как пишут её сотрудники. А возвращаться не хотелось. Это плохая примета. Поэтому мне приходится идти в библиотеку районного комитета Коммунистической партии, чьим печатным органом является издание. Испытав неподдельное удивление, библиотекарь выдает подшивку газеты, предварительно стерев с лицевой стороны пыль. Отсутствие спроса на неё не мешает мне с интересом углубиться в содержание скромных по формату листов. Доярки, скотники, механизаторы с большим трудовым энтузиазмом создавали на страницах газеты материальную базу развитого социализма под руководством партийных организаций на местах, которых в свою очередь мудро организовывал районный аппарат партийных чиновников. Всё становится понятным. Собственно говоря, ничего нового я и не ожидал.
Рано утром я трясусь в автобусе на дорожных колдобинах в свою первую командировку. На небольшом предприятии набираю материал для пробных статей. Встречаюсь и с ухоженным вежливым секретарём партийной организации, и недотёпой в замызганной рабочей спецовке, который не может связать и двух слов. За него говорят производственные показатели. Пропасть между двумя людьми даже внешне велика. Один навсегда останемся барином, другой - бессловесным работягой.
Дома, поработав над черновыми записями, я скроил две идейно выдержанные статьи. В одной нарисовал заманчивые горизонты для бурно растущего предприятия. В другой спел гимн труду и маленькому человеку, своими натруженными руками кующему могущество страны.
Читая на следующий день мои заметки, газетчик с удовлетворением жмурился, как кот на весеннем солнышке. Редактор без правки отдал в печать и поставил в очередной номер газеты. На словах он увенчал меня лаврами, не переставая громогласно восклицать, что за всю долгую журналистскую деятельность не встречал человека, без профессиональной подготовки начавшего писать. При этом нет-нет, да и колол поверх очков подозрительными взглядами. Они меня уже не волновали. Я был принят на работу в газету.
***
Период работы в редакции районной газеты, куда я попал исключительно по воле Провидения, оказался самым интересным и вместе с тем плодотворным. Для газеты приходилось много писать. Плохо или мало пишущий сотрудник долго продержаться в редакции не мог. Двести отпечатанных на пишущей машинке строк должны были ежедневно ложиться на редакторский стол. Норма, без выполнения которой журналист начинал чувствовать себя крайне неуютно. Тем более что и гонорар также напрямую зависел от количества исписанных листов бумаги. Денежные оклады были мизерными, и для того чтобы повысить заработную плату посредством гонорара приходилось делать дополнительную работу дома, порой прихватывая и ночные часы. Редактор не очень щедро оценивал усилия, потому что экономил деньги. Его собственные премии исчислялись пропорционально проявленному скопидомству.
Вначале мне казалось, что лучше редакторской работы не существует. Сидит со стаканом крепкого чая в уютном кабинете и почёркивает наши статейки, написанные по горячим следам поездок по району. Запятую подставит, где надо. Точку покрупнее в конце строки обозначат. Изредка вычеркнет неудачное предложение. Выбираться в район кроме как на рыбалку не любил. Завидная жизнь, ничего не скажешь. Мы, пишущая братия, суетились как пчёлы, по крупице собирающие нектар. Напряжённо перерабатывали полученную информацию с тем, чтобы к вечеру порадовать свежеиспечённой продукцией. Ненасытная газета тут же её проглатывала. Не следующий день начиналась новая круговерть.
Позже моё мнение о редакторской работе резко изменилось. Я не поменялся бы с ним местами ни за какие коврижки. Эволюция суждения начала происходить вскоре после прихода в районный комитет КПСС нового первого секретаря. Новоиспечённый партийный бонза, вчера ещё подвизавшийся инструктором в областном комитете партии, от проявленного доверия испытал мощный прилив энергии, которую начал излучать везде с невиданным апломбом. Болезнь гнездилась в нём, похоже, давно и на благодатной почве развивалась очень быстро. Уже через несколько месяцев стало ясно, что первый секретарь серьёзно заболел манией величия. Не находя в очередном номере газеты упоминания о себе, приходил в настоянную ярость. Распекал секретаря райкома, отвечающего за идеологическую работу в районе, курирующий газету отдел. Они, словно соревнуясь в проявлении служебного рвения, трепали нервы редактору, настойчиво доводя до него желание первого секретаря в каждом номере газеты лицезреть свою фамилию. Способ усиления партийного влияния на прессу был избран оригинальный. Наверное, партийный функционер, рассчитывая на то, что жители сел и деревень, видящие мелькавшее каждый раз в газете сообщение о новом хозяине района, проникнутся мыслью об отеческой заботе и резко увеличат привесы скотины и надои молока.
Редактор из чувства самосохранения потерял покой, пытаясь разрешить эту проблему. Крупные мероприятия райком проводил редко. Агитки партийный лидер писать не желая. Подписывать газету вместо редактора первым секретарём райкома тоже не являлось выходом из положения. Не все могли правильно оценить замысел. Сразу возникал ехидный вопрос. Зачем тогда вообще нужен редактор? Вынести под название периодического издания извещение о том, что газета стала не только органом райкома КПСС и райсовета, а также и личным органом первого секретаря - могли посчитать издевательством не только над руководителем, а и вообще над всеми органами, в том числе не имеющими к власти никакого отношения. Это грозило потерей нравственности. Поместить отдельно фамилию функционера в рамочке тем более казалось невозможным. Могли потоком пойти искренние соболезнования о скорой кончине перспективного молодого организатора. Крутого политического скандала редактор не пережил бы, слёг, и скоро настоящие соболезнования принимала бы его родня.
Между тем давление на газету увеличивалось. Весь печатный материал скрупулёзно изучался партийными чиновниками, выискивающими ляпсусы, которые случались в любой без исключения газете. Найденная в строчках "блоха" вызывала эмоциональный взрыв. В допущенную ошибку тыкали носом редактора, злорадствовали, намекая на его неспособность руководить многотиражкой. Порой развёртывались целые дискуссии о правильности употребления в статье того или иного выражения иди даже отдельного слова. Как-то раз секретаря райкома не первого, а третьего по счёту в партийной иерархии, задело за живое словосочетание почётный президиум в отчёте о каком-то торжественном собрании. Он даже собственной персоной заявился в редакцию, событие крайне редкое, чтобы прокомментировать его неуместное применение. Создавалось впечатление, что партийному функционеру просто нечего делать, и он занимается мышиной вознёй, чтобы скоротать рабочее время. На самом деле применялась продуманная тактика тревожащим огнём держать в постоянном напряжении руководителя газеты, далеко немолодого человека. Затем, чтобы он в кризисный момент плюнул на редакторское кресло и написал заявление об увольнении с работы. Прием известный и очень эффективный. Снимать с работы его официально не решались. Поскольку не было набрано достаточно компрометирующих материалов и опасались сильного резонанса. Журналист мог ударить во все колокола, а звон иметь непредсказуемые последствия. Поэтому предпочитали использовать метод тихой травли. Редактор увольняться не собирался. Продолжал фрондировать и стал для райкома крепким орешком.
Противостояние достигло апогея, когда по наущению райкома партии в редакцию неожиданно нагрянул инструктор сектора печати областного комитета партии. Прибыл он в плохом настроении. Не исключаю, что ему самому не нравилась роль, для которой его приспособили интриганы. Молодой и перспективный, как и первый секретарь райкома партии, он сразу взял быка за рога и стал откручивать голову редактору. С ненавистью листал подшивку газеты за последние месяцы, выискивая публикации, к которым можно было прицепиться и разнести газетчиков в пух и прах.
В состоянии нервного перевозбуждения он выглядел смешным и чем дольше ворошил газетные листы, тем очевиднее становилось, что ничего серьёзного найти не удастся. Крупным упущением мог стать материал с неправильной политической ориентацией. Его просто не существовало в природе. Редактор обладал сверхъестественным чутьём на крамолу и не потому, что фанатично верил в идеологические догматы. Скорее по духу он представлял из себя либерала. А вследствие того, что райком партия как подарка судьбы поджидал такой статейки и не упустил бы счастливого случая разделаться с ним. По этой причине опытный газетчик держал ухо востро и моментально реагировал на любую двусмысленность, невольно проскальзывавшую порой в нашей писанине. Он, наверняка, усмехался про себя, глядя, как обкомовец шарил в газетах, и следует отметить, держался в ходе налёта на редакцию достойно. Сам, пройдя коридорами власти, имел соответствующую выучку, позволявшую ему спокойно воспринимать таких негодяев.
Посланец, брезгливо роясь в газете, как в дерьме, не знаю, понимал он это или нет, дискредитировал себя, так как щепетильное задание требовало серьёзной предварительной подготовки, и он в состоянии был ее провести, потому что все экземпляры периодических изданий имелись в обкоме КПСС. Там педантично собирали всю печатную продукцию. Мне казалось, его подставил высокопоставленный коллега, наш первый секретарь райкома, к которому он приехал отдохнуть от трудовых будней и попить водки на лоне природы. Тот, долго не сомневаясь, попросил товарища заодно поставить строптивого редактора на место. С кондачка взявшись за дело и не рассчитав сил, он сейчас потел, мысленно проклиная себя за то, что по неосторожности ввязался в него. Но теперь, чтобы сохранить лицо, требовалось довести начатое до логического конца.
Поганому настроению обкомовца соответствовала крошечная заметка, буквально в несколько строк, где сельский почтальон жаловался на невозможность доставки корреспонденции адресатам из-за того, что хозяева бездумно держали не привязанными здоровенных кобелей, охранявших жильё. Письмоносец законно возражал против такого порядка, опасаясь зубов злобных тварей. Интуитивно партаппаратчик ухватился за неё, и потом при разборе газеты она фигурировала в его выступлении чуть ли не как основное упущение. Вот, пишете про всякие глупости. Когда он в очередной раз вернулся к собачьей теме, не на шутку потрясшей его воображение, у меня мелькнула мысль, что он сам в эти минуты представлялся науськанным разъярённым псом, которого следовало бы не только посадить на цепь, а и надеть на него тесный намордник.
Даже мне, непрофессионалу, было стыдно слушать вздор, который он нёс с напускным убеждением, что в газете всё из рук вон плохо. Обкомовец рвал и метал, упрекая коллектив в несуществующих грехах. Стрелы метили, разумеется, в редактора, однако затупленные до предела вызывали лишь ропот возмущения у всех газетчиков. Он напоминал сверкающую и грохочущую грозовую тучу, обещавшую сильный ливень. Сейчас, ещё немного и хлынет водяной поток, но подхваченная воздушными потоками она уходит, так и не обронив ни капли дождя. Партаппаратчик ещё немного пошумел и наконец, успокоился, злопыхательской речью он лишь на свою беду достал ветерана пера, работавшего в газете со для основания и на своем веку видевшего и не таких демагогов. Старый газетчик всерьёз воспринял наветы и не на шутку оскорбился. О чём не преминул высказаться, недвусмысленно пообещав молодцу продолжение разговора на самом верху. Планки правительственных наград на его пиджаке намекали на возможность неприятностей. Редактор дипломатично отвёл большинство упрёков, понимая, что ему не с руки вступать в конфронтацию с начальством.
На том всё и закончилось. Оконфузившийся чинуша подхватил дипломатик, хлопнула дверца чёрного райкомовского лимузина, и призрак исчез. Представляю, сколь красочно он потом расписал патрону всё происшедшее. Как он, не дав опамятоваться, скрутил нас в бараний рог, а мы не в силах противопоставить что-либо существенное конструктивной критике жалкими голосами умоляли его приостановить заслуженные гонения. Обещали поднять престиж районной газеты до уровня столичной прессы. Само собой, разумеется, славить первого секретаря райкома партии на каждой странице издания, что они умели хорошо делать, так это выдавать желаемое за действительное, дармовую водку тоже следовало отрабатывать.
***
Между тем дела в сельском хозяйстве района год от года становились хуже. На прилавках городских магазинов все реже появлялись мясо, колбасы, сыр. Зимой не хватало молока, в первую очередь им обеспечивали детские учреждения. Взрослому населению почти ничего не оставалось. И далёк от мысли, что на состоянии сельского производства отразились неблагополучные отношения между райкомом партии и редакцией газеты. Независимо от них райком продолжал энергично мобилизовывать народные массы на новые трудовые подвиги. Партаппаратчики работали, не покладая рук. Устраивали разносы нерадивых руководителей. Перетасовывали начальников как колоду карт. Бескомпромиссно раздавали выговоры различной убойной силы, выгоняли отщепенцев из партии. Мы в свою очередь обрабатывали бойкими перьями головы крестьян. Продуктов питания на столах почему-то не прибавлялось. Неэффективная экономическая система, насаженная в стране, обусловливала постепенный развал сельского хозяйства.
Пустели сёла и деревни. Повсюду в них встречались дома с заколоченными окнами и дверями. В частых путешествиях по району мне приходилось встречать селения, полностью покинутые жителями, несмотря на благоприятные условия для проживания. Вокруг расстилались густые леса. Река снабжала рыбой. Люди и жили тут сотни лет. До тех пор пока не разучились работать. Советская власть, на словах желая видеть сельчанина зажиточным, на деле постоянно расширяла свод ограничений на его индивидуальную деятельность. Крестьян старательно приобщали к коллективному хозяйству, которое убивало всякую инициативу. Собственные дом, усадьба и скотина, требовавшие приложения больших физических усилий, магнитом притягивали селянина, вырывая его из производства. Сидеть на двух стульях сразу было неудобно, и крестьянин, делая незаметные движения задом, постепенно перемещался на тот, что стоял в его избе.
Цивилизация, казалось, обошла деревню стороной. Неблагодарный физический труд царствовал в личном хозяйстве. Средств малой механизации тут почти не знали. Землю на приусадебных участках копали, подобно далёким предкам, лопатой. Распространившееся повсеместно пьянство уничтожало сельских производителей как личностей, а вместе с ними губило и производство. По несколько дней порой на фермах находились не кормленные или не доеные коровы, обслуга которых пропивала полученную зарплату. Нередко из-за нерадивости случался и падёж скота.
В пять часов утра в любое время года доярки приступали к дойке. Банки с молоком, которые они кто украдкой, а кто и в открытую, таскали с фермы домой, не компенсировали каторжных условий работы. Следовало в каждом селе воздвигнуть доярке памятник. Причём я изобразил бы её в экстремальных условиях. В одной руке она держит керосиновую лампу, другой оттягивает коровий сосок. Похожую картину мне пришлось видеть во время командировки на одной из ферм, куда не удосужились провести даже электричество. Не меньше поражал и труд скотников, вооруженных вилами и пользующихся вагонеткой для вывоза навоза. Она приводилась в движение усилиями мускулов. Отсюда, из сельской глубинки, особенно нелепо выглядели лозунги, брошенные властями в народ и призывавшие догнать и перегнать Соединенные Штаты Америки, построить коммунизм за два десятка лет, выполнить пятилетку в четыре года и т.п. Я представляю, сколько сарказма вызывали они у трезвомыслящих сельских мужиков, имевших дома полунатуральное хозяйство.
Сайком партии совместно со структурами, присматривавшими за тем, чтобы сельское хозяйство в районе окончательно не выродилось, старались в меру сил поддержать производителей, делалась попытки внедрения новых технологий, соответствовавших отсталому способу производства. Помню, в редакции была произведена мобилизация пишущих сотрудников для освещения выездного заседания бюро райкома КПСС. Оно проводилось в одном из самых отдаленных совхозных отделений для обобщения и распространения передового опыта селян. Речь шла о бесстойловом содержании скота в зимнее время, создававшее будто бы благоприятные условия дня увеличения привесов животных.
Зима по календарю достигла середины. Стояли нешуточные морозы. Маленькая деревушка, что раскинулась недалеко от знаменитей живописными берегами речки, никогда не видела столько сановных гостей, нагрянувших в неё под вечер. Кряхтя и поеживаясь от холода даже в добротных дублёных полушубках, охотники до диковинного эксперимента осмотрели небольшой загон на улице, где меланхолично пережевывая корм, стояло несколько несчастных животных. Изредка без стеснения, справляя большую и малую нужду, они безразлично поглядывали на зрителей и даже на первого секретаря райкома, оживленно обсуждавших увиденное зрелище. Густой пар от испражнений, вызванный все крепчавшим морозом, на некоторое время, скрывая бычка, затем снова появлялись заиндевевшие морда и впалые бока. Несколько животных неприкаянно мотались по огороженному пространству, пытаясь согреться в движении, что, наверное, мало помогало. По логике эксперимента они должны были много жрать корма и постараться на глазах у собравшихся прибавить в весе. Упрямая скотина не желала этого делать и беспокоилась только о том, чтобы не отморозить ноги. Иногда бычки жалобно мычали, настойчиво требуя прекращения скотского обращения с ними. Я уверился в том, что им очень скоро понадобится ветеринар, если их сознательно не обрекли на заклание.
Путем долгих испытаний и селекции, видимо, удалось бы вывести морозоустойчивую породу животных, которые, спасаясь от жестоких морозов, неизбежно обросли бы длинной шерстью, подобно гренландским овцебыкам. Это принесло бы ощутимую пользу всему народному хозяйству страны. Надеяться, что молодые быки сразу приспособятся к местным суровым условиям, минуя стадию естественного отбора, было по меньшей мере наивно. Смелый опыт потому еще обрекался на неудачу, что, к сожалению, строился и на неправильной посылке. Животным следовало за исключением часов, бесполезно потраченных на сон, всё остальное время заниматься переработкой корма, и чем злее становился мороз, тем энергичнее двигать челюстями. А зима в нашей местности держалась до полугода. Беда состояла в том, что совхозы редко запасались достаточным количеством кормов даже для обычного, не сказать очень сытного, рациона скотины. Если стога для скота, находившегося в личной собственности, обычно ставились крестьянами независимо от природных катаклизмов, то непредсказуемые погодные условия над общественным полем иногда заставляли объявлять настоящий аврал среди горожан, которые целыми трудовыми коллективами мчались в ближайшие леса заготовлять березовые ветки, чтобы поддержать скотину в ближайшей голодной зимовке.
Судя по хорошему настроению первого секретаря, увиденное произвело на него благоприятное впечатление, а значит, оказало такое же воздействие и на сопровождавшую его публику, но не на всех. Некоторые, отделившись от свиты, от души матерились, называя вещи своими именами. У них ещё сохранилась совесть. Секретарь всерьёз уточнял детали. Похоже, в его голове отстраивался план прогреметь на область выдающимся новатором. Замороженные бычки, сами того не ведая, могли посодействовать ему покорить новую вершину карьеристских устремлений. Я полагал, считая крестьян людьми практичными и неглупыми, что как только последняя райкомовская машина покинет деревню, скот вернется в тёплое стойло, и комедия, разыгранная специально для нас, благополучно завершится.
Сельчане, которых пригласили в клуб на встречу с руководством района, все же не упустили возможности испортить так хорошо начавшийся вечер. Вместо того чтобы чутко внимать демагогам, они закидали визитёров дерзкими вопросами о благоустройстве деревни и дорог. Непривыкшие к чинопочитанию неотёсанные мужланы грубыми выкриками из зала окрашивали физиономии начальников в цвет перезревшего помидора. Экзекуция продолжалась довольно долго. Пока, наконец, колонна машин не покинула растревоженную деревню. Мало что изменилось в ней потом. О широком распространении опыта выращивания молодняка в арктических условиях мне тоже не приходилось больше слышать.
***
Рабочий день в редакции начинался для меня с того, что спустившись по ступенькам лестницы в подвал, который занимал творческий коллектив газеты, я садился за обшарпанный стол в углу небольшого кабинета и начинал выполнять рукописную норму. Строка за строкой ложились на чистый лист бумаги. В минуты, когда мозг переставал рефлекторно реагировать на безбрежное бумажное пространство, которое ещё предстояло заполнить чернильными знаками, и очищался от всяких мыслей, я поглядывал на стоящий рядом стол, где творил мой покровитель. В утренние часы он работал воодушевлено, отбрасывая в сторону быстро исписанные листки. Когда наши взгляды встречались, его лицо озарялось отеческой улыбкой. Она невольно подкупала своей добротой. Иногда творческий настрой пропадал у нас одновременно, и мы с непередаваемой тоской смотрели вверх, в давно немытое подвальное окно. За его тусклыми стёклами появлялись и пропадали человеческие ноги. Некоторые своей стройностью вызывали у нас неподдельный интерес и напоминали о том, что жизнь продолжается, что, чёрт возьми, мы молоды и, всё у нас ещё впереди. Мы ниже склонялись над столами и, удвоив энергию, насиловали мозговые извилины. Так продолжалось несколько часов. В течение всего времени мы могли не обмолвиться ни словом.
Хлопала входная редакционная дверь. Мы чутко улавливали звуки шагов. Если они вскоре затихали в длинном подвальном коридоре, значит посетитель уходил в сторону редакторского кабинета и интереса не представлял. Стук женских каблучков тоже не предвещал изменения в нашем состоянии. Нам был нужен почти неслышный удар двери, придержанной опытной рукой и быстрые, почти бесшумные шаги в нашем направлении. Гостя выдавал только скрип рассохшихся половиц. Вместо них раздавались стариковские шаркающие, вызывавшие лёгкое раздражение в предчувствии просмотра не раз виденного кино. На пороге кабинета вырисовывалась согбенная фигура фотокорреспондента, давно пережившего отмеренный нормальному человеку срок существования. В своё время бывший в фаворе у центральных изданий, теперь он жил на нищенскую пенсию, пополняя её посредством остатков большого мастерства. Ездил на автобусе по району и фотографировал всех желающих, получая за работу жалкие гроши. Он приносил с собой в кабинет запах тлена, шкалик водки и целую кучу воспоминаний таких же заплесневелых, как и он сам, и не порождавших живого интереса. В замедленном темпе опускался на стул. Причём сидения сначала касались скрюченные пальцы, словно фотограф опасался, что мы для смеха выдернем в последний момент из-под него мебель, и он под наш оглушительный хохот грохнется на пол. Сидел минуту, другую, вертя головой и тревожно заглядывая нам в глаза. Мы нарочно прятали их в бумаги, чтобы не выдать алчный блеск, потому что прекрасно изучили дальнейшие действия отпетого алкоголика. Убедившись, что он нам совершенно безразличен, поскольку мы по горло заняты выполнением срочного задания, скряга начинал шарить под одеждой, он её получил, наверное, в наследство ещё от своего деда, а тот обтрепал её сначала в окопах первой мировой войны перед тем, как передать внуку, и доставал на свет божий заветную бутылочку. Порой наполовину опорожненную в подъезде какого-нибудь дома. Дрожащей рукой она поднималась до уровня стариковских глаз, которые внимательно вглядывались сквозь стекло. Затем старик производил в голове несложные математические действия, чтобы посчитать, сколько глотков сделать сейчас, а сколько оставить на потом. Только после всех этих манипуляций, сопровождавшихся недовольным бормотанием, он подносил драгоценный сосуд ко рту.
Уткнувшись в бумаги, я про себя считал количество бульканий, раздававшихся очень отчётливо в напряженной тишине кабинета. Шефа они тоже не оставляли равнодушным. Действо заканчивалось мощным втягиванием воздуха через нос. Ворчание и хлюпанье носовых выделений свидетельствовало о том, что старый пьяница одновременно и закусил ими. Потом сквалыга, словно одумавшись, вспоминал о нас. Нужно было, в конце концов, соблюсти элементарные приличия поведения в обществе. Он с затаённым желанием, что поступок воспримут именно так, а не как проявление щедрости, предлагал шефу сделать глоток. Того, видимо, тошнило от воспоминаний о слюнявых губах, и он переадресовывал предложение мне, дерзко распоряжаясь чужим запасом как своим. Я в свою очередь благородно отказывался, внутренне содрогаясь от отвращения. Фотограф ещё несколько раз припадая к бутылке и начинал плести всякий вздор. Его расслабленное состояние не гармонировало с нашим. Приближалось время обеда. Мы испытывали чувство голода и естественное недовольство от соседства с человеком, находящимся в эйфорическом состоянии. Какое ощущает трезвый человек в компании пьяных. Наши высушенные творческим войском мозги завидовали мозгам старого хрыча, нежащимся в искусственном море галлюцинаций. Ему следовало давно убраться восвояси. Он понимал только после того,  как мы без обиняков это говорили. Старик не обижался, считая нас хорошими ребятами, что было правдой. Ведь мы не покусились на его выпивку.
Обеденный перерыв. Мы заинтересованно переглядываемся, озарённые одной идеей. Она, облачённая в конкретное  предложение, готова сорваться с языка. Однако не успевает этого сделать. Потому что за шумными проводами старого репортера, которого шеф много раз дружески хлопает по спине, задавая нужное направление и даже слегка подталкивая к двери, мы не услышали тех самых лёгких шагов, невольно ожидаемых нами. Новое действующее лицо появляется со всеми необходимыми предосторожностями. Наш знакомец имел неприятности с редактором и по этой причине стремится к сохранению максимальной конфиденциальности визита. В ответ на наши радостные возгласы он прижимает палец к губам, призывая сохранять спокойствие. При этом его широкая рябая физиономия лучится от превосходного настроения и едва сдерживаемого смеха. Грузное тело тяжело протискивается между столами. Милицейская шинель цепляется за письменные приборы и опрокидывает. Карандаши, авторучки, накопленные годами неизвестно зачем, сыплются на пол, и всё же мы улавливаем в этом шуме едва слышный стеклянный звон в неказистом портфеле, когда тот приземляется рядом с начищенным до блеска сапогом достойного ученика Бахуса.
Проходит немного времени, и появляется горячий пирог с квашеной капустой. Изделие кулинарного искусства, извлеченное совсем недавно из печи, до такой степей пышет жаром, что, даже обёрнутое толстой бумагой, обжигает пальцы. Его мне спешно удалось доставить до редакции из торгового заведения в доме напротив. Так как до первого глотка спиртного мы остро ощущаем опасность затеянного мероприятия, то оно готовится с различными предосторожностями. Наш виночерпий разливает водку по стаканам, используя в качестве надёжного прикрытия тумбы стола, для чего складывается пополам. Разрезанный на дымящиеся куски пирог предусмотрительно спрятан под развёрнутыми листами газеты, и на вымученных нами статьях расплывается большое жирное пятно. Впрочем, шеф хорохорится, оправдывая наше разнузданное поведение тем, что в обеденный перерыв непредосудительно немного отдохнуть. Довольно странная аргументация заставляет меня внимательно присмотреться к нему. Не хватил ли он ещё раньше спиртного? Малому дитю ясно, что хмель не улетучится вместе с окончанием перерыва. Однако остатки сознательности пропадают сразу же, как только мы дружно сдвигаем стаканы, и первая порция спиртного горячей волной растекается по внутренностям, единственным достоинством пирога, кусок которого каждый из нас пытается запихнуть в себя, оказывается то, что он горячий. Капуста перекисла, и её невозможно есть, поэтому начинку приходится безжалостно вытрясать из плохо пропечённого теста.
Скоро стаканы вновь приводятся в движение. На этот раз звук от соприкосновения ёмкой посуды получается неожиданно громким. Мы начинаем терять бдительность. Завязывается общая дискуссия. Наши голоса обретают крепость, а поселившийся дух противоречия заставляет отстаивать свою единственно верную точку зрения. Противоположная представляется абсурдной, и остаётся удивляться, почему оппонент не понимает этого сам. Приходится объяснять, доказывать. Очевидная тупость собеседника вызывает приятное осознание собственной значимости. Между разговором пропускаем ещё по одной порции. Мы делаем это механически. Не в силу потребности, а потому что в бутылке спиртное ещё плещется.
Громкие разговоры в нашем кабинете привлекают и других сотрудников редакции. Открывается дверь, и в образовавшемся проёме, приблизительно на высоте двух метров, показывается седая голова редакционного водителя. Нос у него поставлен по ветру, и чутьё не подводит и на этот раз. Следом за головой в щель начинает протискиваться туловище. Мой шеф протестует против такого нахального вторжения и посильнее придавливает дверь. Однажды он чуть было не прижал водителю голову в похожей ситуации, заставляя невоспитанного упрямца предварительно стучаться, а другой раз спутал редактора с водителем, и тому пришлось долго стоять перед придерживаемой с обратной стороны дверью. Сейчас мы вдвоём оттаскиваем газетчика в сторону, чтобы избежать громкого выяснения отношений и соблюсти остатки конспирации. Шофёр благополучно проникает в комнату и получает вместе с выговором стакан с водкой. Выпив, хорошенько крякнув, хохол сидит минут пять вместе с нами и обстреливает всех хитрющими глазами. Его удивительная голова как обычно склонена набок. По неизвестной причине она никогда не держалась прямо, а отклонялась в правую сторону, и её обладатель предпочитал рассматривать мир из такого необычного положения. За оживлённым разговором мы не замечаем, как он испаряется. На смену ему спешит следующий обитатель подвала.
Когда пирушка в самом разгаре, и растёт желание спеть душевную песню, появляется редактор. Он вообще был любителем подобных штучек. Бесшумно преодолевал расстояние от своего кабинета до нашего и возникал неожиданно на пороге. Чтобы продемонстрировать серьёзность намерений, прихватывал листок сочинений, будто бы с целью уточнить не совсем ясно выраженную в статье мысль. Словно пытаясь боднуть, он поверх очков обегает ехидным взором живописный вид. Мой покровитель немедленно втыкает в рот сигарету и поджигает её где-то в средней части. Милиционер в полной растерянности прячется за газетой и углубляется в её изучение. Делает он это крайне неудачно, так как, схватив первую попавшуюся, открывает для обозрения остатки пиршества: кучки гнилой капусты, брезгливо разбросанные как попало, недоеденный пирог с оторванной верхней частью, откуда-то появившийся рыбий скелет и, конечно, стаканы, в одном из которых остается недопитая водка. Даже не будь ничего из перечисленного, запах в помещении с головой, выдает нас. Обострённое обоняние непьющего и некурящего человека сразу улавливает осквернённый воздух. Он брезгливо морщится, однако не имеет привычки строить по горячим следам. Накапливает компрометирующие факты, чтобы высказаться в более подходящее время, понимая, что коллектив можно сформировать из людей с идеальным поведением, прока от которых для газеты не будет никакого. Мы осведомлены о его точке зрения и в некоторой степени спекулируем данными Богом способностями. Кроме того, мы не первые, кто проторил тропу в ближайший магазин со спиртными напитками.
У редакции существовали богатые традиции. Много раз мне приходилось слышать повествование, сопровождавшееся одобрительными смешками, о старом журналисте, который брался нависать, скажем, очерк о каком-нибудь герое труда и сопровождал творческий процесс обильными возлияниями. Бутылка водки стояла перед ним на рабочем столе, и он методично прикладывался к ней. Иначе, по его словам, не мог заставить работать воображение. Проделывал этот номер в открытую и с благословения прежнего руководителя. Говорят, публикации получались отменные. Неординарный писака вошёл в редакционные анналы истории и стал легендарной личностью. Мне кажется, что мой сосед по кабинету перещеголял учителя. Много раз я замечал, как он почти в невменяемом от количества выпитого состояния, строчил газетные материалы. Или, пожевав какой-то дряни, чтобы перебить крепкий залах алкоголя, садился за руль собственного автомобиля и мчался по городу. Небо хранило его, и на моей памяти нет случая, чтобы он попал в переделку. Газетчик верил в Бога и одновременно поддерживал приятельские отношения с чёртом. И тот, и другой, поддавшись его обаянию, старались помочь ему.
Редакция имела несчастье располагаться в близком соседстве с магазинами, торгующими спиртными напитками. Ввиду того, что питейных заведений существовало мало, она в силу удобного расположения и стала им. Гостей тут привечали, особенно если они приходили не с пустыми руками. Один раз произошел анекдотический случай, участником которого мне не пришлось быть. Рассказанный потом в красках свидетелем, он произвёл на меня сильное впечатление. Ответственный секретарь, отвечавший за выпуск газеты, обычно задерживался на работе дольше других. В тот злополучный вечер в подвал забрёл пьяный. Случалось и раньше, этот человек заходил в редакцию, напивался со своим товарищем и довольный оказанным приёмом уходил домой. Теперь всё произошло по-другому. По непонятному зову, чуть тёпленький, он проник в подвал, умудрившись не сломать себе шею или ноги на крутых ступеньках. В его затемнённом сознании, тем не менее, сохранилась определённая цель. Ею стал редакционный пружинный диван, занимавший всю стену кабинета ответственного секретаря. На нём пьяница и расположился, не забыв предварительно снять ботинки. Журналист онемел от неожиданности, а когда начал возмущаться, оказалось поздно. Посетитель захрапел и выводил такие рулады, что легко возбудимый сотрудник только лишь не рвал от бешенства волосы на себе. Он пытался привести в чувство нежданного гостя, чтобы выпроводить его вон. Тот в ответ лишь глупо причмокивал толстыми губами, чем вызывал ещё большую гневную реакцию. Через некоторое время стал беспокойно ворочаться с боку на бок на неудобном ложе. Похоже, ему снился тревожный сон. Какой - не составило труда догадаться, после того, как крутнувшись на пружинах в очередной раз, он вдруг ловко расстегнул брюки и, лежа на боку, сделал перед диваном небольшое озеро. В нём ответственный секретарь вполне мог пускать бумажные кораблики в ожидании того счастливого момента, когда мерзавец придет в себя. После наступавшего облегчения гость забылся сном праведника, и удивляюсь тому, что журналист немедленно не прибил его увесистым предметом. Он имел грозную, даже несколько отталкивающую внешность и вспыльчивый характер. Родившись двумя веками раньше в Англии, мог стать кровожадным корсаром. Его неблагообразный чертам лица не доставало только чёрной повязки на глаз. Пара пистолетов, заткнутых за пояс, завершили бы разбойничий облик. Не угадав с рождением, ответственный секретарь предпочёл довериться естественному ходу событий. Не знаю, кто из них ликвидировал лужу, утром на полу её не было.
Иногда поток посетителей в наш кабинет, имевших о репортёрской работе туманное представление и желавших только приятно провести время, по непонятной причине увеличивался и долго не иссякал, что неизбежно сказывалось на качестве продукции, ложившейся на зелёное сукно редакторского стола и естественно на газете в целом. Н пытался наверстать упущенное ночными бдениями, но мне не всегда удавалось это сделать. В один из урожайных на гостей период, когда уходил один и почти сразу появлялся другой, и все они, словно сговорившись, загадочно подмигивали, хлопали себя по карману, в котором отчётливо вырисовывались знакомые контуры бутылки, редактор вызвал меня в свой кабинет. В таком гневе мне ещё не приходилось его видеть. Он в буквальном смысле слова надругался над моей заметкой о бойком деревенском механизаторе. От души правил её у меня на виду. Распалил себя до такой степени, что перечеркнул её полностью и даже неосторожно порвал бумагу пером. Единственно чего он не сделал, так это не скомкал и не бросил ею в меня, возмездие стало горьким и справедливым уроком. Поделку я слепил откровенно кустарно, выбитый из творческого состояния постоянными пирушками. О них строгий судья тоже не забыл упомянуть. Мне показалось, что он поставил крест не только на халтуре, а также и на моей карьере, и я вернулся в наш закуток сильно удручённым. Мое отвратительное настроение передалось и шефу. Отреагировал он на него своеобразно. Вместо того чтобы принять часть упрёков на себя, он сходил к редактору и напомнил ему, что мы фактически вытягивали газету, насыщая её многочисленными заметками и статьями. Поэтому видеть нашу работу только в чёрном цвете вряд ли являлось оправданным. На следующий день старый лис, поняв, что перегнул палку, улыбался и шутил, как будто ничего не случилось. Мы в свою очередь сделали выводы, и какое-то время вели себя осмотрительнее. Постепенно восстанавливали утраченное доверие. Впереди меня поджидало более серьёзное испытание. Как невозможно выбросить слова из песни, так нельзя и не вспомнить этот прискорбный случай. Иначе записки будут недостаточно полными и правдивыми.
Прошли месяцы после инцидента. Ничто, казалось, не предвещало новой конфликтной ситуации. Мы колесили по району, где энергично отыскивали скромных трудяг сельского хозяйства, чтобы воздать им должное на страницах газеты за трудовой героизм и одновременно заработать себе на жизнь. Между тем механизм, создававший предпосылки неприятного происшествия, уже был приведён в действие. В одном из областных ведомств крупный чиновник оформлял командировку в нашу сельскую глубинку. Но странному стечению обстоятельств я только что получил письменную жалобу, где местная крестьянка высказывалась о несправедливом отношении к своим нуждам со стороны бездушных бюрократов, призванных по роду деятельности защитить её интересы. Больше всех в ней доставалось высокопоставленному вояжёру. Ни разу не видев того воочию, я сразу же невзлюбил чинушу. Молодости свойственны крайности в суждениях. Был неприятно поражён предложением сопровождать его в свите местных чинодралов, чтобы написать для газеты отчёт о торжественном мероприятии, куда он был приглашён в качестве свадебного генерала.
Ехать до совхоза, работяги которого заняли призовое место в социалистическом соревновании, пришлось долго. Метели закидали дорогу снегом, и машина, натужно ревя мотором, медленно пробиралась по ней, ныряя в провалы чуть заметной колеи. В салоне постепенно стало жарко. Я неприязненно поглядывал на затылок областного начальника, сидевшего впереди. Он чувствовал себя хозяином района и всё время, пока мы находились в пути, нёс высокопарную ахинею. После выдержанного в той же тональности его выступления на совхозном собрании, я загрустил, так как убедился, что статья получится куцей, если даже будет приложено максимум старания, и поездка вряд ли оправдывала себя. Вспомнилась бесконечная дорога, по которой предстояло, на ночь глядя, возвращаться домой. Приторная, насквозь фальшивая речь визитёра, которая должна была лечь в основу будущей публикации, и жалоба оскорблённой бездушием женщины угнетали меня. Моё настроение упало ниже критической отметки. Стоит ли говорить, что на банкете, походившем больше на грандиозную пьянку, потому что спиртного на длинных столах стояло неизмеримо больше, чем закусок, я основательно набрался. Так основательно, что когда машина выкатилась за пределы села и начала подпрыгивать и приседать на каждом ухабе, моё сознание помутилось. Приступ тошноты подступил к горлу, и я едва не окатил фонтаном рвоты тот самый затылок, снова надоедливо маячивший передо мной. Меня успели перехватить. Загнули голову так сильно, что шейные позвонки еле выдержали и не переломились. Я освободил желудок на пол и на собственное пальто. Мои спутники чудом удержались и не сделали тоже самое, глядя на меня. Еще немного и небольшой коллектив превратился бы в извергающийся во все стороны вулкан, вытолкнутый из машины, я пребольно ударился обо что-то коленом. Только холодный снег, горсть которого я запихнул в рот, вернул меня к восприятию реальности. Яркие звёзды, высыпавшие на ночное небо, казалось, только затем, чтобы посмотреть на этот прискорбный случай, весело смеялись. Мрачный лес, обступивший со всех сторон, не сочувствовал мне. И ощутил настоящий ужас и понял, что совершил непоправимое. Захотелось ринуться под могучие ели, спрятаться в сугроб и забыть кошмар. Я было, не совершил ещё большую глупость. На мое счастье сильная рука, которая до этого только случайно не сломала мне шею, втянула меня обратно в салон, где после морозного свежего воздуха ощущался кисловатый смрад. Шофёр, простоватый на вид дядя, крутивший баранку в рукавицах, какими скотники убирают на фермах навоз, виртуозно матерился. Начальственный затылок не реагировал никак. В его задеревенелой позе чудилась затаённая многообещающая угроза. Сейчас, немного придя в себя, я вдобавок вспомнил, ещё до того как превратить машину в сортир, пытался задирать сановника, стараясь сбить с него спесь. Пьяный бред сам по себе обещал крупные неприятности. После всего содеянного мне следовало лучше куда-нибудь провалиться, чем возвращаться в редакцию. И я действительно провалился в глубокий сон.
Проснулся я также нехорошо, как и отошёл ко сну. Машина стояла на ночной улице родного города. Голова раскалывалась от страшной боли, водка, судя по последствиям, оказалась мерзкого качества. Именно по этой причине мой желудок и не принял её. Шофёр грубо поинтересовался, где я живу. Мне показалось, он хочет проявить благородстве и довезти меня до самого дома. Тем более на город опустилась глубокая ночь. Улицы обезлюдели. Ответ удовлетворил его. Мужлану оказалось, просто захотелось отыграться на мне за то, что ему всю дорогу пришлось нюхать миазмы, и он зло посоветовал мне добираться пешком. Чтобы окончательно унизить, «бензиновая отрыжка» потребовала утром прийти мыть машину. Возражать не было сил, хотя мысленно я послал его ко всем чертям. На том и распрощались.
Я бреду совершенно опустошённый в испоганенной одежде мимо школы. Она помогла моим родителям сформировать такого урода, которого нельзя даже близко допустить до приличного общества, чтобы он не вытворил очередную пакость. Школа безучастно поглядывает на меня тёмными глазницами окон. Редкие прохожие старательно обходят меня стороной, хотя мне кажется, что я иду исключительно прямо. Мне тоже не хочется ни с кем встречаться. Особенно с милицией, вряд ли ставшей вникать в психологические тонкости моего состояния. Вот, наконец, знакомый подъезд, квартирный звонок. Возгласы удивления и возмущения усугубляют пытку. В завершение всех чудачеств я сажусь на унитаз задом наперёд и засыпаю в таком необычном положении.
Мне снится, будто я бешено скачу куда-то на лошади совершенно голый. Ногами ощущаю её ритмично раздувающиеся бока. Вместо того чтобы обогнуть по тверди встретившееся на пути болото, загоняю коня в него. Бедное животное, предчувствуя скорую гибель, пытается спасти себя и глупого седока и наращивает ещё несколько ног, становясь похожим на здоровенного паука. Длинные конечности раздвигаются во все стороны, осторожно переступают с одного предательски качающегося бугорка на другой. Кажется, спасение близко. Ещё шаг, другой. Кошмар даже тут не оставляет, и я вижу, как копыта передних ног начинают соскальзывать в зелёную бездну. Животное пытается удержаться, выбрасывает из себя всё новые конечности. Вместе с ногами появляются руки, щупальца с присосками, судорожно хватающиеся за скудную болотную растительность. Перед тем как нырнуть мордой вниз, конь гневно косится на меня и изрыгает проклятие. И необыкновенным образом отделяюсь от его трупа и парю над болотом. Измазанные грязью руки тянутся из топи, пытаются ухватить меня. Сон перепутывается с явью. Меня подхватили и несут. Электрическое солнце, пробивающееся сквозь сомкнутые веки и прохлада простыни, на которую меня бережно уложили, отгоняют жуткое видение. Невероятным усилием я приоткрываю один глаз и вижу укоризненное выражение лица матери. Затем опускается тьма.
На следующий день, когда я ковылял на работу, в растерзанной душе огоньком лампады теплилось ожидание элементарного везения. А вдруг пронесёт?! Я не знал, что срамная весть шагала впереди меня. Редактор вертелся к тому времени как уж на горячей сковороде. Оплеухи сыпались со всех сторон. Имея такого опытного соглядатая, как райком партии трудно было ожидать другого. Оскорбленный заезжий сановник подкинул солидную охапку дров в полыхающий костёр скандала. Свидетели происшествия спешили поделиться с редактором соображениями по улучшению воспитательной работы в редакции. Когда он выслушал все эти сентенции, то сказал мне всего несколько суровых слов, стоивших часа нравоучительной беседы. Меня поразил не сам факт разбирательства. Это было естественно. А то, какой широкий резонанс получил мелкий случай. От общества, где в дефиците находилось всё, не следовало ожидать доброты и сочувствия. Наблюдательный читатель, наверное, помнит, как участливо отнеслись странные француженки к нашему оконфузившемуся туристу на далёкой корсиканской земле. В том обществе, на которое советская пропаганда испражнялась двадцать четыре часа в сутки, и где по убеждению коммунистических идеологов отношения между людьми строились по законам джунглей, оказалось куда как больше гуманности и человеколюбия.
Совсем растерявшись от обозначившихся противоречий, я написал заявление на увольнение с работы. Этим жестом отчаяния мне хотелось помочь редактору достойно выйти из под удара. Слава Богу, у него хватило ума и такта не подписать его. Мы проработали вместе ещё не один год.
***
Из моего повествования может сложиться неверное мнение о работе редакционного коллектива и обо мне. Нет, мы не только глушили стаканами водку и препирались с райкомом партии. Небольшие красочные иллюстрации из редакционной жизни только мишура, за ней скрывался упорный ежедневный труд. Поиск интересных материалов для публикаций определял наши будни. Количество подписчиков газеты росло. Важный показатель популярности периодического издания свидетельствовал о нашем хорошем творческом настрое.
Часто бригада корреспондентов забиралась в такие отдалённые места, что я тревожно думал: случись с редакционной машиной неполадки, нас не скоро обнаружат на глухой лесной дороге. Основания для такого беспокойства имелись. Машина была старой и, говоря образным шоферским языком, начала сыпаться. Узлы и детали по очереди приходила в негодность. Водитель, несмотря на это, еще долго не терял оптимизма. Иногда в пути, когда мотор радовал надёжной работой, он, как всегда свесивши голову на бок, а хохляцкий чуб на глаза, приходил в необъяснимое  возбуждение, отпускал руль, хотя стрелка спидометра дрожала недалеко от крайней отметки, и в восторге хлопал в ладоши. В эти мгновения представлялось, ещё немного и он пустит машину под откос, предварительно покинув её, а сам будет отплясывать на обочине дороги лихой украинский гопак. Пассажиры в страхе от беспредельного лихачества орали благим матом. Испуганные крики, вырвавшиеся одновременно из нескольких глоток, возвращали его к действительности, и мы благополучно продолжали путь, костеря его от всей души. От чего он только блаженно улыбался и щурился довольный тем, что вверг нас в растерянность. Я долго не мог привыкнуть к его необычным шуткам.
Время изменяло всё, и любитель острых ощущений стал чаще проводить вечера в гараже, копаясь в моторе. После чего у него надолго пропадало бодрое состояние духа, и он становился злее растревоженной осы и на каждое безобидное замечание откликался отборным матом. В кругу пишущей братии ожесточённо ругал редактора, экономившего деньги на покупке запасных частей, а заодно и нас, называя паразитами. В обидное слово он вкладывал глубокий смысл, так как по его разумению нам тоже следовало обеспокоиться тревожным состоянием транспорта. Спорить не имело смысла. Редакция действительно нуждалась в новой машине. Её получение полностью зависело от изворотливости редактора и в немалой степени от расположения райкома партии к нам. Между тем, натянутые отношения между организациями не вселяли уверенности на скорое разрешение проблемы. Возникла тупиковая ситуация. Несколько раз из-за неполадок в машине срывались командировки в район, что нервировало творческий коллектив.
Помог случай. Как неоправданно часто в нашем неустроенном существовании играет он определяющую роль! В своё время редактор настойчиво рекомендовал мне подписаться на скромный по формату журнальчик, который должен был помочь повысить моё профессиональное мастерство. Я выполнил его просьбу, а позже, заинтересовавшись изданием, по собственной инициативе оформлял подписку на каждый следующий год. В одном из номеров журнала, а его редакционная коллегия располагалась в столице, и сам он являлся приложением к солидной газете, что оказалось впоследствии весьма существенным фактором, я прочитал обращение его руководителя к журналистам районной прессы. В нём прозвучало недвусмысленное предложение почаще писать в журнал, рассказывать о творческих достижениях, проблемах и т.п. Как образец такого общения вниманию читателя предлагался опыт работы одной из многотиражек на Украине. Когда я прочитал статью, меня охватило безмерное чувство зависти к коллегам и вместе с тем обиды за свою редакцию. В сравнении с ними мы выглядели голодранцами. Если тамошние мастера печатного слова, бесясь от жира, приобретали магнитофоны, диктофоны и прочую дребедень, то о них мы могли только мечтать, используя по старинке в своей работе блокноты и авторучки. Больше всего меня потрясло то, что для обслуживания очень скромной по площади территории редакция имела несколько автомобилей. Мы же один, да и то больше походивший на старое корыто с проржавевшим дном.
Под впечатлением прочитанного я написал письмо в редакцию журнала, и поделился нашей головной болью, и не преследовал никаких личных корыстных интересов и даже не надеялся на ответ. Мне захотелось правдиво рассказать о нелёгкой жизни другой редакции, чтобы уравновесить впечатление журналистов от слащавой статейки, пышущей самодовольством и благополучием. Скоро я даже забыл об отправленном в столицу послании. В то время как оно своим содержанием попало точно в цель. Бюрократическая машина проворачивалась медленно, но верно. Из московского ведомства письмо спустили до областного уровня, то есть до обкома партии. Его, видимо, в столице зачислили в разряд жалоб, и её исполнение взяли на жёсткий контроль. Следует отдать должное столичным чиновникам, имевшим огромный опыт работы с письмами и жалобами трудящихся обиженной страны. Если они брались надсматривать за чем-то, то делали это вдохновенно, с соблюдением необходимого ритуала и добивались результата. Так получилось и в тот раз.
После одного совещания редактор попросил меня задержаться у него в кабинете, загадочно поблёскивая стёклами очков, он с непонятной улыбкой спросил, писал ли я в вышеобозначенный журнал. Скрывать мне было нечего. Спровоцированное журналом письмо имело в немалой степени частный характер. В нём я высказал собственные соображения на волнующую меня тему, правда, они касались и работы редакции. В вопросе редактора содержался ответ, потому что я имел привычку подписывать свои письма. Тогда за каким чёртом он спрашивал? Может быть, просто не знал, с чего начать разговор и попёр напролом? Эти мысли мгновенно проскочили у меня в голове, и считал, что моё дело правое, тем не менее, приученный ко всяким неожиданностям, готовился к круговой обороне, потому что оставалось неясно, какую интерпретацию получило письмо в кабинетах с высокими потолками. В соответствии с ней редактор мог среагировать, и ответил утвердительно, ожидая как возможный вариант, увидеть на его лице ярость и ощутить всем существом, втыкающиеся в меня вопросы типа: кто дал мне такие полномочия или долго ли я ещё собираюсь его компрометировать перед начальством? На них ответить будет несколько труднее. Всё получилось совсем по-другому. Он перестал интриговать. Вместо того чтобы растерзать меня, похвалил за проявленную инициативу. Только убедительно попросил больше никуда не писать. Мое письмо, по его словам, и так наделало много шума. Машину нам обещали скоро выделить. Нужно только набраться немного терпения. Я обязался писать только заметки для нашей газеты. В самом деле, примерно через месяц мы получили автомобиль. Не с заводского конвейера, конечно, а машину райкома партии. Это значило почти то же самое. Редактор распространил добрую весть обо мне в коллективе редакции, и некоторое время я почивал на лаврах славы.
***
Наша работа напоминала труд охотников за драгоценными камнями. Мы промывали груды пустой породы, пока опытным глазом не замечали невзрачный на вид камешек. Производили с ним известные манипуляции, и он начинал сверкать чистыми гранями. Оставшийся шлам возвращали реке, которая в нашем случае называлась жизнью. Быстрое течение подхватывало частицы, перекручивало по своему усмотрению, несло дальше.
Несколько эпизодов из журналистской практики, не ставшие по понятным причинам публикациями, тем не менее, оставили след в моей памяти. Глубокий трагизм сюжетов в своё время потряс меня и не позволил коснуться пером чувствительной материи. Перо превратилось бы в нож, долженствующий резать по живому.
В редакцию пришло письмо. Оно попало сначала к редактору и сильно заинтересовало его. В нём он усмотрел предпосылки, которые при дальнейшем развитии могли воплотиться в яркую публикацию на моральную тему. Таких статей газете не хватало. Содержание письма имело криминальный оттенок, и, ПО моему мнению, его следовало направить по более подходящему для этого случая адресу. В правоохранительные органы. В нём какая-то несчастная, может быть, даже находясь не в здравом уме, на исходе жизни жаловалась на законного мужа, тоже пенсионера, подозревая в готовящемся посягательстве на свою жизнь. С естественным беспокойством писала она о том, что не может ночами заснуть, потому что ей представляется страшная картина. Супруг ходит по дому с остро отточенным топором и только ждёт момента, когда она задремлет, чтобы зарубить во сне.
Письмо лежало у меня в папке, и я не знал, как с ним поступить. Не понимал, почему оно было направлено в редакцию. Мы могли разразиться статьёй, которая только усугубила бы положение бедной женщины. Или в нас видали миротворцев, призванных урегулировать семейные конфликты? В конце странного послания действительно имелась приписка, приглашавшая корреспондента прибыть на место событий. Что кроме вреда могла принести поездка? Какая-то сила удерживала меня от неё. Я надеялся, что редактор забудет о письме. Он при каждом удобном случае напоминал мне о нём. Скрипя сердце, в тревожном ожидании встречи с Синей Бородой и его испуганной женой, я направился в район и скоро стучался в похожий на десятки других в округе дом, предварительно заглянув через забор. Озлобленный хозяин, не разобравшись в моих благородных намерениях, мог спустить с цепи волкодава. Опасался и худшего, помня о топоре.
На пороге жилища меня встретила приветливая женщина. Как выяснилось, она оказалась и автором послания. Провела меня в чистую горницу. Ничто в доме не напоминало о том, что тут периодически возникали эмоциональные цунами. В нём царил покой. Казалось, здесь он зарождается и потом растекается по всему остальному миру. Только ходики на стене размеренно постукивали, нарушая тишину в комнате. Лицо хозяйки выражало умиротворение и резко контрастировало с содержанием и тоном послания, где слышалась мольба о поддержке. Я брезгливо ожидал бурных сцен, жутких подробностей из быта, разваливающейся на закате жизни семьи, ворохов грязного белья, которое начнут перетрясать передо мной, наконец, просто обычных жалоб и бабьих слёз. Ничуть не бывало. Я сильно ошибся.
Примостившись на стуле напротив меня, немолодой человек с искренней любовью рассказывал мне о своём муже. Лик женщины при этом был светел, словно списан с иконы. И не ощущал в ней никакого беспокойства. Мои попытки направить разговор в другое русло успеха не приносили. Более того, она достала из комода мужнины правительственные награды и стала подробно объяснять, за что он удостоился ими. Передо мной сидел на первый взгляд вполне нормальный, складно повествовавший человек. Вместо умиления рассказ вызывал у меня смутное подозрение о розыгрыше. Неужели женщина таким необычным способом пригласила корреспондента, чтобы он состряпал типовую заметку о заслугах её половины? Предположение показалось мне глупым. Я отбросил намёки и напрямую спросил, чем вызвана в таком случае тревога, которой она поделилась с редакцией. Она засмеялась и как бы отмахнулась шутливыми словами от навязываемой темы.
Хозяина мне не пришлось увидеть, поскольку он гостил у родственников в другом районе. В конце беседы я понял, что так ничего и не понял. Оставалось только распрощаться с любезной женщиной. Это я и сделал, со вздохом облегчения. Отойдя от дома на приличное расстояние, обернулся. В окне мелькнула косынка. Меня провожали взглядом. Пожал плечами и ушёл. Через несколько дней узнал, что моя знакомая повесилась ...
В другой раз почти игрушечный поезд, шустро бегавший в тайге по такой же маленькой колее, забросил меня в забытый любвеобильным государством людской приют. Хлеб сюда привозили раз в неделю, и жители посёлка запасались им впрок, скупая столько, на сколько хватало размаха рук. Повстречавшийся мне мужик на вопрос, где тут у них ферма, бестолково объяснил и без всякого перехода поведал про рысь, посетившую ночью селение и оставившую на снегу крупные следы. Их цепочка тянулась к дальнему лесу.
Бригадир животноводов, плутоватый абориген, в замызганной одежонке и до того изношенных кирзовых сапогах, что вызывало удивление, каким местом они ещё держатся на кривых ногах, посоветовал мне написать о новенькой скотнице. Такой тяжёлой работой, я знал из опыта, занимались мужчины. Поэтому поинтересовался, почему на неё определили женщину. Оказалось, сама попросила, объяснив свою просьбу тем, что чем тяжелее, тем лучше. Это ли не материал для будущей статьи! Давненько мне не приходилось встречать настоящего трудового энтузиазма первых социалистических пятилеток. Правда, мужичонка, говоря о скотнице, по-особому усмехнулся, и это не понравилось мне. Я не придал особого значения его кривляньям и направился на розыски энергичного передовика производства.
Вонь, далеко распространявшаяся вокруг фермы, помогла найти героиню, по меньшей мере очерка, немедленно замышленного мной. Она в одиночестве тыкала вилами навоз, загружая тележку. Мы познакомились. Причём её глаз я не увидел. Они смотрели в сторону от меня. В будущем опусе мне хотелось изобразить молодку решительной комсомолкой, которой овладел необыкновенный трудовой порыв, в назидание всем молодым оболтусам, мечтавшим только о том, чтобы сбежать из деревни в город, и большим сожалением я убедился, что она перешагнула этот возрастной рубеж, и идея не осуществится.
Более трудного интервью мне ещё не приходилось брать. Каждое слово из скотницы приходилось буквально вытягивать щипцами. Такую незадачу я приписал её природной скромности. Более того, в ходе беседы, где говорить приходилось в основном мне, она, ни на минуту не прерываясь, продолжала работать, и иногда я вынужден был уточнять интересующие подробности её биографии, у обращенной ко мне спины. Обстоятельство, приводившее меня в некоторое смущение.
Молодая женщина находилась, словно в заторможенном состоянии и вяло, крайне скупо делилась со мной вехами своей жизни. Я пытался разговорить её, чтобы поглубже вникнуть в образ, который предстояло слепить из разрозненных, с величайшим напряжением добытых обрывков информации. Мои усилия оказались напрасными. Я захлопнул блокнот, обоснованно полагая, что моему воображению придётся изо всех сил напрягаться, чтобы восполнить неизбежные пробелы в интервью. Когда я собрался уходить, то, не веря себе, услышал тихую просьбу работницы не писать о ней в газету. Я опять отнес её на счёт необыкновенной застенчивости и стал раздраженное, наверно, убедительно говорить, что пример такого без натяжки патриотического отношения к труду должен стать достоянием всех. Она не дослушала доводов и вновь повторила ту же просьбу более настойчиво.
- Что за ерунда! Это ещё почему?
Тихий шёпот прогремел громче набата. Мне показалось, что сейчас рухнут старые засранные стены.
- Понимаете, у меня сгорели дети. Мальчик и девочка. Живьём сгорели. Я закрыла их в доме, вернулась, а его нету. Обо мне нельзя писать.
Тут она подняла глаза. В них полыхнул такой огонь ненависти ко всем остающимся живыми, что я невольно попятился и поскорее вышел на свежий воздух.















Гл.VIII. Планы партии – планы народа?

Если граждане могущественных Соединенных Штатов Америки живут Великой мечтой быстро и сильно разбогатеть, у советских запросы поменьше: квартира, машина, дача. По значимости, исходя из реальных возможностей, они уравновешиваются. Для нас добиться перечисленных благ то же самое, что для американца разбогатеть, а тот лишь презрительно сплюнет, услышав о таких ценностях. Запросы у этих снобов на несколько порядков выше.
Ввиду того, что по превратности судьбы я родился по эту сторону Тихого океана, то и не провожал завистливым взглядом пролетавший надо мной реактивный лайнер, имея тайное намерение превратить его в частную собственность. Кесарю - кесарево, а слесарю - слесарево. Пределом моего устремления, которое начало формироваться ещё со студенческой скамьи и постепенно разбухло до гипертрофированных размеров великой мечты, стало желание иметь собственную квартиру.
Я не мог ее купить по банальной причине. Не имел денег на кооперативное жильё. Зарплаты в редакции хватало лишь на то, чтобы с грехом пополам кормиться и одеваться в не престижные тряпки. Богатых родственников я не имел, поэтому рассчитывать на наследство не приходилось. Воровать меня в детстве не научили да и украсть в редакции, кроме старых газет, было нечего. Тут, правда, я оговорился, что нечего. В редакционной фотолаборатории имелась дорогая аппаратура. Об этом, оказывается, знали не только одни мы. В один прекрасный день злоумышленники обчистили наше убогое заведение. В столах у пишущей братии кроме тощих тараканов, постоянно сидевших на строгой диете, ничего другого не водилось. Поэтому алчные взломщики покусились на имуществе редакционного святилища, чем, безусловно, продемонстрировали беспредельный цинизм. Грешно обворовывать нищих. Сразу же набежали сыщики и резво принялись снимать отпечатки пальцев у всех сотрудников редакции. Только шеф и я остались вне подозрения и избежали унижения. Грубые слова и действия прямолинейных детективов ещё больше укрепили моё мнение о том, что нарушать закон нехорошо.
После долгих размышлений я пришел к однозначному и простому выводу. Квартиру мне следовало ожидать только от государства. Оно до той поры не жаловало меня милостями. Могло высокомерно бросить её в виде подачки, а могло выжидать сколь угодно долго. Ему-то некуда было спешить. Некоторые неудачники ждали собственного угла до преклонных лет. Мой возраст стремительно приближался к возрасту Христа, и попасть в число этих горемык страшно не хотелось. Кроме того, я обладал определённым самолюбием и, видя как ловко устраивают свою жизнь другие, начал испытывать нетерпение.
Очередности на получение жилья в редакции не существовало. К тому времени, когда я начал проявлять явные признаки беспокойства, в ней остались люди, давно гревшиеся у собственных очагов. Что вовсе ничего не значило. Квартиру мог выделить только райком партии. Дорогой читатель, вспомни какие неловкие отношения сложились у редакции, точнее, у редактора с этим форпостом коммунизма, чьи бойцы методично пускали в нашу сторону полновесные ядра, начинённые желчью, и оцени мои шансы. Верно, никаких. Мои слабые попытки перебросить мостик через пропасть противоречий разделявших два государственных учреждения, призванных воспитывать других, приводили лишь к тому, что партийные чиновники отделывались неопределёнными обещаниями. Они старательно выдували мыльные пузыри. Они скоро лопались, оставляя во мне лишь горькое разочарование. Скоро я, видя бесплодность попыток, впал в настоящее отчаяние и готов был за квартиру поменять любимую работу на любую другую. В определённой мере решение являлось предательством собственных убеждений. Безысходность ситуации диктовала необходимость поиска компромисса с собой. Варварское государство сильно было еще тем, что заставляло задвигать подальше принципы для того, чтобы просто выжить в нём.
Стоило мне начать так думать, как произошло нечто совсем неожиданное. Общество, до того упорно не замечавшее факта моего существования, вдруг проявило ко мне чересчур повышенный интерес. Оно словно спохватилось, почувствовав угрызения совести. Бог ли снизошёл в неограниченном милосердии до букашки, барахтавшейся в море житейских невзгод, или меня заметил могущественный покровитель, обладавший громадными возможностями, не знаю, только в течение буквально одной недели я получил массу заманчивых предложений. Авторитетная городская газета настойчиво приглашала меня к себе на работу. Перспектива получения жилья оставалась весьма туманной и там. Другой более солидный райком партии, властвовавший в центральной части города, неисповедимыми путями отыскал меня в редакционном подвале и вытащил на белый свет.
Помню, я только что вернулся из поездки по району, где мы по традиции подкрепили творческие успехи бутылкой вина и, не подозревая о готовящейся крутой перемене судьбы, спустился в подвал, как мне передали просьбу немедленно созвониться по телефону с райкомом, к которому я не имел никакого отношения. Я в недоумении набрал указанный номер и услышал совершенно поразительную весть. Через час мне была назначена встреча с его первым секретарем. Едва удалось переодеться и прополоскать горло. Запах свежего алкоголя, несмотря на ухищрения, остался и беспокоил меня.
В точно назначенное время я предстал перед светлыми очами человека, имевшего в своей вотчине неограниченную власть. Вместо одной пары изучающих глаз оказалось целых три. Секретари райкома во всём величии красовались передо мной. Да простит мне Бог святотатство, они напоминали Святую Троицу. Мною овладело веселье, имевшее причину, скорее всего, в нервном перевозбуждении, я подавил его и принял донельзя серьёзный вид. Бог - отец имел заросшие до локтей чёрной шерстью руки и внешность очень решительного и умного человека. Другой, кудрявый с женоподобной улыбкой, тянул на Сына, а Святой Дух представляла пухлая женщина, она, как я понял, курировала идеологические вопросы. Поговорили со мной о том, о сём, а в общем-то, ни о чём, потом предложили перейти на работу в райком. В свою очередь я не постеснялся и поведал им о своей Великой мечте и понял из их увещеваний, что очень скоро она могла материализоваться. Кто-кто, а они умели обделывать такие дела. Тем не менее, я попросил время, чтобы обдумать предложение. Не успел, окрылённый открывающимися перспективами, вернуться в родные пенаты, как меня срочно вызвали к первому секретарю собственного райкома партии. Непонятным образом тот пронюхал о моих планах. Он был страшно занят. Со своим аппаратом готовился к встрече очередной высокопоставленной особы из области и всё же выкроил пару минут для того, чтобы поинтересоваться, почему я решил оставить редакцию. Он мог и не спрашивать, потому что причину знал. В свою очередь пообещал заняться решением моего квартирного вопроса. Раньше ему не хватало для этого двух лет. Я не поверил обещаниям ни на грош. Несмотря на это заколебался. Приятно было находиться в центре внимания, но тянуть дальше с принятием решения представлялось опасным. Могли обвинить в двуличии. Я отдал предпочтение работе в городском райкоме партии. И зря. Не годился я для роли фарисея.
***
Я занял место в новом кабинете. Он просторен, и тут запросто могла бы разместиться половина нашего редакционного коллектива. Из окна открывается унылый вид на жёлтую стену драматического театра. Возле неё суетится рабочий люд. Они возятся с декорациями, которые пытаются разместить в длинном кузове грузового автомобиля. Рулоны материи, разрисованной в мрачные тона, плохо слушаются работяг, и те помогают себе разными гнусными выражениями. Непечатные фразы хорошо слышны и в городском комитете партии, располагающемся по соседству. Никто не делает попытки урезонить распоясавшихся грузчиков. В тиши партийных кабинетов осуществляется напряженная деятельность по совершенствованию идейно-воспитательной работы в трудовых коллективах.
С некоторым трепетом я обнаруживаю у себя первые признаки известной болезни. На дверь кабинета согласно установившегося порядка прикрепили дощечку с моей фамилией. Не предполагал, сколько в такой вроде бы мелочи скрывается глубокого смысла. Она сразу выделяет меня среди других людей. Большинство получит такую привилегию лишь после совершения печального обряда похорон и не насладится ощущением собственной значимости. Я начинаю с некоторым сочувствием вспоминать в какой тяжёлой форме протекала такая болезнь у первого секретаря моего прежнего райкома партии. Ему было гораздо труднее. Почти неограниченная власть в пределах закреплённой территории. Огромный персональный кабинет. Ковровые дорожки, скрадывающие звуки шагов. Вышколенная предшественником секретарша и такой же чиновничий аппарат, прислушивающийся к каждому оброненному начальником слову. Поневоле можно потерять разум и возомнить себя избранником судьбы, обладающим правом командовать толпами простолюдинов.
Ростки моего величия развиваются плохо. Этому мешают мои коллеги по работе, оказавшиеся сплошь женщинами, умудренными большим опытом партийной деятельности и закулисных интриг. Инженеры человеческих душ неверно истолковали мою замкнутость и сразу наделили меня непомерным высокомерием. Истоки его они видели в предшествующей работе и для начала дали понять, что о редакционном прошлом мне следует забыть, как о дурном сне, настойчиво обучаться всему заново. Назидание реализовывается на практике. Вчера я допоздна просидел в кабинете, ломая голову над вроде бы примитивным заданием. Из набора двух десятков фраз следовало составить текст для световой рекламы. Бегущая строка широко практиковалась в городе, и обыватели запросто могли ознакомиться с шедеврами бойцов идеологического фронта. Дня этого нужно было не полениться и обратить взоры вверх, где на крыше высотного дома бежали вдогонку неоновые буквы, складывавшиеся в звонкие лозунги. Незамысловатым содержанием им надлежало укреплять уверенность жителей в завтрашнем дне. Действительность же опережала самое смелое воображение. Сознательности у граждан становилось больше, а прилавки магазинов катастрофически пустели. Я знал причину такого несоответствия, проработав в сельскохозяйственном районе несколько лет.
Рекламная головоломка никак не давалась мне. Я долго перетасовывал слова. Предложил множество вариантов и все же не смог угодить привередливой бабе, заведовавшей отделом. Когда стало ясно, что из меня больше ничего не выжать оригинального, она с таким сожалением посмотрела на меня, что я ощутил себя полным дегенератом. После уверенной работы в газете не смог составить несколько стилистически грамотных предложений. Оказалось, что партийные функционеры писали на другом языке. Очень похожим на родной, а таковым не являвшимся. Выхолощенный язык казённых документов не предусматривал живую мысль и требовал других формулировок. Открытие повергло меня в растерянность. Если так пойдет дальше, то мои мозги высохнут за месяц.
Продолжительное время я, глядя на унылые папки с отчётами, заполнившие шкафы, испытывал тоску по прежней работе в редакции и пытался сохранить связь с газетами, изредка направляя туда скромные по размеру и идеологизированные по содержанию заметки информативного характера. Старшие товарищи пресекли даже такое оскоплённое вольномыслие. Кроме официально существовавшей цензуры ввели и свою, партийную. Перед тем, как направить материалы для публикации в прессе мне следовало предварительно ознакомить с ними секретаря райкома. Неожиданное требование заставило меня прекратить сотрудничество с газетами.
Первый секретарь райкома - крутой администратор, проявившийся в полную силу, когда позже стал лидером горкома партии. Заряженный мощной созидательной энергией, он умел расшевелить людей. Талантливый представитель своего  времени крепким плечом поддерживал устои административно-командной системы. Подобно дубу, выдержавшему всякие бури, однажды рухнул, сражённый прямым попаданием молнии. Акцию политического остракизма, знаменовавшую окончание эпохи тоталитаризма, подготовили бывшие сподвижники, знавшие, о его слабости к крепким спиртным напиткам, и которых он в чём-то ущемил в неуёмном стремлении идти напролом. Пока он не знал о поджидавшем его через несколько лет падении и энергично руководил райкомом.
Символично, что партийные чиновники располагались над советскими, находясь в здании этажом выше. Две власти никак не могли поделить её и путались друг у друга под ногами. Причём первая, как это ни странно, не очень доверяла народным избранникам, которых сама же рекомендовала на политическое поприще. А впрочем, кому она вообще доверяла?! Недремлющее райкомовское око постоянно следило за всеми. Райком регламентировал, контролировал, поучал, вдохновлял, поощрял и наказывал. Функции его были многообразны. Промышленный отдел помогал предприятиям выполнять производственный план. Непонятно, каким образом кабинетные чинуши умудрялись делать это. В конце очередного отчётного периода мрачноватые на вид мужики обычно удовлетворенно похлопывали себя по наметившимся от сидячей работы и сытной пищи брюшкам и простодушно улыбались. Это значило, что заводы и фабрики нашего района вновь не подвели контролёров. Отдел, где работал я, занимался различными глупостями, сводившимися в основном к политической трескотне.
Скука и формализм навсегда поселились на райкомовских этажах. На работу в аппарат приглашали хороших специалистов. Строгая цикличность, в соответствии с которой организовывалась деятельность, превращала людей в роботов, занимающихся бумаготворчеством к очередному заседанию бюро, партийно-хозяйственному активу, отчётно-выборной конференции. Некоторым такой ритм вошёл в плоть и кровь. Со временем чинуши не представляли иного существования и становились партократами высокой пробы. Лучше и быстрее адаптировались к своеобразной обстановке те, кто прошёл комсомольскую выучку. Беспринципность и изворотливость пестовалась в них с молодых лет. Часть работников райкома, как и я, пришла сюда, чтобы получить вожделенные квартиры. Имея сугубо практический интерес, по соображениям партийной этики предпочитали держать язык за зубами.
***
Только три вещи понравилось мне делать за время непродолжительного пребывания в райкомовских стенах. Получать из спецраспределителя колбасу, совершать туристические вылазки с отрядом таких же любителей путешествий по воде и справлять новоселье, явившееся следствием воплощения Великой мечты в реальность. Остальную работу я считал вынужденной рутиной, заполнявшей промежутка между замечательными событиями. Они заслуживают внимания, поэтому я счёл возможным остановиться на каждом в том порядке, в каком они случайно перечислились. Я рассказываю о них без сожаления, как об ушедшем навсегда, потому что полагаю, что историю трудно снова повернуть вспять. Если же в вечно полусонном состоянии опять не заметим Геракла, способного перегородить реку времени и встретим аналогичные явления, то они подскажут нам, что возвратилось прошлое.
Сейчас чуть ли не модно брызгать слюной в сторону коммунистов. Выразиться неуважительно о ещё недавно правящей партии, с которой мирно сожительствовало старшее и среднее поколение, стало геройством. И считаю, огульно хулить всех партийцев подряд просто глупо. Многие ив них действительно имели благие намерения. До тех пор пока мне самому не пришлось пройти коридорами власти, я думал хуже о слугах народа, с важным и деловым видом, шествовавшим по ним. Думал так, потому что многого не знал.
Между тем, они являлись самыми что ни на есть обыкновенными людьми, лишь чуть подпорченными данной им властью. Со своими житейскими радостями и невзгодами. В глазах у них иногда сверкала такие же слезы, как и у всех смертных. Единственная, пожалуй, особенность отличала их от простых обывателей. Все они за редким исключением были актёрами и весьма недурными. В стоящем напротив райкома партии театре выступали профессиональные лицедеи, обученные всем тонкостям ремесла. В райкоме играли любители и играли так талантливо, что профессионалы не годились им и в подмётки. Толпы народа, словно зачарованные искусными монологами, верили им. Каждой или почти каждой фразе, предложенной публике. Актёры столь умело витийствовали, что начинали сами верить той галиматье, которой щедро длились с массами. Некоторые злопыхатели, ежедневно всматриваясь в пустые полки магазинов, принимались, в конце концов, плохо думать о государстве, где человек за честно заработанные деньги не мог обеспечить себя самым необходимым для жизни. Недвусмысленно сжимался кулак. В нём были зажаты бумажонки, разрешающие покупку в очередном месяце килограмма мяса или масла. Стоило посмотреть и послушать самодельных артистов, выступавших на райкомовской сцене, и всё становилось предельно ясным. Даже ребенку представлялось очевидным, что если за стёклами витрин располагалась пугающая пустота вместо продуктов питания, то значит они просто переместились в домашние холодильники, готовые лопнуть от царившего в них безобразного изобилия. Эта славная мысль долго утешала общество. С той же подачи мы распознали в плутоватых продавцах магазинов своих злейших врагов, раздававших еду через черный ход направо и налево. Вина в ажиотажном спросе лежала также и на пенсионерах. В то время как рабочий люд неутомимо созидал развитое социалистическое общество, они выстраивались в немыслимые очереди за молоком, студнем и пачкой стирального порошка. Мы верили и этой идее, глядя на осунувшиеся от постоянных забот о нас лица представителей власти и были искренне благодарны за то, что они пытались навести порядок в торговле. Дефицит, ассортимент которого постоянно расширялся, стали продавать в вечернее время, тем самым, уравняв возможности рядовых граждан.
С обывателями ситуация как будто проясняется. Они согласно купленным билетам располагались перед сценой, где власти разыгрывали комедию, поставленную специально для них. Радовались или негодовали по знаку невидимого режиссёра. Тогда как с другой стороны сцены, за кулисами, номенклатура получала вполне реальные привилегии в виде персональных окладов, дач, машин, апартаментов, пайков и прочего. Да Бог с ними, народ, приученный терпеть, ещё долго совершенствовался бы в этой способности. Тем более что выбранный способ производства не заставлял перенапрягаться на работе. Он и сам умудрялся строить дачки, покупать автомобили, чем и воспитанный жить в скромности довольствовался. Зрелищ к тому же было хоть отбавляй, не хватало лишь телесной пиши ...
Впервые увидев очередь у райкомовской кормушки, куда меня пригласили в соответствии с полученным чиновничьим рангом, использовав для этого разные таинственные ужимки и едва слышный шёпот, как приглашают, наверное, в разбойничью шайку, не будучи уверенным, в надежности подельника, я приятно поразился демократической атмосфере, царившей в ней. Вместе с партократами колбасу мирно делили представители Советской власти, а также, что более всего удивило меня, уборщицы и вахтёры. У колбасно-мясной очереди оказалась широкая социальная база. Это по замыслу организаторов позволяло надеяться, что обиженных не будет, и весть о несправедливости не поразит неподготовленные к ней умы горожан. Я тоже хотел кушать, поэтому занял своё положенное по чину место. Моя совесть при этом загадочно отмолчалась. Видимо, ей тоже захотелось сочной, выполненной по специальному заказу колбасы. В следующий раз я и не вспомнил о ней.
Если кто-нибудь, прочитав эти строки, в святой наивности подумает, что такое зрелище можно было наблюдать только в нашем морально разложившемся райкоме, то он глубоко заблуждается. Смею утверждать, во всех партийных и советских органах происходило то же самое. Чем солиднее висела вывеска у входа в учреждение, тем процедура происходила чаще, а выбор продуктов питания был богаче. В обкомах партии и областных органах Советской власти обжирались настоящими деликатесами, о которых мы могли только мечтать. Любая секретарша по несколько раз в месяц таскала в обеих руках роскошные продукты питания по очень доступной цене. Прекрасная пора продолжалась до тех пор, пока сам народ не сказал - хватит.
Он и в то далёкое время не дремал, однако действовал робко и неумело. Однажды по неизвестной причине не оказалось грузчиков. Я и напарник переносили со склада тяжёлые ящики с продуктами для очередного распределения. Наши действия усмотрел из-за оконной занавеси соседнего дома дотошный пенсионер и, уязвлённый, принялся звонить по телефону во все инстанции. Тут же появился представитель горкома партии и напустился на нас. Мы откровенно послали его подальше, так как знали, что он кормится лучше нас. Провизию выдавали там чаще.
Горкомовская столовая, где вкушал и аппарат райкома, являлась очень приличным заведением, и ни в какое сравнение не шла даже с рестораном, не говоря уже о рабочей столовой. Это считалось естественным. Готовили тут отменно и из высококачественных продуктов. Официанты сноровисто обслуживали нас. Думаю, они про себя искренне ненавидели аппаратчиков. Поскольку кормились из того же корыта, цепко держались за хлебное место. В буфете можно было приобрести если не любую, то самую разнообразную снедь, за обладание ею в ближайшем магазине устроили бы драку. Особенно бесстыдно выглядел богатый набор молочных продуктов. За ними женщины, имеющие малолетних детей, выстраивались в очереди у магазинов спозаранку. Вряд ли они доставались всем желающим.
Я остановился на этих любопытных деталях тогдашнего бытия ещё и с целью спросить у новых коммунистов: не эти ли благодатные времена товарищи желают вернуть?
***
В тот день, когда я приступил к работе в райкоме партии, меня поразила тишина в его коридорах. Они почти полностью обезлюдели. Многие кабинеты были закрыты на замок. Дело происходило летом, и я подумал, что их обитатели ушли в коллективный отпуск. Загадка скоро разрешалась. Оказалось, что тут существует замечательная традиция. Отрешившись от нудных будней, большая часть райкомовских работников отправлялась в путешествие на лодках по таежной реке. Дважды за летний период производился необычный сплав. На каждый уходила примерно неделя. От этой новости во мне всё перевернулось. Я представил, что сам окажусь в числе счастливчиков и испытаю прелести прогулки. Прежде всего, меня манила рыбалка, до которой я оставался великим охотником. Немного смущала законность мероприятия, потому что вылазки проводились в рабочие дни и не сказывались на продолжительности очередного отпуска. Так как они совершались с благословения первого руководителя и возглавлялись секретарем, являвшимся идейным вдохновителем коммунистов района, я отбросил всякие сомнения и стал ожидать очередного похода.
Через два месяца всё повторилось. Начались лихорадочные сборы. Каждый член команды получил задание. От него в немалой степени зависел успех предприятия. Будто из под земли появились палатки, продукты, водка и что занимательнее всего, никто из нас не потратил ни копейки личных средств. Блеск наших глаз выдавал не только радость от предстоящей встречи с природой, а также и то, насколько осточертело всем бумаготворчество. Больше всего мне в кутерьме сборов нравилось, как вела себя секретарь райкома. Женщина, будучи режиссёром и актёром в одном лице, обладала умом и характером сильной личности. В эту пору она молодела лет на десять и напоминала капитана флагмана. Её чёткие указания упорядочивали хаотичную деятельность команды.
Вот мы уже трясемся в автомобилях по разбитым лесовозами таежным дорогам, укомплектованные всем необходимым снаряжением. Сзади нас где-то тащится тяжёлая машина, нагруженная большими плоскодонными лодками. Помощь оказали дисциплинированные военнослужащие местной войсковой части. Они же заберут лодки обратно в конечной точке нашего путешествия. Не буду описывать красоты природы, что сопровождали на всём протяжении сплава. Чтобы ощутить всю прелесть таёжных чудес, нужно их видеть воочию. Остановлюсь только на паре эпизодов, поразивших моё воображение в странствиях с весёлой компанией.
Раннее лето. Речная вода ещё не спала. Она бережно несёт наши лодки вниз по течению. Нещадно палит июньское солнце. От полуденного зноя мы изрядно притомились и настойчиво ищем взглядами место на крутых берегах, где было бы можно устроить привал. За поворотом реки показалась поляна. Буйство разнотравья в непосредственной близости с лесом, одетым в нежную, ещё не успевшую огрубеть зелень, обещает желанный отдых. Мы радостно выгружаемся на берег и в изнеможении опускаемся на мягкий ковёр растительности. Через несколько минут кто-то с испугом обнаруживает на себе клеща. Тут же находит его и другой. Вглядываемся в дотоле приветливую траву и видим, что она, как живая, шевелится от огромного количества страшных паразитов. От такой умопомрачительной картины на головах у нас тоже начинают шевелится волосы. С громкими криками ужаса покидаем негостеприимную лужайку, прыгаем в лодки и быстро отгребаем к середине реки, словно опасаясь, что насекомые будут преследовать нас вплавь. С чувством омерзения и близкой беды люди достают сразу по несколько тварей, успевших впиться в тело.
В другой раз подобно такому же клешу, но в образе человека в нашу компанию внедрился вышестоящий и малознакомый мне партийный бонза. Тех, кто обладал слишком большой властью, я интуитивно опасался. От них, очевидно, исходили флюиды угрозы. Они парализовали меня. Я чувствовал себя скованно. Этот вёл себя, как слон, попавший в посудную лавку. Такого откровенного хамства, в чьей основе лежали вседозволенность и разыгравшийся приступ мании величия, хотя по долгу службы чиновник должен был представлять первого дипломата в городе, я, по правде говоря, не ожидал. Вспоминаю случай на рыбалке. Я только что забросил удочку. Сразу начала клевать рыба. Сзади раздались шаги, а затем знакомый голос, требующий отдать ему мою снасть. Не просьбу, она в данном случае тоже была бы неуместна, и это знает любой сведущий в рыбной ловле человек, а именно требование. Негодуя, молча подчиняюсь. Он распугивает рыбу и, ничего не поймав, уходит. Я, бормоча проклятия, меняю место ловли. Вечером у костра, полностью окунувшись в сладостное восприятие засыпающей природы и ни с чем несравнимых звуков, исходящих от трепещущего среди сухих поленьев огня, слышу в свой адрес колкость от того же субъекта. Ему не нравится моё независимое поведение, и он вполне определённо высказывается, что молчунам нечего делать на идеологической работе в партии. По его разумению следовало безостановочно болтать, как и он сам. Мне хочется напомнить ему о такте, отличающем мужланов от людей учтивых. Поразмыслив, не делаю этого. Зачем наживать могущественного врага. Поудобнее устраиваюсь в толстых ветвях поваленного дерева, так что между мной и землёй остается свободное пространство, куда от костра тянется тепло. Ощущение такое, что лежишь на печке, и закрываю глаза. Слышу, как мой недоброжелатель разочарованно высказывается про парня, умеющего спать в любых условиях. Такое замечание меня устраивает вполне. Я размышляю о том, что человек, не имеющий достаточной внутренней культуры и добравшийся до высокой должности, представляет серьёзную опасность для общества. Привыкший к беспредельной власти, он на определённом этапе деградации своей личности начинает видеть вместо людей кнопки своеобразного пульта, нажатием которых можно исполнить то или иное желание. Индивид перестаёт существовать для него как субъект с собственным мироощущением. Он отказывает ему в этом праве. Нажал кнопку, получил искомый результат. Если нет, то её нужно срочно заменить как неисправный элемент целостной системы. Развивать мысль дальше не хочется, настолько она неприятна.
На каждом привале мы пили водку. Не нужно думать, что в аппарате райкома собрались одни святоши. Вечерний костёр и подкравшаяся из леса тьма создавали особую сближавшую нас обстановку. И тогда мы пели песни. Иногда грустные. Наш волевой командир превращался из властного секретаря райкома в обыкновенную русскую бабу, готовую всплакнуть от неудачно сложившейся личной жизни. Мне было по-человечески её жаль.
Раз, подгулявши на райкомовской вечеринке, кажется, по случаю Восьмого марта, я набрался храбрости и заплетающимся языком произнёс тост с предложением при очередной вылазке на природу заорать с собой всех секретарей райкома, а их, если вы помните, насчитывалось целых три. - И чтобы сами гребли! - смело добавил я в заключение. Следовало видеть, как вытянулась физиономия секретаря, обнажив мелкие хищные зубы, который из второго к тому времени вырос до первого, фактического хозяина района. Я плюхнулся на место и подумал, какой же я дурак, когда напиваюсь. Забыл, что новый первый секретарь может по-другому посмотреть на эти поездки. Виноватой в моём промахе как всегда осталась недоброкачественная водка.
***
Не знаю, кто из нас совершил большую ошибку. Райком ли партии, когда пригласил меня к себе на работу, или я, согласившись на неё. Просчёт явно был обоюдным. И не умел пользоваться властью, потому что никогда не обладал ею. Признаться, и не стремился к ней. Обретался в иллюзорном мире, дистанцировавшись на приличное расстояние от реального. Власть меж тем цементировала общество. Команда с самого верха доходила до нижних этажей, пользуясь сложным передаточным механизмом, где каждый чиновник в той или иной мере исполнял властные функции. Использовать метод убеждения в системе отношений, построенных на ложных принципах, являлось малоперспективным занятием. Доводов, способных поколебать сознание людей, уставших от бесконечной демагогии, с каждым днём становилось всё меньше. Работать приходилось с секретарями партийных организаций, хорошо умевшими изощряться в пустом красноречии, и если они не хотели что-нибудь исполнять, то могли отговориться в два счёта, выложив целую кучу серьёзных на первый взгляд причин. На принуждение они реагировали плохо и чаще всего просто матерились в телефонную трубку и бросали её. К оскорблениям я никак не мог привыкнуть и болезненно их переносил.
Честнее было бы написать заявление на увольнение и достойно покинуть непристойное заведение. В таком случае мне однозначно до старости пришлось бы жить под одной крышей со своими родителями, распрощавшись с великой мечтой. Искушенные партийные чиновники, от которых всецело зависело решение моей жилищной проблемы, наблюдали, сколь тяжело проходит период моей адаптации к необычным условиям и, предвидя, что я могу просто сломаться, оказывается, не дремали. Они заранее назвали мне строящийся дом, где предполагалось выделить квартиру. Умный и ловкий ход на определённое время укрепил мою стойкость.
Дом строился небольшой организацией для своих работников, и я понимал, как только получу ордер на квартиру, то чья-то очередь на неё неизбежно отодвинется. Наверняка не на один год. Другого выхода у меня просто не имелось. Райком ничего не строил, и все его обитатели получили жильё таким образом. Подобное положение с распределением квартир существовало всегда. Раз по воле судьбы приходилось жить с волками, то следовало и по-волчьи выть. Такими незатейливыми аргументами я убаюкивал свою совесть. Когда мне впервые удалось осмотреть изнутри будущее жильё, она окончательно успокоилась. Квартира по провинциальным меркам была достаточно просторной, слеплена же, как и весь дом кое-как. Панельные стены и бетонный пол, застланный грубым линолеумом, обещали летом жару, а зимой холод. Предположение скоро оправдалось. Особенно невыносимые условия для обитания в ней складывались в холодный период. Столбик термометра в квартире в морозные дни опускался ниже десяти градусов тепла, и у меня зуб на зуб не попадал. Не спасала ни теплая одежда, ни шерстяные одеяла. Приходилось отсиживаться в доме моих родителей. Виной тому стала ещё и допотопная система центрального отопления, смонтированная скорее в южном варианте. Она не отвечала ни по каким параметрам суровым климатическим условием. Радиаторы водяного отопление только теплились. Позднее я обошёл все инстанции. Начальники соглашались со мной. Да, нужно изменить направление циркуляции воды, повысить температуру нагрева носителя, поставить дополнительные радиаторы. Никто не ударил палей о палец пока я там жил. Другие жильцы дома испытывали те же неудобства, а беспокойства по непонятной для меня причине не проявляли. Такое отношение к собственному неустроенному быту беспредельно поражало меня.
Определённое удовлетворение от полученной квартиры я испытал, но не в полной мере. Она представлялась мне бетонным казематом. Упрощённая до предела планировка ещё больше подчёркивала это и давила на психику. Даже однокомнатная квартира, полученная много лет назад моим отцом, выглядела куда привлекательнее. Великая мечта рисовалась мне в другом обличии. Пусть меньшей площади, однако, комфортабельнее. Коллеги по работе наблюдали за мной и удивлялись, что после такого щедрого подарка дурное настроение не покидало меня. Они заподозрили непомерный аппетит и разыгравшиеся амбиции. Это, впрочем, мало беспокоило меня. Я представлял собой в той специфической среде инородное тело. Мои взгляды не нивелировались ложными стандартами. Я хотел, несмотря ни на что, остаться самим собой.
В память врезалось новоселье. Мы основательно готовились к нему. Не хотелось ударить в грязь лицом перед сотрудниками отдела, которых я пригласил на него, и друзьями. Такое событие происходит исключительно редко. Тем более оно было долгожданным и очень желанным. Большой стол ломился от яств. Водки и вина - хоть залейся. Райкомовские пили не меньше редакционных. В отличие от тех они знали место и время, а также норму, чем сильно выигрывали. Каждый партиец имел свой ограничитель, тем не менее, спиртное убывало подозрительно быстро. Оживлённее становились голоса за столом, вычурнее и игривее тосты. Дошло дело и до песен. Мне показалось, что программа раскручивается в искусственно ускоренном темпе. Люди как-то чересчур быстро упились. Первым, у кого отказали тормоза, стал мой отец. Он никак не мог вписаться в чужой коллектив и чувствовал себя словно не в своей тарелке. Молодым эрудированным партократам в свою очередь показались скучными житейские рассуждения родителя. В конце концов, он выпал из общего внимания и ощутил одиночество. Ему стало обидно, так как заводилой в компаниях обычно был он. Отец нашёл меня в кухне, где для гостей готовилась очередная партия пельменей. Его достаточно громко прозвучавший вопрос о том, скоро ли они нажрутся и уйдут, застал меня врасплох, и я не успел зажать ему рот. Он сделал это сам, когда я шепнул, что в сортире, примыкавшем к кухне, в этот момент испражнялся секретарь райкома. Запоздалая реакция отца ничего не меняла. Слово - не воробей, вылетит - не поймаешь. Это лишний раз продемонстрировало, как неудачно спланирована квартира. Умная женщина не подала виду, что слышала гадость. Тем не менее, сценарий новоселья стал раскручиваться ещё энергичнее.
Скоро гости начали собираться домой. Под занавес мероприятия мой друг, солидный мужчина, обремененный большим семейством, неожиданно ни с того, ни с сего ухватил за грудь мою гостью и стал ожесточенно мять её. Женщина едва вырвалась и в числе первых покинула вертеп разврата. Я попенял ему на то, что большая грудь вовсе не является основанием для того, чтобы совершать хулиганские действия в моём жилище. На это он промычал мне маловразумительное оправдание. Я поправил съехавшие с его носа очки и выпроводил вон. Мерзавец, как выяснялось потом, не успокоился и стал звонить по телефону другой сотруднице, набиваясь в любовники. Я долго не мог простить ему вытворенных пакостей.





Гл.IX. Из партократа в миллионеры, или рекомендация как стать безработным.

Вагон мерно постукивает колёсами на стыках рельсов. Поезд то набирает скорость, то замедляет ход. За окнами непроглядная предрассветная темень. Сколько я ни всматриваюсь в неё, ничего кроме отражения в стекле купейных аксессуаров, раскачивающих я в такт движения поезда, не вижу. А там, должно быть, проплывают знакомые с детства места. Смутная тревога охватывает меня. Не обычное волнение, которое естественно проходит, когда возвращаешься в родной город после долгой разлуки с ним, а беспокойство, связанное с ожиданием непредсказуемых и печальных обстоятельств.
Поезд медленно втягивается на станцию. В свете перронных огней вижу одиноко стоящую мать. В это почти ночное время её одиночество настораживает меня, заставляет сильнее, толчками биться сердце в предчувствии недоброго. Всегда, возвращаясь из дальних поездок, я видел их вместе. Двух самых дорогих людей. Отца, жадно затягивавшегося папиросой в нетерпеливом ожидании сына, и мать.
Сейчас она пугающе одна. Тревожно вглядываюсь в милое знакомое до мельчайших чёрточек лицо, радостное и странно отчуждённое одновременно. Веки припухли и покраснели. Мы никогда не проявляли бурных чувств на людях при встрече. Поэтому сразу с замиранием души я обрушиваю на неё вопрос. Что случилось? Ответ оказался для меня, неподготовленного к такому удару, чрезмерно тяжёлым. Ночью отца после приступа увезли в клинику и сделали сложную операцию. Предчувствие не обмануло меня.
Отец долго оправляется после перенесённой операции. До того ни разу не болевший серьёзно и старательно избегавший врачей, он становится больничным завсегдатаем. Подолгу лечится там, и природный оптимизм постепенно покидает его. Ему не суждено было вернуться к нормальному, немного беспечному образу жизни. Новая ещё более страшная болезнь настигает его. Она неизлечима. Растёт горка лекарств на тумбочке перед его постелью. Мы с матерью выбиваемся из сил в поисках самых дефицитных. Такими, как назло, являются многие из тех, какие указывают в рецептах врачи. Они аккуратно выписывают их названия на бумажных квадратиках, не представляя, как в условиях тотального дефицита мы сможем достать лечебные средства. На «чёрном» рынке они стоят бешенных денег. Всё же иногда, унижаясь до предела, мы, бедные просители, достаём медикаменты, чтобы продлить жизнь родного человека. Она, несмотря на наши старания, по-предательски незаметно покидает совсем недавно живое энергичное тело. Постепенно отец теряет способность самостоятельно передвигаться, а затем и перестает вставать с постели. Уныние и стойкий запах лекарств  поселяются в квартире, кажется, навсегда.
Война через многие годы дотянулась до отца. Голодное существование и тяжёлый физический труд в детские годы не дали до конца сформироваться организму, вырвали что-то ценное из его основ, и теперь по истечении времени лихолетье властно напомнило о себе. Молодой и здоровый отец был нужен всем. Немощный - только родным. Советское государство выжало из него все жизненные соки и оставило один на один с недугом, не проявляя к постепенно умирающему законопослушному патриоту никакого интереса. Оно, полностью морально разложившееся, цинично предоставило больному ветерану инвалидную коляску... через неделю после его смерти. В какой стране ещё существует такое издевательство над людьми пусть в тылу, но защищавшими Отечество от фашизма? Знаю, что отношение ко многим из тех, кто воевал, оказалось ничуть не лучше. Воистину тут страшно жить, ещё страшнее умирать.
Мы смиренно приспосабливались к трудным условиям нахождения в доме лежачего больного. Все тяготы ухода  за ним приняла на себя моя бедная мать, сама только что перенесшая серьёзную операцию. Отец, видя её мучения и не в силах помочь, только молча плакал. Чтобы немного облегчить транспортировку больного до той же ванны, я принимаюсь конструировать. Проделываю к обычному стулу колёса. Грустное и бесплодное занятие. В течение двух лет отца приходится переносить до неё на руках. Об этот скорбный труд разбивалась пропагандистская болтовня, на все лады славившая заботливую державу. Тысячи тысяч простых советских граждан так же домучивали свои последние дни. Общество не предусматривало того, что на склоне лет человек может серьёзно заболеть, впасть в беспомощное состояние и всю заботу о нём взваливало на семью. Есть там физические возможности для полноценного обслуживания больного или нет, это его никак не волновало. Пока он был полон сил, государство регламентировало каждый шаг, потом по достижении преклонных лет оно самоустранялось, забывая о предназначении не только принуждать, а также проявлять милосердие.
Молодой коновал из машины скорой помощи, облачённый в белый халат врача, напускается на мою мать за то, что она никак не может поверить в приближающуюся кончину мужа. Вызывающим тоном, где нет и намека на сочувствие, он в очередной раз вдалбливает ей, что больной находится в коме, доживает последние часы и поэтому медиков нет смысла беспокоить вызовами. Я осаживаю наглеца требованием вести себя подобающим обстановке образом. Хорошо ещё, отец пребывающий в бессознательном состоянии, не слышат перепалки. В последние часы его жизни казённые люди не проявляют почтения к приближающейся смерти. Без веры и твердых нравственных устоев они страшнее лесного зверя.
Отец тихо отходит, наверное, действительно в лучший мир. Кто сталкивался только единожды с погребальным обрядом по-советски, знает сколь тяжка эта печальная церемония. Бутылки, бутылки и ещё раз бутылки со спиртным переходят в руки бессовестных кладбищенских работников за то, чтобы иметь возможность выбрать место для последнего пристанища, вырыть могилу, установить на ней достойный памятник. Мы продаем садовый домик, тратим скудные сбережения на ритуальные услуги. Государство в свою очередь лихорадочно торопится обесценить стариковские сбережения. Господи! Когда же ты всемилостиво обратишь взоры на своё заблудшее и несчастное стадо?!
***
Я решил быстро и крупно разбогатеть. Чем я хуже американского сноба, лелеющего такую мечту. Рыночные реформы способствовали формированию желания. Поскольку это получалось у других, среди них отличались и мои бывшие товарищи по университету, не выделявшиеся в своё время ни прилежанием, ни умственными способностями, мне представилось, что сколотить приличную сумму денег будет не так и сложно. А в дальнейшем открыть собственное дело. Из университетского курса политической экономии капитализма я запомнил, что для успеха предприятия необходим, пусть небольшой для начала первоначальный капитал, потом он, помноженный на мои усилия, будет расти подобно снежному кому. Следовало заработать эти деньги. Сомнения не долго мучили меня, и я стал акционером одной небольшой фирмы.
Что из этого получилось лучше всего расскажут письма моему другу, копии их случайно сохранились, и шутливые деловые бумаги, составленные под впечатлением пережитого. Хочу подчеркнуть, что вовсе не преследую цели обидеть кого-нибудь из моих бывших коллег и в меру способностей постарался сделать их мало узнаваемыми, убрав из текста имена, фамилии и прочие отличительные черты. Кроме того, тут нет ни грамма лжи, а это в наше непутевое время много значит. Вернёмся к письмам. Я расположил их в хронологическом порядке и, чтобы не отвлекать внимание читателя на мелочи, лишил некоторых формальных признаков, свойственных эпистолярному стилю. Я выбрал только некоторые, по моему мнению, наиболее содержательные, исключив из них многое, не касающееся осуществлению задуманного.

20.01.91

Дорогой Друг, из моего предыдущего послания ты знаешь, что я устроился на работу в фирму. Не обвиняй меня в пошлом меркантилизме. Сейчас в стране очередное поветрие. Из бедных многие мечтают стать богатыми. Так что не один я оказался подвержен болезни. Я тоже хочу попытать счастье. Лишними деньги никогда не бывают. Кроме того, я полон энергии, экономившейся годами на бюрократической работе. Хочу растратить её с пользой для дела и для себя. После оправданий, которые ты вынудил меня сделать упрёками, я опишу людей, с которыми меня свела судьба. Они преинтересные.
Директором фирмы является бывший комсомольский вожак. Я не очень расположен к этой категории людей по причине их профессиональной изворотливости и беспринципности. Эти доведённые до совершенства качества часто остаются в них на всю жизнь и переносятся на отношение к окружающим людям. Так что не знаешь, дурят ли тебя в очередной раз или говорят откровенно. Хочется верить, что и среди них встречаются исключения. Мне кажется, директор попадает в это число. Об этом говорят его непрезентабельная внешность и рабочие руки. Он имеет большой круг знакомых по прежней работе и умеет разговаривать с крупными шишками, чему мне следует у него учиться и учиться. Думаю, фирме всё это пригодится. Одевается он тоже без претензий. Представь, несколько раз я видел его в нашем здании, где располагается много солидных контор, в самой обыкновенной телогрейке, какую постеснялся бы одеть бродяга. Ты знаешь, я не дурак, и сразу раскусил трюк, придуманный для того, чтобы раздобыть ещё один кредит. Его замызганный вид вызывал сострадание. На месте начальника Главка я дал бы ему ещё денег. Правда, руководитель имеет собственный недавно купленный автомобиль. На нём он ездит на работу. Этот факт несколько смазывает впечатление от его нищенского существования.
Целыми днями я занят живой работой. Она резко отличается от прежней никому не нужной писанины, и это меня бодрит, хотя приходится здорово напрягаться. Директор, как заведённый, носится по этажам нашего здания. Просиживает часами в приемных и кабинетах больших начальников. Он чувствует себя, по его словам, как рыба в воде. Голова его полна всевозможных идей, пока, правда, плохо реализующихся на практике и не приносящих больших доходов фирме. Немного настораживает, что он готов ухватиться за любое дело. Главной идеи пока нет. Думаю, это болезнь роста, и она со временем пройдёт. Он настолько справедлив и демократичен, что установил мне и себе одинаковые оклады. У нас сложилось взаимопонимание, чему я искренне рад.
Увы, любезный друг, не со всеми членами маленького коллектива удалось наладить добрые отношения. Как приятно было бы работать в чисто мужском коллективе, ему обычно не свойственны сплетни, мелкие интриги. Личным несчастьем считаю совместную работу с главным бухгалтером. Это известный на Руси тип женщины, в народе называемый «Бой-баба». Она гораздо моложе меня. Выделяется среди других могучим телосложением и плохим воспитанием. Вздорный и вместе с тем крутой характер делает её очень неприятным в общении человеком и представь незадачу, наши отношения сразу не заладились. Причиной тому вижу слухи, запущенные недоброжелателями о том, что я, зная необузданный нрав женщины, возражал против её приёма в состав акционеров. Теперь она, нисколько не сомневаясь в своей правоте, мелкими придирками и хамским тоном вымещает на мне обиду. Несмотря на то, что и директор по тем же соображениям не сразу решился принять её на работу, она с ним прекрасно ладит. Это ли не образчик двуличия?! Странно мне, что один человек, испытывающий неприязнь к другому, переносит её на рабочие отношения. Директор пока делает вид, что ничего не замечает. Позиция, которая не красит его. Однако, я буду только рад, если она, не имеющая навыков работы бухгалтером,  справится с обязанностями, а не пустит фирму по ветру.
Похвастаться пока большими заработками не могу. Деньги примерно такие, как и на прежнем месте работы. Я согласен с директором, что на полученный доход фирма должна развиваться. Какой смысл он вкладывает в слова, не знаю, может быть, совсем другой, чем я. Немного завидую другим аналогичным структурам, успевшим развернуться. Надеюсь, у нас ещё все впереди.

2.10.91г.

Дорогой Друг! Рад сообщить, что дела у меня идут неплохо, хотя мои финансовые возможности оставляют желать лучшего. Рассчитываю, что когда фирма займется коммерцией, мой тощий кошелёк примет другую форму.
Отношения с бухгалтером постепенно налаживаются. Я не знаю, долго ли продлится перемирие. Как старшему по возрасту человеку не хочется зависеть от глупых выходок девчонки. Замечание директора, что она обладает необычным характером и поэтому ко всему, что она вытворяет, следует относиться спокойно, я воспринимаю как неудачную шутку. Все мы имеем различный темперамент, однако обязаны держать себя в рамках приличия. Его и самого порой трясёт от дерзости компаньонки, но удаётся сдерживаться. Зачем он сам себе придумал такое испытание, приняв её на работу, не могу понять.
Друг мой!
Если бы ты слышал смех этого милого создания, ты бы понял, что внешние признаки женского пола ещё не говорят, что перед тобой находится женщина. Её, без преувеличения, дикий хохот слышен на сопредельных этажах здания. А какие смачные выражения отпускает эта особа! Её оригинальное объяснение своего поведения тем, что вот такое она г..., меня мало устраивает, и я стараюсь держаться от неё подальше и, если бы не постоянная потребность по работе в её услугах, вообще бы не разговаривал.
Фирма напряженно трудится, и у нас есть определённые успехи.
К сожалению, вокруг оказалось множество завистников. Им почему-то кажется, что мы получаем чересчур большие доходы. Поэтому, чтобы выполнить пустяковую работу с использованием труда государственных служащих, помимо официальной оплаты организациям приходится делать личные подарки. Иначе на наши просьбы не реагируют, волокитят исполнение заказов и чинят другие разнообразные препятствия. Плата за аренду помещений, телефонов непомерно велика, а кабинеты, занимаемые нами, исключительно малы. Даже из них государственные чиновники под любым предлогом пытаются нас изгнать. Добавь к этому грабительские налоги. И всё же, несмотря на массу несправедливостей, мы пытаемся выжить во многом благодаря активности нашего администратора. Фирма без сомнения держится на его энергии. От бесконечных хлопот он так сильно исхудал, что на сером лице торчит один нос, остальное съёжилось и запало. А как он курит! Его лёгкие по утрам разрывает страшный кашель. При этом глаза вылазят из орбит, как у рыбы, поднятой с морских глубин. Блуждающий взор и несвязные фразы, которые он бормочет, разговаривая нередко с собой, беспокоят меня. Когда какая-нибудь писанина долго не даётся, директор бьет себя кулаком по голове и громогласно требует, чтобы она начала думать. В такие минуты мне становится за него по-настоящему страшно. Как бы она совсем не отказалась выполнять свои функции.

27.02.92г.

Мой Друг! Хочу сразу отвести от себя твои подозрения. Ты знаешь меня не первый год и давно сделал, наверно, вывод, что по натуре я человек мягкий и впечатлительный. Обострять с кем-то отношения не в моих правилах, поскольку я же потом и пострадаю от последствий. В любых условиях я только защищаюсь. На моё счастье, бухгалтер стал больше уделять внимания работе, чем сутяжничеству. Она до такой степени запугана налоговыми инспекторами, что панически боится нарушить хотя бы букву многочисленных инструкций. Скорее не выплатит нам зарплату, чем опоздает с перечислением налогов в казну. В таком же напряжении она держит и директора. Честное слово, она была бы прекрасным налоговым инспектором.
Наш руководитель блеснул ещё одной гранью души, что объясняется крепкой комсомольской закваской. Пригрел под крылом нескольких партократов, разбежавшихся кто куда после известных событий. И сейчас я имею возможность освежить в памяти подзабытые ухватки великих актёров. Они, похоже, не собираются их изживать вместе с изменившимися условиями жизни. То же мягкое, ласковое отношение к человеку, от кого они хотят что-нибудь получить, и резкая перемена в настроение, когда их просят о каком-то одолжении.
Коммерция потихоньку приобретает значимость в фирме. Ввиду ограниченности оборотных средств о серьёзных торговых операциях говорить не приходится, а что они собой представляют, я описываю тебе в шутливом деловом документе, тем не менее, отражающим во многом истинное положение дел.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА
Уважаемый господин директор!
После долгих колебаний и проведённой бессонной ночи вынужден
довести до Вашего сведения (о чём надеюсь не пожалеть) информацию о недостойном поведении коммерческого директора. Вкратце изложу суть возникшего между нами недоразумения. Вчера, то есть 25.02.92г., я пригласил господина Хрякова на деловую встречу по коммерческим вопросам. В беседе с ним вы приняли такое живое участие, что оттеснили меня вообще неизвестно на какой  план, и мне удавалось вставлять между Вашими рассуждениями только междометия.
Без лести отмечу, Вы провели с указанным господином очень удачный разговор и так много говорили, что он совершенно обалдел от потока разнообразных сведений, которые Вы на него обрушили и уже готов был купить у нас несколько фотоаппаратов марки "Поллароид", хотя осмелюсь напомнить, что продать ему мы собирались водоочистные системы.
В то время, когда Вы так ловко обрабатывали вышеназванного господина то, к сожалению, сидели спиной к коммерческому директору и много потеряли. Потому что он в тоже самое время развлекался от всей души и не давал мне возможности сосредоточиться на теме Вашей беседы. Как только я в очередной раз ухватывался за нить разговора, этот негодник поднимал над головой клочок бумаги, на котором крупными буквами было выведено: "Не спать!". Что явилось поводом к такому грубому требованию, не знаю. Я не спал и тому есть незаинтересованные свидетели. В моих глазах могла быть лёгкая поволока, вызванная Вашим словоизвержением. Её-то и мог принять недогадливый коммерсант за желание заснуть, хотя я был ближе к обморочному состоянию. Всё это полбеды, однако, мне кажется, и господин Хряков перестал ориентироваться в существе затронутой Вами проблемы, так как обратил внимание на пассы Вашего заместителя и отнёс их на свой счёт. Поэтому он постарался побыстрее свернуть беседу и покинуть необычную фирму. Только по этой причине многообещавшая сделка сорвалась.
На основании вышеуказанного прошу примерно наказать Вашего заместителя в назидание другим бездельникам фирмы.




 9.06.93г.

Дорогой мой! Разгул демократии в вашем городе, думаю, ничуть не меньший. Не хочется марать святое понятие, но относительный право - и просто порядок пропали вместе с объявленной свободой. Конечно, демократия ничего общего не имеет с анархией, царящей у нас повсеместно. В моём понимании демократия - такое состояние общества, когда любой законопослушный гражданин, защищен  государством до такой степени, что ощущает себя полностью свободным в пределах своих прав, которые он также хорошо знает, как и обязанности.
Россия точно сошла с ума. Откуда вдруг взялись эти типы со зверскими физиономиями? Они заполонили улицы и ведут себя вызывающе или агрессивно. Такое впечатление, что в стране царит полное безвластие. Кошмарные преступления, совершающиеся едва ли не ежедневно, заставляют видеть в каждом прохожем потенциального насильника. Ещё не успели получить дивиденды от реформ, как обзавелись полным набором болячек.
В своей работе ты, к счастью, не сталкиваешься с рэкетом. Премерзкая это штука. Одно дело - смотреть на экране детективный сюжет, другое - на собственной шкуре испытывать неприятные ощущения от встречи с вымогателями. Коммерция требует надежной охраны, на неё у нас нет денег. Не волнуйся, со мной ничего не случалось. Тем не менее, попытки прижать фирму имели место.
Если бы молодчики были осведомлены о нашем финансовом положении, я думаю, они не стали бы попусту тратить время. Даже тот факт, что мы в состояние оплачивать содержание в детском саду детей только директора, а остальные сотрудники фирмы должны сами изыскивать средства, привёл бы вымогателей в уныние. А они, не разобравшись в ситуации, пристают с конкретными предложениями взять нас под свою опеку. И самое неприятное, что остаётся после их посещения, не знаешь, какой выходка от них дальше ожидать. Более всего ожидание пагубно действует на нервы. Я, хотя к коммерции прямого отношения не имею, запасся на всякий случай добрым булыжником, который держу в рабочем столе.
Не думай, что нас преследуют только гангстеры. Государственные чиновники действуют порой ещё хлеще. Несколько раз мы получали письменные предупреждения о выселении из занимаемых помещений, даже исправно внося арендную плату. Тут замешаны неприязненные отношения директора фирмы с арендодателем, но мне кажется, что речь идёт о более изощрённой форме вымогательства. Похоже, придётся подыскивать другой офис.

1.11.93г.

Голубчик! У меня сегодня, не знаю даже причины, хорошее настроение. Поэтому вместо обычных посланий, насыщенных нытьём, хочу сделать тебе сюрприз. Поднять и тебе настроение, если оно отсутствует. В моём сочинении всё гиперболизировано. Всё же дух, который витает в нашей убогой фирме, ты должен ощутить. Итак, читай!


ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

Уважаемый господин директор!
На Ваш резонный вопрос о моём сегодняшнем опоздании на службу вынужден сообщить, что оно обусловлено серьёзным обстоятельством.
Объясню в чем дело. Выйдя из дома, я был уверен, что прибуду на работу вовремя, но неожиданно почувствовал головокружение и приступ тошноты. В последнее время из-за хронического недоедания такие пароксизмы преследуют меня постоянно. С сожалением вынужден констатировать ухудшение своего здоровья. За истекшие двое суток моя прямая кишка не вытолкнула ни одного отработанного кусочка. Прискорбно, но так же как Ваши дети годами не видят экзотически фруктов, я рассматриваю колбасу не на своем столе, а лишь в витринах магазинов. Поэтому в свою очередь хочу загадать Вам загадку. Кто довёл фирму до такого позорного состояния? Уверен, если Вы даже очень сильно будете напрягать мозговые извилины, не сможете найти простого ответа.
Тогда как Вы страдаете переполнением желудка и выделяете газы, сопровождая их немузыкальными звуками, в унисон с такими же, но иностранного происхождения, уписывая в ресторанах икру и другие деликатесы, мы, сотрудники фирмы, забыли вкус обыкновенной ржавой селёдки. Вместо того чтобы питаться как все нормальные люди, мы стараемся подавить ощущение голода, мотаясь по центральной улице города взад и вперёд. Нас шатает от голода. Вы, наверно, и сами не раз замечали нас на городских тротуарах из окна личного автомобиля, немного пошатывающихся даже от лёгких порывов ветра.
Обращаю Ваше внимание, что сотрудники фирмы, влача жалкое существование, буквально взбесились. Я стал графоманом, потому что в процессе творчества забываю о мучительных позывах. Коммерческий директор часами простаивает на автобусных остановках, чтобы незаметно поднять оброненные кем-нибудь абонементы, затем перепродать втридорога и прилично пообедать. Заместитель по транспорту за рулём нашего микроавтобуса звереет и превращается в человека-торпеду. У пассажиров возникает единственное желание свалиться с закрытыми глазами в проход между сидениями, чтобы не видеть до какой бешеной скорости разгоняется машина. В кабинете, где обосновалась женская половина фирмы, с утра до вечера идут разговоры о собаках, специально заведенных для последующего забоя на мясо. Предупреждаю, с первыми морозами ничего не подозревающих животных казнят. Однако я немного отвлёкся.
В этот раз я все же справился с приступом и только потому, что увидел стаю голубей, которые клевали рассыпанное чьей-то доброй рукой пшено. Краснея от стыда, признаюсь, что я согнал паршивых птиц и сам принялся собирать крупу. Так как крупы было много, опоздал на работу. В одиннадцать часов пополудни меня посетила интересная мысль. Человечество неверно оценило потуги гениального К. Маркса. Он, похоже, призывал пролетариев всех стран объединяться не для того, чтобы бороться вообще с капитализмом, а лишь с такими незадачливыми предпринимателями, как Вы.

























P.S. Заявление с просьбой об увольнении прилагается

Директору Тюменского
Политехнического колледжа
А.Н. Платонову



Заявление

Прошу в связи с ухудшением состояния здоровья и тем, что я проработал в системе народного образования более 10 лет, предоставить мне отпуск без содержания сроком на 1 год, с 8 января 2007 года.



Преподаватель
Карманов Ю.Е.