Акуна матата, маиш!

Когда меня спрашивают, кого я больше люблю -  маму или папу, я молчу. Не  просто молчу, глупо улыбаясь и вертя головой, а молчу с самым серьёзным видом.  Ведь  вопрос-то на самом деле тоже серьёзный, и ляпать, не подумавши, что попало, лишь бы взрослые отцепились, я не могу себе позволить. Скажешь: «Маму!» - и папа обидится. Скажешь, что папу - и вообще неловкая ситуация  выходит. Мама обнимет и, заглядывая в глаза, станет повторять: « А маму? Маму любишь?».  Как же  взрослые не понимают, что нельзя задавать такой провокационный вопрос:  я же своим однозначным ответом могу внести разлад в семью, и потому я молчу.  Хотя правильный ответ я знаю, и раньше уже отвечал на этот вопрос. Правильно отвечал.  Но мне только два года, и взрослые меня ещё плохо понимают.  А ведь я так  отчётливо говорил: «Ло-ти-те-тя!», но они смеялись: «Лепечет что-то!».   Потому я отхожу в сторонку и шёпотом повторяю: ”Родителей”, и уж когда я решу, что моё произношение будет достаточно разборчивым для взрослого уха, я их огорошу. Пусть не думают, что раз человек маленький, так обязательно глупый несмышленыш.  Я уже при рождении знал такое, над чем бьются целые институты. Я так спешил поделиться своим знанием, меня так распирали эмоции, что, едва набрав воздуха в лёгкие, я закричал: “Эврика!”.  Но меня слушать никто не стал, отдали маме, а та дала мне грудь.  И поскольку законспектировать я ничего не мог, то через неделю в памяти остались только какие-то отрывочные сведения о моём знании.   А потом я и их забыл. Но ощущение того, что, пусть и недолгое время, я был умнейшим человеком не Земле, осталось.

А сегодня у меня – день рождения.  Мне исполнилось два года. Вообще-то день рождения у меня был вчера, но вчера был мой день рождения для моих родителей. Пришли бабушка с дедушкой, взрослые дяди и тёти, которых я плохо знал или не знал вообще. Задавали дежурные вопросы про маму-папу и “сколько мне годиков”. Я неумело показывал два пальчика, и они радостно хлопали в ладоши.  Какой-то дядя в телевизоре сказал “акуна матата”, и я, на свою беду, повторил эти слова, отчётливо и без запинки, чем привёл в неописуемый восторг всех окружающих. Видимо, чередование гласных и не столь сложных согласных букв не стало  непреодолимым барьером для моего языка. Мама объяснила мне, что в переводе фраза означает “всё будет хорошо”, и за вечер на бис мне пришлось повторить её раз сорок.

Потом гости сидели за столом, выпивали и говорили про меня ( про меня -  недолго, минут пятнадцать). Дальше тосты пошли за моих родителей и родителей моих родителей (вот почему я сказал выше, что вчера был мой день рождения для моих родителей).  Дядя Дима, папин брат, пришёл со своими сыновьями, Артёмом и Андреем.  Они старше меня, но мне с ними интересно. Мы немного попрыгали- побегали, пока моя майка не стала мокрой, а потом меня покинуло праздничное настроение. Днём мне не дали поспать, и я раскапризничался (как видите, не беспричинно), для пущей убедительности разбил кружку, обмазался соплями и, когда мама положила меня в кровать, с улыбкой заснул. Как гости разошлись, я не слышал, ведь мне снился детский парк, в который папа обещал меня сводить завтра.

Итак, сегодня воскресенье, и у меня день рождения для меня. Сами понимаете, спать в такой день допоздна я не мог, поэтому встал в шесть часов утра. Родителей вставать пришлось уговаривать. Я особо не настаивал, разобрал вчерашние подарки, поиграл с машинками, но спустя два часа решил, что им пора и меру знать.  Я зашёл в их спальню и твёрдо сказал:

- Сё! Дём! ( Всё! Идём! )- что означало: “Уважаемые родители! Пора бы вам приступить к выполнению данного мне вчера обещания (иногда в скобках я буду писать понятный взрослым перевод моих слов).

Папины действия намекнули мне, что мой сегодняшний день рождения может закончиться,  так и не начавшись. Он перевернулся с боку на бок со словами:

- Воскресенье… имей ты совесть…ещё пару часиков…три диска из видеопроката…и никуда из дома…- затем натянул одеяло до подбородка и замер, в надежде, что я войду в его положение.

Но мама сняла груз с моей души и снова наполнила её ожиданиями.

- Папа! Ты же обещал!- сказала она, и папа открыл глаза.
- Какой ты большой у меня!- папа зевнул.- Спатьки не хочешь?
- Неть (нет)…- я был категоричен.
- На нет и шансов нет, - папа отбросил одеяло и спустил ноги с кровати. Я даже устыдился своим давешним мыслям, ведь папа - настоящий мужчина, раз дал слово, то сдержит обещание. Даже обещание, данное ребёнку.
- Дём ням-ням (идём кушать),- я взял его за руку, и мы пошлёпали на кухню, по ходу движения собирая со стульев свою одежду.
-Сын! У тебя такие же широкие плечи, как у папы!- мама умилялась, глядя, как я, маленький человек в пижаме, веду за руку свою взрослую копию в трусах.

“Утром  надо хорошо покушать, чтоб были силы до обеда ноги тягать”.  Этому папиному правилу я старался следовать неукоснительно.  Пару раз я его нарушил, и тогда сил прийти с прогулки домой у меня не хватало, и я с рёвом просился к маме на руки. С рёвом потому, что было обидно за собственную глупость.  Ведь папа меня предупреждал.

Неспешное чаепитие, умывание, мультики по телевизору не нарушили моих планов, и ближе к полудню я выбежал из подъезда, подпрыгивая на каждом шагу.

-Мне бы так скакать, я бы никогда жиром не зарос,- папа вслед за мной спрыгнул с предпоследней ступеньки лестницы и, развернувшись, протянул руку маме.- Сударыня, извольте спрыгнуть и вы, дабы поддержать в форме вашу пока ещё стройную фигуру.
-Не дождёшься. Да и кто это на каблуках прыгает? Ты явно хочешь, чтоб я ноги поломала и месяца три проходила в гипсе. А ещё лучше, чтоб шею свернула, и ты привел бы в дом какую-нибудь прохвостку.

Мама, конечно же, шутила. Она точно знала, что вынести нас с папой никакая прохвостка не смогла бы.  Незаменимые люди есть, я в этом не сомневался.

-Что за мысли в такой солнечный день, мадам? Малыш, нам нужна другая мама?
-Неть (нет)! - не задумываясь, ответил я.- Холося (хорошая).
Родители заулыбались, а я уже дёргал водительскую дверь папиной машины.
-Я – бибика (я - водитель)!

Стоит ли вам объяснять, что значит для ребёнка возможность покрутить руль настоящей машины, понажимать на всякие кнопочки и залезть во все кармашки?

-Малыш, но мы же спешим в парк,- папа уселся за руль.  Мы стали с ним почти одного роста. И тут я посмотрел ему в глаза (я редко пользовался этим приёмом, но уже успел убедиться в его эффективности) так,  что он сразу понял: отказать мне в такой значимый для меня день нельзя. Папа вышел из машины, и она оказалась в полном моём распоряжении. Я полностью смог удовлетворить свою тягу к настоящей технике: стёкла в машине опускались и поднимались, музыка гремела так, что закладывало уши, багажник открылся, сидение ездило вперёд и назад, горели разные лампочки и звенел откуда-то взявшийся колокольчик.  Я похлопал тяжёлой дверью и с трудом покрутил большой руль.

-Сё (всё)!- моему восторгу не было предела. Я перебрался на задний диван и крикнул родителям:
-Поекали (поехали)!

С папой я езжу часто, но дорогу в детский парк не знаю, поэтому выбор маршрута всецело доверил ему. Я сидел на коленях у мамы, смотрел в окно и тараторил без умолку, называя марки проезжавших мимо машин.

-Сидесь! Ати! Гули! Ёть! Пезо! Додь! (Мерседес! Ауди! Жигули! Тойота! Пежо! Додж!)
-Ну ты посмотри, по каким таким признакам он их различает!?- мама удивлялась, а папа смеялся:
-Почувствуй разницу между мужским мозгом и женским!

Мы остановились на парковке перед зеркально-синим зданием, папа показал на большие буквы на третьем этаже:
-Вот и приехали.  Вон там находится детский развлекательный центр  “ Динозаврик”. Идём?
Как он мог сомневаться в том, что я пойду? Зачем спрашивать?
-Дём!

Такого я в своей жизни не видел ни разу! Большой, в пять, даже шесть моих ростов, надувной динозавр раскачивался на крыше над входом в детский центр. Внутри.…  Внутри разбегались глаза, хотелось быть во всех местах одновременно, но, понимая невозможность этого, а также то, что сюда теперь мы будем ездить регулярно и я везде побываю,  я как уперся в детский лабиринт, так и не покидал его.   Сотни пластиковых шариков, батут, горки, лестницы, кубики, канаты, тёмная комната, через которую нужно было быстро пробегать, чтоб не успеть испугаться, визжащие дети – что ещё надо двухлетнему ребёнку, чтоб эмоции его захлестнули,  и он своим криком присоединился к этому хаосу?

Час пролетел, как одно мгновение.  Я настолько увлёкся,  что даже не обращал внимания на родителей. Конечно, периодически они попадали в поле моего зрения, но взгляд я на них не фокусировал. Ну что ж возьмёшь с меня, заигрался. Но мама подошла ко мне именно в тот момент, когда я подумал, что неплохо бы было присесть и выпить чего-нибудь.

 - Малыш, может, пить хочешь? – она протянула мне пакетик сока с вставленной в него трубочкой и я словом «Угу!» поблагодарил её за проницательность.
Мы вышли из здания. На улице ярко светило солнце, но жарко не было.  В такую погоду домой не хотелось, а продолжить гулять было бы в самый раз.  Я не вчера родился,  и папа не вчера меня увидел, т.е. понять, глядя на меня, моё настроение он иногда мог.

- Поехали в парк Горького!

«Ого! Гуляем!» - я снова был полон сил и волчком закрутился перед машиной: что поделать, опять эмоции через край.  Что такое «парк Горького», я не знал, слово «парк» мне знакомо, но почему он горький? Впрочем, папа плохого не предложит.
Я уселся рядом с мамой и стал рассказывать ей про динозавра, но понял, что, пока немного не успокоюсь, она не  почерпнёт никакой полезной информации из моих звуков. И тут случилось страшное: я захотел писать. Может, для кого-то  в этом нет ничего пугающего, но для меня такое желание означало одно: мы едем не в парк, а домой.  Дело в том, что я не признаю общественных туалетов,  а разные кустики, травки и тёмные уголки, во-первых, мало напоминают туалетные комнаты, во-вторых, я не могу при посторонних  справлять свои естественные потребности, а в-третьих, гадить по углам не культурно.  Я уже взрослый человек, и памперс на улицу мама мне не надевала. Зачем мне памперс, если я всё равно не могу писать в штаны?  Мне нужен был только мой синий горшок, и потому я обычно ставил родителей в известность о своём желании и терпел до самого дома. Это обычно. Но сегодня я очень хотел в парк и совсем не хотел домой. Мы были очень далеко от него,  а в том, что папа захочет ехать домой, а потом в парк, я немного сомневался. И я заплакал. Мама стала меня успокаивать, но понять мужчину иногда может только мужчина. 

-Момент!- сказал папа и  резко свернул в какой-то проезд.  Через минуту машина остановилась, папа взял меня на руки, прошёл со мной через арку к высокому забору, приподнял над кустами перед этим забором и опустил на землю. Я оказался на небольшом пяточке, окружённый, с одной стороны,  густой растительностью, с другой – железным забором, за которым также были почти непролазные насаждения.

-Шикарное место, сынок,- папина голова показалась над кустами.-  Вокруг ни души, под ногами – песочек, а снаружи тебя не видно совсем.  Нужно тебе принять решение: или-или.

Я думал, я настраивался. Решение пришло не сразу, но когда струйка стала уходить в песок, я понял, что оно было правильным. И на душе сразу стало легче.

-Папа, сё!- снова над кустами показалась голова, одобрительно кивнула, а длинные руки перенесли меня наружу.
Подпрыгивающий сын произвёл на маму самое благоприятное впечатление.
-Не может быть! Как тебе удалось?
-Там детский сад, в котором я провел свои первые сознательные годы.  И мне ли не знать места, где в трудную минуту можно было уединиться. Там до сих пор мало что изменилось.

В машине я успокоился и до самого парка сидел тихо. Я думал, что сегодня один из важнейших дней в моей жизни, ведь  я понял, что многое, если не всё, зависит только от меня.  Нужно лишь очень захотеть чего-то и потом решиться это сделать.
От входа в парк начиналась широкая аллея.   Ограда, уходившая далеко влево и вправо, говорила о том, что парк большой, а, значит, на такой громадной территории может быть много интересного. И интересное началось с первых шагов…
Воздушный шарик, наполненный гелием? Нужен! И, привязанный к моему запястью, шарик парит где-то высоко над моей головой.

Сладкая вата? Да разве ж можно от неё отказаться! И липкие паутинки залепили моё лицо от уха до уха.

Светящиеся палочки? Конечно, мне же так страшно бывает по ночам! И, размахивая палочкой, я бегу туда, где толпятся люди и громко играет музыка.

Электромашины.…  Как?  Я сам буду её управлять? Хочу! И двадцать минут, ощущая себя настоящим гонщиком, я наматываю  круги между сосен.

Детская площадка, с горками.…  Уже не так интересно, но когда столько детей, почему бы и не скатиться?  Вон с той, с самой высокой. Раз сто.

Разбитая коленка.…  Когда такое классное настроение – это мелочь!

Гуси-лебеди.… Вместе с папой.… Дергая  за рычажок, он то поднимал нашу кабинку вверх, то опускал её вниз. Изменение высоты происходило рывками, и это немножечко пугало. Ровно настолько, чтоб незаметно взяться за папин палец и успокоиться.
И вот оно, колесо обозрения.  Высокое.  Если снизу попытаться разглядеть его верхушку,  то можно опрокинуться на спину. Спасибо родителям, они купили билеты в закрытую кабинку, иначе со мной снова могло бы случиться страшное. Так высоко я не поднимался ни разу. Чтоб кроны деревьев были далеко внизу, чтоб виден был город до самого горизонта, чтоб летящий в небе самолёт не казался таким маленьким? Нет, такого ещё не было.

Я ещё много чего хотел, и получил бы, но, присев на скамейку с мамой, положил ей голову на колени (ведь я её люблю, и таким способом иногда показываю ей это) и, к своему стыду, уснул.

Проснулся я в своей кровати. Было светло, но солнце в комнату не попадало, и я понял, что день ещё не закончился, просто наступил вечер, а раз так, то … то ещё можно успеть покататься на велосипеде!

Родители кушали на кухне. С моим появлением мама поставила на стол ещё одну тарелку, а я проверил, чтоб её содержимое точь-в-точь совпало с тем, что ест папа. Мы с ним – мужики, и делать между нами различия в еде, я считаю, недопустимо.

-Сипед,- как можно печальнее сказал я после еды и заискивающе посмотрел папе в глаза.- Папа, сипед!
Ни один папа, если это твой папа, не устоит перед таким взглядом.
-Кто его такому научил? – папа не злился, он просто стал собираться со мной на улицу.

А велосипед у меня, хочу я вам сказать, знатный. Не просто детский трёхколёсный, а достаточно взрослый с двумя большими колёсами и двумя маленькими. Езда на трёхколёсном – одно мучение: ноги болят, скорости нет, да и папа идёт быстрее. А на моём…  Папа часто просит не гнать, и я периодически останавливаюсь и жду его. Вот и сегодня я гордо еду впереди него, а он несёт пакет с ведёрками, лопаточками и машинками. Наша цель – песочница в сквере.  Чаще я хожу туда с мамой, поэтому папа сзади, а я показываю ему дорогу.

Играя в песочнице, я опять упустил папу из виду. Я занимался своими детскими делами, рыл ямы, строил гаражи, отбирал у других детей машинки и давал им свои, катался на чужих велосипедах (чтоб убедиться, что мой лучше) и совсем не беспокоился за отца. Я знаю, что он взрослый и потеряться не должен.
Стало смеркаться.  Мой день рождения для меня удался. Даже превзошёл мои ожидания.  Такой день неплохо бы было закончить сладким чаем с кексом. Я засобирался домой. Сложил в кучу игрушки и поискал взглядом папу. И ему было достаточно этого взгляда, чтоб подойти ко мне, всё собрать в пакет, подкатить велосипед и сказать:
-Ну, штурман, веди домой!

Я выбрал дорогу, и вовсе не ту, по которой мы пришли сюда. По этой дороге можно было катиться, редко нажимая на педали, к тому же она шла мимо автостоянки, и я хотел, чтоб папа ещё раз оценил, как я разбираюсь в машинах. На стоянке стоял длиннющий «Линкольн». Мама говорила, что это лимузин. Вот этим словом «музин» я и хотел удивить папу.

Я неспешно ехал. Было тепло и тихо. Я улыбался своим мыслям, и мысленно благодарил папу за то, что в этот день он сделал всё, что я хотел. И даже то, о чём и не мечтал. В сквере зажгли фонари, и эти яркие шары очень красиво смотрелись в ветвях лип.

-Так, переходим дорогу. Слазь с велосипеда и давай мне руку,- мы стояли перед зеброй, и я уже видел белые очертания лимузина. – Смотрим налево, смотрим направо.

Здесь редко проезжали машины, это была старая дорога, но родители всегда требуют, чтоб на дороге я был очень внимателен, переходил только в установленных местах, и я неукоснительно придерживаюсь этого правила.
-Идём, - папа сжал мою руку, а в другую взял велосипед. Он очень сильный, он одной рукой может нести большой велосипед!

И тут я услышал визг резины, и из-за поворота, ослепляя нас светом фар, вылетела машина. Она ехала очень быстро и была с каждым мгновением всё ближе и ближе. И тут папа отпустил мою руку и толкнул меня в спину. Даже не толкнул, а взял сзади за рубашку и бросил вперёд. Я упал на обочину и заплакал. Мне было больно, очень больно. Я разодрал в кровь колени, ладошки, ударился плечом и прикусил губу. И ещё я не понимал, почему папа так поступил со мной. И мне стало обидно до слёз. Обидно даже больше, чем больно…

Машина пронеслась и скрылась в темноте, а папа всё не подходил ко мне. Я встал, осмотрелся, но рядом его  не увидел. Куда он мог деться? И только тут я обратил внимание на помятый велосипед метрах в пятнадцати от себя, а ещё дальше заметил лежащего на дороге папу. Он не вставал, потому выяснение отношений я решил отложить на потом и медленно пошел в его сторону. И чем ближе я подходил к нему, тем отчётливее различал темные разводы  на асфальте возле папы и увеличивающееся  бурое пятно на его белой майке. Кровь? Я испугался. Это действительно очень страшно, когда твой папа лежит в крови, а ты ничем не можешь ему помочь. Вот только плакать я перестал. Жалеть меня было некому, а просто так реветь не было смысла. Надо было что-то делать, но что именно?

-Саська-какаська, - ругал я себя за несообразительность и бестолковость.

Куда звонить в таких случаях, я знаю, в кино видел, да только по какому номеру? И кто  там меня станет слушать, кто поймёт, о чём  я говорю? Надо позвонить тому, кто хорошо меня знает,  кому не составит труда понять меня… Маме! Я два раза обошёл вокруг

В трубке раздался мамин голос.
-Дома скоро будете?
-Лё!- сказал я по-взрослому. – Папа… макина… ба-бах!
-Малыш, ты уже идёшь домой? – весёлость в мамином голосе была совсем не к месту, и мне это не понравилось.
-Неть! Папа… макина… ба-бах!
-Ты упал с велосипеда? А как погуляли? А дома скоро будете? – мама засыпала меня вопросами, и я начал нервничать. Да, я часто употребляю слово «ба-бах», когда рассказываю, как во время прогулки упал с велосипеда, но тогда же звучит слово «сипед», а сейчас я его не произносил. Выходит, мама меня совсем не слушает!
-Неть! Неть! Неть! Моти (молчи)! -  кричал я в трубку, надеясь, что мои эмоции заставят маму прислушаться к моим словам.- Папа… макина… ба-бах! Боя (больно)!
Похоже, крик ребёнка подействовал на неё отрезвляюще. Вместо сюсюканья я услышал в трубке тревожный голос:
-Вы где? Что-то случилось с папой?
-Дя (да)! Макина… ба-бах!
-Что? Сынок, я правильно поняла: папу ударила машина? Да?
-Дя! Дя!
- Скажи, малыш, где вы находитесь?
А как я мог ей сказать, что мы находимся на старой дороге за стоянкой возле пешеходного перехода? Вы себе представляете такую фразу из уст двухлетнего ребёнка? Я задумался, посмотрел вокруг.  За забором белел «Линкольн».
-Музин, беи музин.
-Ты видишь лимузин? Вы где-то там? Около стоянки?
-Дя! Беи музин. Списи (спеши)! – сказал я в трубку и нажал на кнопку отбоя.
Теперь нужно было привести в чувство папу.
-Маиш! – нежно позвал я его, но ответа не последовало.  Действовать надо было радикально.

В траве на обочине я нашёл пакет с игрушками и достал из него свою самую любимую машинку. Это была модель Peugeot 307 светло-зелёного цвета. Мама говорила, что когда-то у папы была такая машина, и я тогда подумал, что он точно мой папа, ведь у него даже вкусы такие же, как у меня.  Я подошёл к папе,  разжал ему пальцы на правой руке и положил на ладошку машинку. Папа должен был оценить такой мой поступок, ведь я отдал ему свою самую любимую вещь, я же даже прикасаться к ней никому не разрешал.  И папа оценил. Он открыл глаза, пошевелил пальцами правой руки, посмотрел на меня, потом на машинку, и сказал:
-Спасибо. Ты как?
-Хасё (хорошо). Носька боит.
-Ходить можешь? Голова, руки целы?
-Хосё. Пасян!
-Да нет, ты не пацан, а настоящий мужик! Ты же не будешь плакать?
Папа закусил нижнюю губу и закрыл глаза. Ему было больно, и я, как  мог, старался его поддержать. Я провёл рукой по его лбу, вытирая кровь, и обнял за шею.
-Сина-сина!
-И я тебя люблю, малыш, сильно-сильно,- папа снова открыл глаза. И улыбнулся. Ему было трудно это сделать, я видел, но он улыбнулся. И я улыбнулся ему в ответ.
-Я сё де. Сё ната.
-Ты сделал  всё, что надо? Да? – папа улыбнулся ещё раз.
-Дя, сё.
-Тогда остаётся только немножечко подождать.

Папа попробовал перевернуться на левый бок, но смог лишь упереться правой рукой в землю, и обмяк. И мне так стало его жалко, как я ещё не жалел никого в своей жизни. Мне хотелось разреветься в голос. Но я понимал, что папе намного труднее, чем мне, и я не хотел, чтоб он переживал ещё и из-за меня.  Я прижался к его слегка небритой щеке и сказал:
-Акуна матата, маиш!

И папа мне поверил. Его глаза стали блестящими (мне даже показалось, конечно же, показалось, как слеза пробежала по его щеке и упала на асфальт), он молча сжал мою руку  и кивнул головой.

Так мы и сидели, взявшись за руки. Точнее, я сидел возле лежавшего папы. Он держал меня за руку,  а я её не выдёргивал, понимая, что сейчас папе очень важно, чтоб я держал его за руку.  А скоро вокруг всё закружилось. Прибежала мама, много звонила, плакала, суетилась возле папы и меня, задавала вопросы, но я молчал. Я поддерживал папу. И когда мама ставила меня на ноги, осматривая со всех сторон, я снова садился на землю рядом с ним и брал за руку. Мне было рано ещё оставлять его одного.

Потом приехала скорая, мама взяла меня на руки, и вот тут-то я уже не сдержался и дал волю своим чувствам. Слёзы градом текли по моему лицу, я всхлипывал, и мне потом было очень долго стыдно за такую мою несдержанность. К тому же мой неприглядный портрет дополнила мама, платком размазав грязь по моему лицу.

Врачи быстро осмотрели папу  и положили его на носилки. Он повернул голову в мою сторону, и я понял, что должен подойти к нему.

-Тавь!- попросил я маму поставить меня на землю и, вытирая ладошками слёзы, подбежал к носилкам.
-Остаёшься за старшего, сын, - папа смотрел мне в глаза, и для меня это были не пустые слова, а самый что ни на есть серьёзный отцовский наказ.- Первое  время мама будет немножечко расстроенной, ты уж поухаживай за ней. А я скоро вернусь домой. Очень скоро.

Один врач (или санитар?)  ухмыльнулся. Я кивнул папе головой и через плечо посмотрел на маму. Ей не стоит ни о чём теперь беспокоиться. И перестал плакать. Совсем.  Ведь папа меня никогда не обманывал.