Зависть ростовщиков

В одном большом восточном городе жили два ростовщика. Одного звали Ешуа, а другого — Коскин. Оба были богаты настолько, что сами уже давно перестали считать деньги — этим занимались десятки писцов и счетоводов. Но каждое утро они все равно лично пересчитывали хотя бы часть своих сокровищ, ибо ничто не доставляло им такого удовольствия, как звон золотых монет.
Ешуа был низеньким, толстым человеком с круглым, словно хорошо надутый бурдюк, животом. Его пухлые пальцы были унизаны тяжелыми перстнями с рубинами и изумрудами, маленькие глазки постоянно бегали по сторонам, выискивая выгоду, а длинный крючковатый нос, казалось, заранее чуял запах чужих денег. Он редко смеялся искренне. Обычно его лицо украшала сладкая улыбка, за которой скрывались холодный расчет и желание обмануть каждого, кто переступал порог его дома.

Коскин же был высоким, сухим и костлявым, словно старый шест, забытый у городской стены. Его острый подбородок торчал вперед, узкие губы почти никогда не раскрывались полностью, а серые глаза смотрели на людей так, будто заранее подсчитывали стоимость их одежды, домов, скота и даже будущих долгов. Он говорил тихо и вежливо, но каждая его фраза была похожа на ловко расставленный капкан.
Оба были невероятно жадными и чванливыми. Но еще большую славу приобрели своей вредностью, лживостью и хитростью. Не один человек пострадал от их коварства, не одна монета обманом перекочевала из кармана бедняка в их бездонные сундуки, не один дом был отнят за долги и не одна несчастная женщина оказалась проданной в рабство ради выплаты процентов.

Ни один из них не пользовался уважением среди горожан. Люди заходили к ростовщикам лишь тогда, когда голод, болезни или бедность уже загоняли их в угол. Добровольно же никто не переступал порога этих домов. И неудивительно, что об их богатстве по всему городу ходили легенды — одна страшнее другой. Одни уверяли, будто золото в их подвалах уже невозможно сосчитать. Другие рассказывали, что крысы у ростовщиков питаются серебряными монетами. Третьи и вовсе шептались, будто сами шайтаны стерегут их сокровища.
Когда же оба ростовщика случайно встречались на базаре или возле городской площади, перед прохожими они разыгрывали настоящее представление. Оба кланялись друг другу едва ли не до земли, натягивали на лица приветливые улыбки и через силу выдавливали любезности.
— Доброе утро, дорогой Ешуа. Пускай Аллах сопутствует тебе в торговых делах. Чтобы приносил тебе каждый день много прибыли...
— И тебе желаю удачи в денежных операциях, уважаемый Коскин. И пускай процент растет с каждым часом...
— Говорят, вчера, благостойный Ешуа, ты отправил на Восток десять кораблей с товаром. Уверен, обратно они вернутся с сундуками, полными серебра и золота...
— О-о, вчера, я слышал, высокопристойный Коскин, вам вернул долг сам эмир. Говорят, много денег принесла вам та сделка...

Так они рассыпались в похвалах, превозносили друг друга до небес, а затем, раскланявшись, расходились каждый своей дорогой. И стоило лишь им завернуть за ближайший угол, как оба одновременно громко отплевывались.
— Старый мошенник! — бормотал Ешуа.
— Ненасытная пиявка! — ворчал Коскин.
Всем было известно, что ростовщики терпеть не могли друг друга и втайне желали сопернику разорения, болезней и всяческих несчастий. Каждый мечтал однажды увидеть дом другого проданным с молотка, а его самого — просящим милостыню у городских ворот.

И вот однажды в город залетел джин. Веселый волшебник вихрем пронесся над минаретами, покружил над шумным базаром, заглянул в мастерские ремесленников, полетал над садами, огородами и караван-сараями. Везде люди рассказывали истории про двух знаменитых ростовщиков — и почти каждая была печальнее предыдущей.
Любопытно стало джину.
— Если столько разговоров о двух людях, — сказал он сам себе, — значит, стоит познакомиться с ними лично.
И первым делом отправился к Ешуа. В этот самый момент ростовщик сидел глубоко в своем каменном подвале, где вдоль стен ровными рядами стояли пятьдесят огромных дубовых сундуков, доверху набитых золотыми монетами, серебром, драгоценными камнями и дорогими украшениями. Перед ним лежали аккуратные стопки сегодняшней прибыли, которые он с необычайным удовольствием пересчитывал уже третий раз подряд. Это было его любимое занятие, и он искренне считал, что нет на свете музыки приятнее звона золота.

Вдруг прямо посреди подвала заклубился сизый дым. Он завертелся высоким столбом, вспыхнул голубыми искрами — и из него появился улыбающийся джин в широком тюрбане и ярком халате.
— О, приветствую тебя, почтеннейший! — весело произнес он.
Ешуа испуганно вскочил с места и первым делом заслонил собой ближайшие сундуки.
— Ты кто такой?! Как сюда попал?! Куда смотрит моя охрана?!
Джин добродушно рассмеялся.
— Не беспокойся, Ешуа. Я — джин. Куда захочу — туда и прилечу. Никому зла не желаю. Напротив, сегодня я хочу исполнить одно твое желание.
Ростовщик подозрительно прищурился.
— Мое желание? А почему это ты решил исполнить именно мое желание? С чего такая щедрость?
— Потому что весь город только о вас с Коскином и говорит. Да и я собственными глазами видел, как вы сегодня сердечно приветствовали друг друга, желали счастья, богатства и успехов. Решил, что столь добрых и великодушных людей следует наградить. Проси чего пожелаешь.

— О, да, мы, ростовщики, очень добрые, очень честные и справедливые! — торопливо заговорил Ешуа, поспешно натягивая на лицо самую благочестивую улыбку. — Уважаю я Коскина, много лет жизни ему желаю и крепкого здоровья. Он мой самый лучший и верный друг. Ради него я готов на всё! Даже собственной жизни не пожалею... А ты действительно исполнишь любое желание? Всё сделаешь, что я попрошу?
Джин не лукавил и честно ответил:
— Да, исполню. Но с одним условием.
— С условием? Каким ещё условием? — насторожился ростовщик.
— Если ты попросишь сто сундуков золота, то твоему лучшему другу дам в два раза больше. Если пожелаешь дворец — у Коскина будет два дворца. Если захочешь тысячу верблюдов — ему достанется две тысячи. Ведь ты искренне желаешь своему другу добра, не так ли?
Замер Ешуа. Улыбка мгновенно исчезла с его лица. Челюсть отвисла, дыхание перехватило, а пальцы сами собой судорожно сжались. Нет... Только не это. Все что угодно, лишь бы не видеть Коскина богаче себя.
Джин терпеливо ждал.

— Так чего же ты хочешь? Загадай желание. Как только солнце скроется за горизонтом, всё будет исполнено.
Долго молчал Ешуа. Он ходил вокруг сундуков, кусал губы, чесал затылок, бормотал что-то себе под нос. Жадность боролась в нем с завистью, и вскоре последняя победила. Ростовщик зло топнул ногой.
— Знаешь что, джин... Пускай мне сегодня дадут сто ударов палками по спине и пяткам. Да так, чтобы кожа полопалась до крови! Чтобы боль была страшная!
Джин даже не удивился. Он лишь спокойно кивнул.
— Исполню.
И исчез. Через мгновение он уже стоял в просторной комнате дома Коскина. Тот как раз принимал должников. Одни приносили тяжелые мешочки с монетами, другие — золотые украшения, третьи отдавали последние семейные реликвии. А тех, кто не мог рассчитаться, заковывали в цепи и под конвоем отправляли на невольничий рынок. Там их продавали, а вырученные деньги, разумеется, отправлялись в сундуки ростовщика.

Появление джина Коскин встретил куда радушнее.
— О, мудрый джин! Как вовремя ты явился! — радостно потер руки ростовщик. — Мне как раз пригодились бы сто килограммов рубинов и сапфиров. Хочу открыть большую ювелирную мастерскую и торговать с Западом.
Джин улыбнулся.
— Исполню твою просьбу, уважаемый Коскин. Не откажу тебе. Однако знай: твоему другу Ешуа, которого ты сегодня называл своим братом, я подарю в два раза больше рубинов и сапфиров. Ведь ты желаешь своему названому брату не меньше добра? Пусть и он порадуется драгоценным камням.
Лицо Коскина мгновенно посерело. Казалось, кровь отхлынула от его щек. Он так крепко стиснул зубы, что они громко заскрипели. «Двести килограммов... Ему?.. Этому мошеннику?.. Никогда!»
Он яростно сплюнул на пол.
— Раз уж такие условия... Раз уж иначе нельзя... Тогда...

Ростовщик тяжело вздохнул.
— Тогда отруби мне одну ногу! Да, хочу лишиться ноги. И так, чтобы было очень больно!
Джин внимательно посмотрел на него. Ни удивления, ни осуждения не было в его глазах.
— Что ж... Будет исполнено.
И растворился в воздухе.
Когда вечером последний луч солнца исчез за городскими стенами, волшебство вступило в силу. Во дворе дома Ешуа раздался отчаянный вопль. Слуги в ужасе смотрели, как хозяина безжалостно хлещут невидимые палки. Каждый удар оставлял кровавую полосу, но несчастный ростовщик кричал не столько от боли, сколько от мысли, что в этот самый миг Коскин получает вдвое больше ударов.
В тот же миг над особняком Коскина разнесся еще более страшный крик. Ростовщик катался по полу, держась за окровавленный обрубок ноги, и сквозь слезы и проклятия вопил вовсе не на джина, а на Ешуа.
— Будь ты проклят! Из-за тебя я калекой стал!

А в доме Ешуа в ответ доносились не менее яростные вопли:
— Это ты виноват, старый стервятник! Чтоб тебе и вторую ногу потерять!
До глубокой ночи оба посылали друг другу проклятия, хотя ни один из них так и не узнал, какое именно желание загадал другой.
Горожане слушали эти крики, качали головами и говорили между собой:
— Вот она какая, зависть. Ради того, чтобы соседу стало хуже, человек готов причинить зло даже самому себе.
И действительно, зависть оказалась страшнее бедности, страшнее болезней и страшнее нужды. Потому что бедняк радуется куску хлеба. Богач же нередко перестает радоваться собственным сокровищам, если увидит, что у соседа их стало хоть немного больше.
Мораль: не богатство делает человека несчастным, а желание любой ценой не допустить, чтобы другой оказался счастливее него. Зависть способна превратить даже собственную боль в предмет торга, если только она обещает еще большие страдания ближнему.
(7.11.2009, Варшава)