Кресло

На день рождения ему подарили кресло. Весь вечер, пока родственники и друзья произносили тосты, деланно бодро улыбались, он смотрел, пьяно прищуривая глаз, на хромовый блеск двух пар колес, на коричневый кожзаменитель, на черные пластиковые ручки. Мать смотрела на сына, украдкой вытирая слезы.
Это был первый его день рождения дома, после демобилизации. После того, как ему оторвало обе ноги – одну по колено, а вторую – почти до самого бедра – он два месяца провалялся в больнице в Грозном, почти не приходя в себя. Потом еще почти полгода в Подольской больнице, за пару кварталов от дома. Первое время он не понимал, что происходит, почти все время бредил, а когда приходил в себя, то орал на медсестер, ругался, что очень болят ноги. Когда главврач рассказал ему, что произошло, то от полного ужаса и отчаяния крика чуть не вылетели из старых, облупившихся больничных рам мутные, засиженные мухами, стекла. Пару раз он пытался покончить с собой, но все время его удерживали врачи. Последнюю ночь перед выпиской в его палате провела медсестра Катя. Она сидела рядом с койкой, гладила его по голове, обещала, что все еще в жизни будет хорошо.
- Женька, ты ж такой молодой, красивый, толковый… Приедешь домой, женишься…
- Катюш, а давай-ка ты за меня выходи! А че, я ж молодой, красивый, заживем! – Зло прошептал он, стиснув зубы.
- Жень, ну зачем ты так? У меня парень есть, я не могу… - отвела глаза медсестра.
- Слушай, иди-ка ты домой! Ничего со мной не случится, не сиди над душой! – как можно спокойней сказал он, досадливо морщась.
Но Катя не ушла. Допоздна она сидела рядом, а когда начала клевать носом, то прилегла на пустующей соседней кровати. Он не спал до самого рассвета, просто лежал, не выключив тусклый ночник, и, почти не моргая, смотрел в облупившийся потолок.
Утром за ним приехали отец с дядькой. До выхода довезли его на каталке, там, кряхтя, перенесли его на заднее сиденье дядиной машины. Когда отец узнал, что сын хотел умереть, то разорался, начал материться. Дядя подошел к нему вплотную и прошипел «Да заткнись ты!..», потом куда-то ушел, а вернулся с тремя бутылками водки. Мать быстро приготовила нехитрую закуску и, поняв, что мужчинам надо поговорить, ушла к соседке.
Отец все больше хмурился, много и отчаянно пил, почти не закусывая, щурился, тер щетинистые щеки, будто получив оплеуху. Женька старался от бати не отставать, а дядька шумно выдыхал перед тем, как влить в рот обжигающее пойло, крякал, морщась от выпитого, закусывал хлебом с душистым салом с мясной прослойкой, и тихо, ласково говорил:
- Не можешь ты сейчас уйти, Женька. Я знаю, как тебе плохо, знаю, что, по-твоему, жить дальше незачем.… Но мы все тебя так долго ждали, побудь с нами ровно столько, сколько был там, а потом решай.
На удивленный взгляд захмелевшего отца, дядька прикрывал веки, чуть видно кивая, и рассказывал Жене про его войну. Он был в Афгане, от звонка до звонка. Ему повезло – он уцелел, но рассказал племяннику про жарко дышащие куски мяса, наколотые промедолом, которые грузили в вертолеты, - сгустки боли, окровавленные, бесформенные ошметки, которые роднили с человеком лишь безумный взгляд и жажда жизни.
- Понимаешь, племяш, там я начал ценить жизнь... Никогда не задумывался об этом, а там, в конце каждого прожитого дня благодарил родителей за то, что подарили мне жизнь, и Бога – за то, что он мне ее сохранил.
Женька, слушая его тихие, неспешные слова, вспоминал, как перед армией гордился своими крепкими жилистыми ногами, как свысока смотрел на пацанов после районных соревнований по бегу, когда получал очередной латунный кубок на пыльную полку в комнатушке. Глядя же на заросших, спивающихся, грязных калек на костылях, он испытывал к ним презрение, не понимая, как они могли вот так опуститься. Он принимал их присутствие как должное, эта была та часть жизни, которая никогда не должна была его коснуться. Не могла его коснуться, и всё!
- …А там работать пойдешь, подыщем тебе место, - продолжал свой убаюкивающий монолог дядя, наливая всем еще по одной. - Ну, дружище за тебя, за то, что ты с нами… и за тех твоих товарищей, которые остались там, не смогли вернуться, за их матерей и отцов, дай им Бог терпения не сойти с ума.
Произнося эти слова, дядька внимательно смотрел в Женькины глаза, будто и не пил до этого, говорил тихо, но четко.
Тогда-то он понял, что не надо умирать, нельзя умирать. Надо жить, просто перетерпеть непривычную пустоту штанин. Он такой же, как и был, такой же Женька. Ноги? Ну так что, и без ног он выживет! Зато он не один, не приехал домой в узком цинковом ящике, не лежит в сырой, мокрой земле, вот он – дома, с отцом, с мамкой, дядька родной опять же тут…
В тот вечер он сам не заметил, как заснул под неторопливые слова дяди. Стоя в прихожей перед уходом, тот обнял мать и прошептал отцу:
- Все, Коль, все нормально теперь будет! Главное ему перетерпеть это все. Звони, брат, если что!

Он вспоминал это в тот вечер на свой день рождения. Почти не слушал гостей, а когда они разошлись по домам, гогоча у подъезда, он, кряхтя начал перелазить со стула в новое кресло. Он цеплялся за подлокотники культями, чуть слышно матерился, кресло не было зафиксировано и норовило откатиться в сторону, пьяные руки его не слушались, но, когда мать, зайдя в комнату и пытаясь помочь ему, кинулась в его сторону, он остановил ее:
- Не надо, мам, я сам! Надо же как-то учиться. Все хорошо будет. Вот ноги, какие-никакие есть. Скоро работа будет, там, Бог даст, девушку встречу, женюсь. А чё? Парень я молодой, толковый…