Стрип-шоу в санбате

           Было это в далеких 70-х прошлого века, в несуществующих уже: стране,  армии, полку. До призыва я ходил в зал атлетической гимнастики, так тогда назывался запрещенный культуризм или, как это сейчас принято называть, бодибилдинг. И вот, прикрывшись ладошкой пред комиссией военкомата, с волнением ждал "приговора", впрочем, несмотря на рост 185 см и  вес накачанных мышц в 94 кг, из-за  плохого зрения надеялся не попасть хотя бы в стройбат. Председатель комиссии, глянув на тело, сказал: "Хорош, направим в "учебку" - будешь потом других учить". И при этом, почему-то, показал жестом столяра вбивающего гвозди, как  буду это делать. Ну, что ж, буду командиром,- думал я, настраиваясь на шесть  месяцев беспощадной, по слухам, дрючки.

            Однако жизнь неизменно вносит коррективы. Весной 1974 года, менее чем за сутки, очутился я за 10 тысяч километров от дома: среди сопок, у китайской границы приморского края, на берегу залива Петра Великого, в статусе ефрейтора, который, как гласит пословица ... А впрочем, есть различные варианты, правда все не лестные для этого чина. Шел соленый дождь, пахло океаном, но только не "учебкой".

           Как ни странно, несмотря на занятия спортом,  меня преследовал хронический тонзиллит. После первого же утреннего  кросса на речку горло прихватило и не отпускало. Но для армии это не хворь и, тем более, не повод косить от службы;  я бегал, как и все, в любую погоду, и через некоторое время навсегда  забыл о своей "неизлечимой" болячке.

           Вот на этом месте воспоминаний меня всегда накрывает теплая волна благодарности нашему Бате - ветерану ВОВ, фронтовику,начальнику артиллерии полка. Это был статный, седой "старик" 50 лет, с отеческими нотками в голосе. Он мог в любую погоду долго "держать речь" перед строем, удивляя марафоном  красноречия и стойкостью к любым погодным условиям, но мы ему это прощали. Почти каждое зимнее  утро,  затаившись после побудки  дивизиона  за дверью казармы, он неожиданно и больно тыкал меж лопаток тем, кто не оголил торс, кто дал слабину, выходя в холодный умывальник в фуфайке. От его тычков пальцем, а под ним прятался толстый карандаш, мы от боли корчились и усваивали воинскую истину, им приговариваемую: "Сынки, закаляйтесь, все болезни от грязи!". Низкий тебе поклон, Батя, за эту науку и отеческую заботу.

           Нежданно-негаданно, через год, у меня возникала боль в паху. И  чтобы не опозориться, не прослыть сачком, в санчасть пошел по-тихому. Ну, "повезло", думал я, когда мое хозяйство обозревала девушка-врач. Сложные чувства мною обуревали, здесь было все: и стыд, и интерес к женщине, и боязнь циничных замечаний в свой адрес, и отчаяние из-за невозможности желать в подобной ситуации, как мне тогда казалось, романтических отношений. Видя мое смятение, она торопливо, сдерживая улыбку, написала направление в санбат с диагнозом: паховая грыжа.

           Прибыл в санбат. Здесь все по-военному четко: шибко не посачкуешь, сегодня приняли - завтра помыли, посмотрели и - на операцию. Надо ли говорить, что происходит в палате, где лежат несколько молодых жеребцов? Ну, конечно, обсуждают достоинства медсестер, травят анекдоты, байки: хирург всегда (!) подшофе и режет исключительно тупым (!) скальпелем - рваные края, якобы, быстрее заживают; утром бойцы проходят тест на выписку по высоте бугра на простыни ниже пояса ... . В общем, отрываются солдатики, радуясь возможности в чистоте и тепле, всласть отоспаться, побалдеть.

          Неудивительно, что в палате почти непрерывно стоял ржач и гомон. И в один миг все затихали, когда не то, что в палату заходила, а даже когда мимо проплывала молодая, высокая, статная и лицом красивая, медсестра Лена. И никакой халат не в силах был скрыть ее роскошных форм. Вослед ей раздавались восхищенные вздохи, мечтательно загорались глаза бойцов, но и только. Все знали: она добрая, скромная, замужем, любит мужа и поведения безупречного: никто и никогда не слышал, что-либо ее компрометирующее.

          И вот настало мое время Ч. Сначала там все, что можно было  сбрили и обмазали йодом, но даже после анестезии, там  все жгло и щипало. Однако, не столь это причиняло страдания, а то, что распятый лежу  пред  Леной, ассистирующей хирургу. Через полчаса, не дав в полной мере настрадаться от борений со стыдом и ожиданием боли, меня уже и зашили, и перекатили на каталку, и отвезли.

          Утром в маленькую, но светлую послеоперационную палату, заглянул с градусно-красным лицом хирург и поздравил с успешной операцией.
- Доктор, как Вы быстро управились - удивился я.
- Так грыжи ж не было - сказал он.
- И??!
- Разрезал, а там истончение стенки, ну, для страховки наложил шовчик. Ты главное сейчас не кашляй, не ходи, не напрягай пресс и спи побольше. Вот такие дела, боец, - добавил он смущенно.
- Ну и ладно, с некоторым облегчением подумал я, а как это скажется на потенции, будет ясно уже поутру.

          Наступило утро, известный тест на выписку не радовал. Тоже на второй день, на третий, а на четвертый, когда я уж засомневался в благополучии последствий, в палате, гулко цокая каблучками, появилась - с тряпкой в одной руке и ведром в другой - молоденькая, веселая и симпатичная пышечка-санитарка. Пуговицы короткого халата в натяг сдерживали давление девичьих прелестей, как выше пояса, так и ниже. Слегка краснея, смущенно улыбаясь под пристальным взглядом, старательно принялась наводить чистоту. Сектор обзора у меня был идеальный. Я лежал на спине в углу комнаты, и невольно  видел все её действия. Тихо радуясь такому подарку судьбы, затаив дыхание, с любопытством и нарастающим возбуждением, наблюдал чуть прикрыв веки. По мере того как фронт ее работы перемещался все ниже и ниже, позы и движения рук, и особенно других частей тела, становились для меня все более волнующими. Время от времени, я улавливал волны аромата девичьего пота и цветочных духов. Стало жарко, я вспотел, правда причины для этого у меня были иные чем у девушки.  Сердце сильно торкало в груди, в висках стучало, резкость изображения предметов пропала.  После года аскетической жизни в чисто мужском окружении мне, как никогда, было хорошо - я завис в блаженно-невесомом  состоянии. 

          Когда дивчина закончила уборку и ушла,  утомленный и в испарине, но довольный,  я успокоился, остыл и готов был уснуть. Вдруг тишь палаты разбила звонкая  дробь каблуков. Она вернулась. Сдвинула тумбочку на середку комнаты и - взобралась на "подиум", который оказался почти под моим носом. О таком  продолжении "стрип-шоу", да еще столь высокого уровня, я не мог и мечтать. Бог мой, что же она будет делать?! - успел  я подумать, прежде чем она подняла руки к плафону светильника. Вослед им вздернулись и халат, и юбка. Интимные девичьи части тела и белья открылись моему взору. Наступило апноэ, выступила испарина, рот пересох, в голове зазвучало: "О как полны, как прекрасны груди пылкие твои, пред мгновением любви!" -  строчка из  любимого эротического стихотворения Лермонтова "Счастливый миг", которое  в те времена я воспринимал чуть ли не как порнуху. 

          От резкой боли внизу живота я дернулся и тихо-тихо выдыхая, чтобы не спугнуть "стриптизершу" стоном,  стиснул зубами угол простыни. И все же, что-то заставило ее оторваться от чистки плафона и глянуть в мою сторону. Вид больного с "кляпом" во рту ее смутил: она покраснела и ...  стала еще соблазнительней; потом спохватилась, и, напрягая все свои девичьи силы, правой рукой потянула вниз  полу халата, отчаянно пытаясь достать аж до колен! Но это явно никоим образом было невозможно, ведь одновременно левой рукой она стремилась к плафону. Две части халата понуждались  тянуться в  противоположных направлениях. Низ халата был прочен и не хотел расставаться с верхней половиной, чего, впрочем, никак не скажешь о пуговицах, которые по принципу домино, с треском  отлетели одна за одной. Как говорится, где тонко, там и рвется.

          Такая  упорная, но заведомо бесполезная борьба за девичью честь, убили всё очарование и эротику момента, разом превратив ситуацию в трагикомедию. Изо всех сил я давил смех,   зажёвывал всё новые и новые куски простыни, одновременно, раскинув руки в стороны, сжимал  края матраца, пытаясь таким образом уменьшить  конвульсии тела и  расхождение шва. Но все было  тщетно - никакой "кляп", никакие потуги-натуги уже не могли остановить смех и боль. Чувствуя, что шов вот-вот лопнет,  выплюнул простынь и   прохрипел: "Уйди, уйди, ради Бога,  потом уберешься".  Девушка вспорхнула с тумбочки, как птаха с ветки, и исчезла.  Долго  я  еще успокаивался,  оглядывая на коричневом полу россыпь  белых кружков пуговиц.