Почти Броненосец Потемкин

                В юности, посмотрев фильм «Броненосец Потемкин», я испытал сильнейшее потрясение души:  черви в мясе,  бунт на корабле, расстрел на потемкинской лестнице, - все эти кадры навсегда остались в моей памяти. И  был безмерно горд,  узнав, что этот наш советский фильм назван Голливудом «лучшим фильмом всех времен и народов». Эта фраза - «лучшим фильмом всех времен и народов», - особенно меня поразила и запомнилась. Мог ли я тогда предвидеть по какому случаю   вспомню это?

         В мае 1974 года приморским теплым вечером  я первый раз топал в строю новобранцев в полковую столовую. Очень скоро  нос уловил  неприятный запах, а когда при входе - прямо у дверей, накрыла волна "амбре", я притормозил и, стараясь отключить  обоняние, сдерживая брезгливое чувство и тошноту, сел за стол. Столовая впечатляла размерами и  какофонией из  топота сапог, мата, бряканья мисок и грохота двигаемых по кафелю скамей. Плиточный пол, будучи когда-то бежево-коричневого цвета, местами был черным от въевшейся грязи. В те годы такая плитка была во всех общественных местах: туалетах, банях, бассейнах, столовых, – одна на все случаи жизни.  Ощущалось, что и столы и потемневшее «серебро» алюминиевых мисок, - все покрыто въевшимся жиром. Не было претензий только к ложкам, вилкам и ножам. Ложки носили с собою, а ножи и вилки, по-видимому, были приговорены к высшей мере социальной защиты - уничтожены, как предметы буржуазной роскоши. Позже я понял их никчемность: в солдатском меню резать и накалывать было нечего, а уследить за  сохранностью невозможно. На ужин "подали" клейстер с сухими комками не промешанного крахмала, -это блюдо называлось сушеным афганским картофелем, - склизкая селедка, кое-как очищенные несуразные куски репчатого лука, чай брандахлыст, четыре куска рафинада, черный хлеб - пластилиновый на ощупь, и серый - именуемый белым. Организм подавленный новыми впечатлениями, не посылал сигналов голода и аппетита. К тому же мы еще не отошли после аврального уничтожения трехсуточного дорожного запаса продуктов, и в этот раз лишь попили чайку. Через день маршировки на свежем воздухе чувство голода появилось и – не проходило до окончания службы. Еще через день появился аппетит - независимый  от меню и качества блюд.
 
         Но особенно зацепили меня   кружки: зеленые снаружи и черные внутри. Вы видели когда-нибудь обливные кружки с черной эмалью? Вглядевшись, я обнаружил, что изнутри они покрыты матовым слоем чайной  краски, и лишь у самого верхнего ободка угадывался первородный  белый цвет эмали.  Это ж сколько надо было их, белых, не мыть, чтобы они стали «неграми»? В душе закипело сложное чувство брезгливости, возмущения и желание протестовать.  До армии я был фанатичным химиком, приученным к особой чистоте посуды - это профессиональная "болезнь",- поэтому решил:  отмою кружки, как только попаду в наряд по столовой. Очень скоро это случилось.

      Заведующий столовой с грозной фамилией Махно  имел габариты и выражение лица генеральские, хотя на погонах были две махонькие звезды прапора. Назначенный мыть посуду, я первым делом попросил у «батьки Махно» (так его обычно звали) чистящее средство. Он озадаченно ухмыльнулся и, вприщур разглядывая меня с интересом энтомолога, открывшего новый вид насекомого, снисходительно изрек:
- Боец, кроме тряпки и горячей воды могу выдать кусок мыла.
- Ну, дайте хотя бы соду - умерил я свои желания.
- Так и соды нет, боец - развел он руками, как бы показывая мне свои пустые закрома.
- А как же, чем же? - растерянно крикнул  ему вослед, поскольку он уже спешил куда-то, видимо, по более серьезным делам.

        Всякому было очевидно, что  Это мылом и тряпкой не отмыть. Наверное, поэтому и не мыли. Однако, надо заметить, настоящий химик может из того, что есть под рукой, сделать такое, что лучше промолчать, а уж средство для чистки посуды - запросто. Включил свою химическую соображалку и - пошел  обследовать горы золы вокруг кочегарки. Путём научного тыка выбрал золу самой сильной щелочности: если золу смочить и пальцами растереть, то на ощупь чувствуется ее мыльность - это щелочь, она растворяет жирную грязь. Зачерпнув в тазик золы, как старатель тряс  до тех пор, пока она не расслоилась, затем снял верхний слой крупных, но легких частиц шлака, а нижний  понес в столовую. В золеном порошке было всё, что надо для эффективной и быстрой чистки кружек: и щелочь, и тонкий абразив, - чем не "Пемоксоль"? Вооружившись таким образом, вспомнив лекции по научной организации труда, читанные мне в техникуме, приготовил орудия труда и - ринулся в бой. Доведя движения рук до автоматизма,  чистил, драил, скрёб, словно на конвейере,обливаясь потом, стирая кожу рук, временами уже не веря, что когда-нибудь одолею эти "Авгиевы конюшни".

        Еле-еле к концу смены успел. Пропотевшее до седьмого пота тело ломило, коленки подгибались, с пальцев сошла кожа и они почти не сжимались. Наконец-то присев,  любовался новорожденной белизной кружек: вид у них был новья. И забавно, и приятно было видеть изумление на лицах принимающего наряда! Мое тщеславие было удовлетворено. Однако, отупев от усталости, я  не замечал сквозившей в их одобрительных словах, иронии и насмешки...  Скоро явился Махно, окинул столы хозяйственным взором, озадаченно присвистнул и исчез. Через 5 минут он снова возник, но уже с замполитом полка, кивая в мою сторону,  тихо что-то объяснял. Но мне уже все было по-фигу, потому что "я себе уже все доказал":- сделал то, за что до меня никто не брался, считая  невозможным или ненужным. Только так, - наивно думал я,  - можно изменить сложившийся "порядок". В  душе моей, не познавшей еще армии, была надежда на то, что теперь то нарядам будет совестно мыть по-прежнему, поскольку поддерживать чистоту несравнимо проще. Это же элементарно, Ватсон, - сказал бы Холмс по этому поводу. Но такие мысли бродили в моей головушке недолго - только до отбоя, а через пять секунд после него я  "умер", как и все молодые, не привыкшие еще к солдатским нагрузкам.

           Утром на построении все протекало обыденно, не обещая чего-либо нового и интересного.  Но, как показали дальнейшие события, Махно не зря рапортовал замполиту полка. Видимо большие круги от этого рапорта достигли "высот".  Вдруг из уст командира полка неожиданно и оглушительно грянуло: " Объявляю благодарность наводчику 1-й гаубичной батареи ефрейтору ...   лучшему стаканомойщику полка всех времен и народов! "  Ошеломленный фразой "лучшему ... всех времен и народов", дословно совпадающей с голливудской,  я всё же успел подумать: почему "стаканомойщик", а не "кружкомощик"?  Затем, не взирая на смешки дедов, я гордо отчеканил: "Служу Советскому Союзу!"  Командир продолжил: "... приказываю, чтобы и впредь наряды сдавали и принимали кружки такие же чистые".  Не успела во мне разгореться искра радости, как уж получил в спину тычок от деда: "Ну что, Мойдодыр, твою мать, ты еще не понял какой людям от тебя геморрой?! Подожди, тебе вечером объяснят".  Потом, при каждом походе в столовую, я ревностно глядел, как все больше и больше чернели кружки - все возвращалось на круги своя.
      Днем - еще  сюрприз: на обед - перловый суп, густо "заправленный" плавающими поверху белыми червячками очень похожими на опарышей. Сержант сгреб их в газетный фунтик и передал замполиту.  Было приятно и обнадеживающе слушать его искреннее возмущение: это не 1905 год! Он отнес фунтик в штаб - полковому замполиту, а оный то уж как нас радовал, матеря интенданта - буде отец родной. Но служение Родине шло своим чередом, а суп мы не ели, пока все запасы порченой крупы не прошли через столовую, а запасы были немалые. В общем, к концу дня, после отбоя,  возникло  бредовое ощущение - что-то подобное уже со мною происходило. Дежавю. А может я - реинкарнация  матроса с броненосца, а то и Эйзенштейна, а? - мелькнула мысль в голове прежде, чем она коснулась вожделенной подушки.