Два случая из жизни ветерана

              Скоро главный праздник страны - День Победы. И хочется мне рассказать о своем крёстном, дяде Жоре, или, как его уважительно величали мужики в подмосковном рабочем поселке ЦАРЗ (центральный авторемонтный завод), Георгии  Максимыче. Слава Богу, он еще жив, и хотя  подвига, по его разумению, он  не совершил,  на передовой в окопах  сидел, по немцам  худо-бедно стрелял, вшей кормил, и страх под минометным огнем в себе давил.

       В далеком-далеком солнечном  детстве это было. Однажды, как обычно на выходной,  приехал дядя Жора в родную деревню Горки, в коей, будучи подкинутым мамкой к бабке с дедом,  бегал я беспризорным каждое лето. Тот летний день обещал быть жарким; крестный с раннего утра  неутомимо  вскапывал огород, а когда солнце поднялось высоко и стало припекать,  сбросил мокрую от пота рубаху наземь: на левом  плече его «красовалось» пугающе   уродливое синюшное углубление, такое же  было со  спины.  Я невольно подошел ближе, ещё ближе  и  в упор рассматривал. Он же молча продолжал копать, словно не замечая моего  интереса.  Через какое-то время, не выдержав, я тихо спросил:
- Крестный,  что это?
- А, на войне ранило, –  не сразу ответил он, - как-нибудь расскажу.  -  Сейчас расскажи, – стал просить я.
- Ну, ладно, – согласился он, - сегодня вечером  расскажу, а пока  сгоняй-ка малец в лесок за грибками.
      После баньки, опрокинув с моим хромым дедом, тоже фронтовиком, раненым в ногу снайпером-кукушкой, по 100 граммов  самогону, и закусив  запеченными  в русской печи грибочками залитыми яйцами,  свернул себе и ему по козьей ножке ядреного  самосада, затянулся и, посмеиваясь,  рассказал о "героической" ране.

             Была зима 1944 года, в окопах стоял дубняк и, несмотря на то, что одет дядя Жора был в овчинный полушубок и валенки, холод его почти доконал. Безусым юнцом был он, на фронте без году неделя, спиртного в рот не брал, и не знал его вкуса. Водки, по мере того как бойцов убивало,  с каждым днем становилось все больше и больше, пей – не хочу. А товарищи ему не раз говорили: пей, согреешься. И вот, понимая, что  если он  что-то не предпримет, то неизбежно замерзнет, наконец-то решается хлебнуть водки. В тот час случилось затишье – артиллерия немецкая молчала, и пошел он по окопу к спасительному источнику сугрева. Зачерпнул в заиндевелом бидоне кружкой, поднес к носу – никакого запаха не учуял, хлебнул –  ничего не почувствовал, так и выпил всю кружку, словно водицы испил. Стоит, привалившись к брустверу, и не может понять: греет водка, али не греет. Через некоторое время  почуял: что-то происходит в его теле, вроде теплеет, начал согреваться, но ни рукой, ни ногой двинуть - не может.  На беду, как он тогда думал, ожила немецкая артиллерия, посыпались снаряды вокруг окопов, а он стоит и ни лечь, ни присесть не может. Все, - обреченно подумал он, - смертушка моя пришла. Вот в таком торчковом состоянии и словил он  осколок, который пробил  плечо и  бросил его на дно окопа. Снующие вдоль окопа санитары   лежащего у бидона бойца   посчитали за  пьяного и -  прошли мимо, но когда  снег около  него стал  красным   эвакуировали в санбат. Лечили  долго. Потом он узнал, что  все  товарищи  погибли. Часть - под снарядами, часть - в атаке.

         Спустя годы и я познал солдатскую долю, но в мирное время. Много снарядных осколков я видел на полигоне. Один теперь лежит  передо мною, напоминая о службе в гаубичном дивизионе, где все орудия были 1943-45 годов. Иногда, возьмёшь  в руки такой кусочек металла, посмотришь на острые и рваные края, да представишь, что он творит  с  телом и - жутко становится, не по себе. А вот когда смотрел издалека на разрывы снарядов, то  казались они  красивыми и не страшными, как в кино.
 
         Ну, а дядька то мой, как кончил рассказ, так и загрустил, и, как это водится на Руси, выпил лишку, ослабел. Отвели его под руки на сеновал и уложили, как большого ребенка, а он охватил голову-то руками, да и как начал кричать: «Ссыте, ссыте, девки, на меня!» Я, конечно, принял это за пьяный бред, даже рассмеялся, а дед то мой и говорит: «Погодь смеяться, малец. Это евонная послевоенная контузия сказывается. Он завсегда как хлебнет лишку, так и кричит энто». И рассказал мне историю контузии.

           Вернулся с войны мой дядька в деревню, ну, как полагается, было застолье, а после решил он в соседнюю деревню на танцы сходить. Сходил. Приполз оттудова чудом живой: голова вся разбита свинчаткой, кровавый след по траве за ним дорожкой стелился.  Парни той деревни его отходили, чтоб девок их не сманивал. Кровь из него так и хлестала, положили почти без памяти на сено в коровнике и стали лечить. Лекарств, конечно, никаких, кроме народных, подручных. По очереди ходили девки нашей деревни к нему и – писали ему на голову, так и вылечили. Сейчас это даже модно и называется  уринотерапией.