Еще увидимся...

Еще не раз Вы вспомните меня
И весь мой мир волнующий и странный,
Нелепый мир из песен и огня,
Но меж других единый необманный,
Он мог стать Вашим тоже и не стал,
Его Вам было мало или много,
Должно быть, плохо я стихи писал
И Вас неправедно просил у Бога.
(Н.Гумилёв)
 
I
Я здесь, я буду вечно рядом
Твоим смертельный ядом,
Твоим прощальным взглядом

Когда пройдет миллион лет, когда вода станет паром, пар станет тучкой, потом дождем, а дождь превратится в ручей, наши отношения перейдут в совершенно другую плоскость. Ты станешь несказанно далекой, какими могут быть только горячо и беззаветно любимые люди. Ты станешь мне настолько близка (хотя, если признаться откровенно, мы были так же близки в первую минуту нашей встречи), насколько могут быть только незнакомцы, случайно столкнувшиеся лбами где-нибудь в метро или на выходе с магазина. И время потечет мимо тонким ручейком, песчаной струйкой, незыблемое и незаметное, как призрачный свет в конце бесконечного туннеля. Мы будем иностранцами, заблудившимися в родной и до колик в горле знакомой стране, потерявшиеся в бескрайней степи, ровной и светлой, как огромная простыня, расстеленная в лимонном свете огромной полной луны. Мы будем библейскими блудницами, извечными пилигримами, китами, блуждающими в южных морях десятилетиями без надежды на встречу с себе подобными, без курса и цели.
То был февраль, хотя с нашим обычным суровым февралем это странное, сумеречное и блеклое межсезонье не имело ничего общего, это был особый месяц, месяц камня и дождей, месяц холодных ветров, поднимающих воротники прохожим, месяц серых тротуаров и дымных вечеров. Такой февраль по-особому воспринимается именно в мегаполисах, где тепло людских сердец и без того надежно упрятано в контейнеры холодных труб и каменных коридоров. По вечерам – некрепкий сладкий чай, увлекающий в трепетный водоворот успокоенной грусти, что ложится на ноты ветра в голых ветвях тополей за старым зданием суда будто старая, давно забытая, но такая прекрасная песня о чем-то, что могло случиться, но уплыло навсегда. Реже – холодная водка, бьющая по воспаленным глазам и нервным пальцам горьким отчаяниям полководца, видящего гибель армии, но уже утратившего надежду на ее спасение, Подобно Наполеону в последний час Ватерлоо. И еще случаются попытки зажечь кровь, чтобы где-то в мутных то ли от алкоголя, то ли от стального кольца (определяющего неизменное движение часов, повинуясь которому и сам становишься живым маятником, чей путь неизменен и спланирован на много дней, недель и даже лет вперед) недрах сознания найти спасение – пусть хотя бы на короткий промежуток, на едва заметный всплеск темных вод, что через минуту опять убаюкаются штилем. Но эти попытки с каждым разом все слабее, в них все меньше горячего желания восстать из пепла вчерашних поражений и утрат.
Все началось со случайности. Весь наш путь по двум параллельным прямым, что в один прекрасный миг пересеклись, опровергая законы математики и здравого смысла, по этим, таким близким и таким недостижимым трамвайным рельсам, мы называли чередой случайностей, нанизавшихся на долгую туманную весну разноцветными бусинками, называли счастливым совпадением, но почти никогда (разве что жарким, едва различимым в прохладной карпатской ночи шепотом) – Судьбой, словно боясь испугать эту привередливую синюю птицу, которая была к нам так благосклонной. Я проработал в налоговой уже год и начал привыкать к окликам на улице по имени-отчеству, и тому, что, забыв в магазине сдачу, слышал вдогонку – «мужчина», реже – «молодой человек», и очень редко, фактически в порядке исключения – «мальчик». Когда тебе 24, год – это очень долго, это целая маленькая жизнь, и когда ты встречаешь друга, с которым не видался каких-нибудь восемь-девять месяцев, ваша прошлая встреча кажется такой далекой, и рассказать друг другу хочется очень много, ведь сколько всего произошло, сколько изменилось, и даже характер в 24 еще может меняться, повинуясь ударам или подаркам судьбы, которые в более серьезном возрасте уже не смогут не то, что прорубить лёд наших привычек и устоев, а даже заставить его затрещать. Пожалуй, это тот критический возраст, когда человек или теряет способность удивляться и восторженно смотреть на вещи, которые для окружающих кажутся совершенно обыденными, или же сохраняет эту способность на всю жизнь, пройдя некий рубеж.
И вот однажды в послеобеденный час, когда работы было немного (то был один из первых рабочих дней в году – планов еще нет, посетителей в налоговой тоже - минимум), я пил крепкий растворимый кофе с пряниками, принесенными кем-то из сотрудниц, сочувствующих тому, что я в который раз просидел весь обед за рабочим столом, жалуясь на отсутствие аппетита, на то, что мой организм, измученный бессонницей, разбавленной чтением «Зеленой мили» с мерцающего экрана монитора до трех часов ночи, не принимает ничего, кроме кофе и сигаретного дыма, как обязательного условия для приведение себя в норму. Хотя какая к черту норма, когда под глазами – черные круги, а в мыслях – путаница из пестрых обрывков мыслей, мелькающих в бешеной пляске и меняющих друг друга с запредельной скоростью, словно фигурки на карусели, разогнанной до сверхсветовой скорости. Мне позвонили. Услышав твердый, уверенный и строгий голос своей областной начальницы, я насторожился. Такие звонки добра обычно не несут – или очередной втык за не вовремя посланную или некачественную информацию, или очередные наставления о том, как прыгнуть выше головы, чего специфика нашей работы требует достаточно часто.
- Иван Михайлович, вы в отделе юрлиц сколько времени работаете?
К чему бы это? Наверное, в какой-то информации допустил детскую ошибку. Начинаю мысленно вспоминать все, что отправлял за предыдущие три дня. Вроде бы, ничего такого.
- Ну, немного дольше года.
- Ага, тогда Вам самое время съездить на курсы повышения квалификации.
Я постарался скрыть в голосе иронию:
- Людмила Владимировна, разрешите спросить – это было предложение или приказ?
По голосу услышал, что мой вопрос ее немало насмешил.
- Считайте, что это предложение, весьма смахивающее на приказ.
- Я понял. И когда же мне отправляться?
- Ну, в этом вопросе у вас есть выбор. Посоветуйтесь с начальством и определяйтесь. У вас есть три варианта – конец февраля, начало апреля или октябрь.
Начальник отдела в вопросе о выборе периода не имел ни малейших сомнений: «Конечно, стоит ехать в апреле. Что ты там будешь делать в феврале – бухать разве что! А в октябре у тебя отчетность, особенного резона ехать нет». Дома мне сказали то же, хотя мама заметила в который раз: «ты же всегда поступишь, как сам решил». А потом я завертелся, в водовороте извечных мелких дел совсем забыл перезвонить, и когда услышал, что меня зовут к телефону из Черкасс, чуть не схватился за голову. Алло, да, подумал, апрель. А, уже все распределено? Что ж, жаль. Слишком долго решал? Ясно. И когда мне? Февраль. Ну что ж, тоже вариант, февраль – так февраль. Не все ли равно, когда, не все ли равно, зачем…
ІI

В газетах писали, что ты идиотка,
Во всем виновата проклятая водка,
Ругаешься матом и песен не пишешь,
Тебя окружают не люди, а мыши…

На больших черных часах, что висят справа, слишком близко, так что приходиться задирать голову, чтобы увидеть время (а это очень редко получается проделать незаметно от начальника, который сидит почти напротив меня), уже без четверти шесть. Время тянется медленно, всё, что запланировал на день, уже сделано, а делать то, что можно оставить на завтра совершенно не хочется, кофе пить вроде бы поздно, пиво пить вроде бы рано, и я занимаю себя изучением новых нормативных документов из электронной базы. Это тот участок работы, который вроде бы и нужен, но необязателен, а потому зачастую остается невыполненным. Письма, постановления, приказы, большинство из которых мне никогда и не пригодятся, но которые все равно стоит прочитать, чтобы не упустить чего-то, что через месяц блеснет маячком из-под пласта ежедневных забот – ага, я уже где-то об этом читал, что-то такое было. Наши, украинские, законодатели обладают удивительной способностью – множа законы, указы, приказы о чем-то редком и почти мифическом, чего в провинции почти не встретишь, они могут очень долго обходить вниманиям вопросы, которые действительно требуют урегулирования. Раньше я думал, что это – субъективизм, но теперь знаю, что едва ли не каждый второй мой коллега думает так же. Каждый второй… А каждому первому – глубоко плевать на это. Можно делать свое дело, и не задумываясь, что вместо лопаты, которая была бы наиболее уместной в данном случае, тебе в руки сунули лом, или, в лучшем случае, весло. Все равно злость на людей, сующих тебе неподходящий инструмент, не поменяет ничего, и через месяц придешь так же, как и сегодня, и получишь все то же весло. Лишь бы эти самые руки, сжимающие глупое весло, пореже выкручивали.
В компьютерные игры я стараюсь не играть на рабочем месте (разве что иногда в субботу, когда сижу на дежурстве, могу с полчасика порубится в Пинболл). На то – две причины. Во-первых, мой монитор немного повернут к двери, так что каждый входящий может сразу заметить, что я занимаюсь чем-то не тем. И если Дмитрий Сергеевич, средних лет, среднего ранга, но с чуть больше среднего объема животом, инспектор из «физиков», как во все времена назывался отдел налогообложения физических лиц в противовес нам, „юрикам”, лишь злорадно улыбнется (но в следующий раз обязательно, бросив взгляд на экран и увидев, что я в одной из рабочих программ, заметит: «ага, опять в игрушки играем!»), то в случае с начальством последствия могут быть похуже.
Во-вторых, неохота попасться, как наш бывший юрист. Был он на год младше меня, беззаботный да взбалмошный. Появился у нас  почти год назад и почти сразу за свой возраст получил кличку «студент». По имени его называли редко, по имени-отчеству еще реже, может, еще и из-за того, что был он тезкой как нашего мэра, так и главы райсовета, а случайное воспоминание о них, пусть и в таком отдаленно-случайном ракурсе, не было особо приятным. Так как юридический отдел у нас был не слишком многочисленным, и включал в себя целого одного человека, подсадили его в отдел принудительных взысканий, где сидел Александр Юрьевич, столь же молодой и страстный к игрушкам инспектор. И вот они сошлись, не то чтобы лед и пламень, но где-то рядом. Особенно увлекались оба «Героями» - старой, доброй стратегией, на которой выросло наше поколение, не знавшее «Сталкера», и немного переросшее «Варкрафт». Сидят, значит, как-то после обеденного перерыва, проходят очередную миссию, все внимание на монитор Студента, и в этот момент, как всегда не вовремя, по коридору шла Любовь Александровна, начальница нашей инспекции. Шла по своим делам, совершенно в другой кабинет, но скользнула на миг взглядом и в дверной проем, где заседали, совершенно не замечая ничего вокруг, два геймера, которые «забыли» закрыть дверь. Прошла несколько шагов дальше, но все же стало ей любопытно, что такого интересного увидели ее подчиненные, прикипевшие к монитору. „Цок-цок” – гулким эхом в длинном темном коридоре отозвались ее шаги. И тут наш Студент, понимая, что она вот-вот зайдет, принял не лучшее решение – отключил монитор (к системному блоку было тянутся далеко), и сделал вид, что читает какие-то бумаги на столе. У него их хватало. Голову пониже – авось пронесет. Саша – то же. Боевая позиция - мороз спасал меня не раз. Но Любовь Александровна, будучи человеком с техникой знакомой, войдя в кабинет, сразу оценила ситуацию – комп работает, но монитор отключен, хотя только что оба инспектора что-то на нем увлеченно рассматривали. „Клац” на стареньком LG, и ее строгому взору открылся волшебный мир компьютерной стратегии. И если Саша отделался объяснительной запиской и строгим внушением, то Студенту попало по полной. Подоплека была в том, что он регулярно умудрялся попадать под раздачу в связи с несвоевременным отправлением (или вообще неотправлением) информаций на область, и постоянно мотивировал это тем, что ему физически не хватает времени, а тут неожиданно выяснилось, на что он это время тратит. Выговор и очень серьезный разговор с начальницей, после которого он счел, что будет лучше написать заявление «по собственному желанию». Так что времени у него теперь много.
А на часах уже 18.00, а, значит, пора выключать компьютер, забирать со стола зажигалку, сигареты, мобилку, уложить рабочий телефон на базу. А в дверном проеме уже появляется кудрявая голова Дмитрия Сергеевича, и я вижу недвузначные жесты (щелчок по горлу и постукивание по часам), подгоняющие меня. До свидания, трезвый день!
Мы спускаемся по ступеням, выходим в хмурый вечер и останавливаемся возле урны в ожидании остальных членов компании. Через минут пять появляется Александр Юрьевич и мы с ним закуриваем, неторопливо перебрасываясь обычными и почти обязательными в подобных ситуациях фразами.
- Кто-нибудь знает, начальство завтра будет?
- А тебе какая разница? Если скажу, что будет, ты что, откажешься пить?
Саша бросает сердитый недовольный взгляд в мою сторону:
- Тебе, конечно, по барабану. У тебя шеф каждый четверг ходит в сауну, в пятницу с утра сам сидит больной, внимания никакого на тебя не обращает, и перегар не учует. А мне нести документы Маме (так мы называли нашу начальницу, хотя некоторым сотрудникам она годилась в младшие сестры, если не дочери), а у нее на такие дела нюх очень тонкий.
- К тому же она тебя особенно любит, - подбросил Дима (обычно мы называли его по имени, так было разницы в возрасте между нами всего лет десять).
- Ага, в особо извращенной и болезненной форме! – Саша все никак не мог успокоиться, его импульсивность била через край, и глаза сверкали, как сигаретные искры.
- А у нее к каждому второму такая любовь.
- Так, как вы двое работаете, так вас вообще надо телеграфным столпом любить.
- Работяга обозвался. – Они смотрели на меня с ироничными ухмылками. Все прекрасно знали, что каким бы характером ни обладал каждый из нас, одно было общим – никогда не делать того, чего можно не делать, и всегда пить, если можно выпить.
В это время к нам спускается Женя, наш программист. Он всегда выходит последним, поскольку ему еще надлежит повыключать серверы. Раньше, до прихода Жени в нашу контору, эту работу („тушить серваки”) выполнял Дмитрий, и этот процесс у него выглядел приблизительно так: в шесть он ехал на пиво, что плавно переходило в „на водку”, а в восемь, облегчив страждущую душу, возвращался в серверную. Зато жена почти точно знала, чем он занят: „Алло, дома скоро будешь?”. - „Сейчас, еще пять минут, потушу серверы, и еду. Все, хард-рок”. Хард-рок – это было его обычным телефонным прощанием. Хотя музыку он слушал совершенно другую.
- Ну и чего мы стоим? - как всегда самым торопливым был Саша. – Поехали!
- Куда?
- А мы потом решим куда. Главное – поехали.
- Потом решим, - отзывается Дима, которому в очередной раз предстоит возить нас, - надо сразу решить, а то выедем в центр, и на ментов сразу нарвемся. Звоните таксистам, пусть скажут, есть ли посты по городу.
И вот так всегда. Так каждый раз, когда решаем после работы куда-то ехать. Ну, ничего, запрыгиваем в Димкин кирпичный «Жигуленок», именуемый нами любовно «жабой», на что сам Димка неизменно отвечает «Жаба? Ха! Ракета!». Прошлым летом эта «Ракета» породила для меня серьезную проблему. Дима просмолил пороги какой-то сверхстойкой смесью, включающую в себя массу компонентов, половины из которых я вообще не слышал. Но так как август 2007 был дьявольски жарким, то эта смесь начала медленно растаивать и капать. И вот я сажусь в машину, катаюсь по городу, а на утро обнаруживаю свои бледно-бежевые джинсы в черных пятнах. Которые не отмываются абсолютно. Ничем, никаким пятновыводителем. Стоило мне больших трудов и стертых до крови пальцев добиться того, чтобы они хоть были минимально заметными. А через неделю опять сел на то же левое заднее сидение, опять после пары-тройки бокалов пива забыл о просмоленных порогах, опять на утро с ужасом изучал свои джинсы.
Пока машина разогревалась, мы решаем, что никуда не едем, а идем в «Подводную лодку». Так неофициально называется бар, расположенный в каких-нибудь двадцати метрах от нашей конторы. Вообще-то над входом видна вывеска «Харчевня», но так как расположено это заведение (оно и на столовую не тянет ввиду скудности меню, но и баром не может считаться, так как там из алкогольных напитков только разливное пиво)  в полуподвальном помещении, то быть ему «Желтой субмариной»! У «Подводной лодки» было два преимущества – во-первых, она была намного ближе остальных баров, а во-вторых, здесь нам разрешали играть в карты, что считалось непременной добавкой к пиву, куда важнее, чем какие-то там сухарики или орешки. Раньше мы ходили в «Дракулу», заведение, что сразу задекларировало себя как элитное, но затем по некоторым признакам явно на этот статут не вытягивало, но потом нас стали оттуда гонять за карты (вспомнили-таки о статусе, хе-хе), и мы стали заходить туда лишь в редчайших случаях.
Для начала – по пиву. Самое первое – всегда самое вкусное. К пиву – орешки, реже – анчоусы, этот соленый привет американской поп-культуры. Разговор ленив и ровен, карты раздаются неспешно, пока не будет выпит второй бокал, игра идет без особого азарта. Это потом начнется экспрессивное метание козырей на стол, разборки на уровне, близком к шахматной комбинаторике: «а вот если бы ты здесь сбросил десятки, а вот здесь забрал короля, могли бы выиграть» - «да ты просто здесь затупил, когда сбросил ему козырь, и у меня просто вариантов не было» - «Так, не болтай ерундой, выпил и несешь всякую чушь». Постепенно выясняется, что во всем виновен партнер, причем как в одной, так и другой паре, в зависимости от того, кто проигрывает. Но игра продолжается
После «Подводной лодки» мы едем в «Околицу». Здесь пиво уже не пройдет, и мы, немного поспорив у стойки, заказываем жареную рыбу, нарезку, водичку и «агента 007», как между собой мы называли бутылку водки объемом 0,7 литра. Процесс выпивки происходил в полутемном дворике под старым каштаном. На широком столе стоит целлофановый пакет с еще горячей рыбой, пластиковая тарелка с тонкими ломтиками сыра, колбасы и ветчины, и веселящее взоры скопление из восьми стопариков – четыре для водки, и четыре для минералки. Из колонки, подвешенной под крышей «Околицы», доносится что-то из хитов восьмидесятых. Февральский ветер был достаточно морозным, но два опрокинутых стопарика помогли примириться с превратностями погоды. Шутки постепенно становятся острее, голоса – громче, а блеск глаз – ярче. Вечер наполняется странным голубоватым сиянием, будто кто-то разлил в воздухе сказочный эликсир – невидимый, неосязаемый, но прекрасно воспринимаемый шестым чувством. Анекдоты идут один за другим, причем все кажутся очень смешными, а рассказчики – страшно талантливыми. Кроме нас, больше сидеть на улице желающих нет, да и внутри почти пусто – четверг как-никак.
Когда нужные обороты набраны, водка выпита («на коня!- и рвем, а то холодно»), и последний перекур, что совершается в мечтательной тишине, окончен, настает время переходить к третьему этапу. Если первый – картежно - расслабленный, а второй – развязно – веселый, то третий – это дымчатый декаданс. Это заведение на меня неизменно наводит воспоминание о  тарантиновском баре «Веселые титьки». Не знаю, в чем здесь причина, вроде и размер намного меньше, и вампиры там наблюдаются только после третьей бутылки, но все же атмосфера достаточно схожа. Бар этот назывался «Шанс», но обстановка, и то, что туда мы обычно приезжали уже после полуночи и в состоянии, когда мир вокруг кажется размытым, но таким прикольным, породило шутку, что истинное его название – «Последний шанс». А, может, эта шутка появилась из-за посещения бара «девушками кому за 30». Закрывался он где-то около четырех часов ночи, когда весь наш городок уже давно спал, мирно посапывая в захолустные подушки.
В «Шансе» быстро доходим до той кондиции, когда все женщины – красивы, вся музыка – воспринимаема, и время летит совершенно незаметно – еще по рюмке, еще по сигарете, и февральская ночь за окном навевает мысли о Рождественском волшебстве. Завтра – на работу? А, ерунда. Как-нибудь перекантуемся до обеда, а там – в «Подводную лодку» на горячий суп и рюмашку водки, заблаговременно закупленной в соседнем магазине. До обеда главная мысль – как похмелиться, после обеда – как бы не уснуть за компом. Все забыто и все растаяло в алкогольном тумане. Завтра будет завтра, а сегодня – пей, пока пьется да веселись, пока не попросят на выход. Еще парочка анекдотов, еще партия в карты, еще один перекур. И лишь тогда ты посмотришь с ужасом на часы и осознаешь, что спать осталось каких-нибудь четыре часа, а с утра надо отправлять две информации, причем одну – до десяти ноль-ноль, а до десяти и процессор в твоей голове не запустится, и глаза на нужную резкость не настроятся. Последняя сигарета. Ветер. Запах бензина. Ровный шум мотора. Ночная дорога. Ну всё, вот я дома. Хард-рок. До завтра.

III
Наутро серые кварталы проносились стеной,
Он, как всегда, пришел последний и с больной головой
Как на войне – подумал он, в той стороне, откуда я,
Друг другу рады.

Пятница – день противоречивый. Как гласит наша профессиональная мудрость, у настоящего налоговика два праздника – день налоговой службы (который празднуется по приятному недоразумению дважды в год) и пятница. Это день, когда вовсю уже ощущается сладковатый привкус выходных. День, когда душа чувствует приближающуюся свободу, близость той черты, за которой можно подальше отбросить мысль о невыполнении плана, и невнесенной в электронную базу штрафную санкцию, и побыть немного вольным стрелком, а не государственным служащим. Но с другой стороны в пятницу регулярно больше всего работы, больше всего посетителей, и если, к тому же, четверг удался, о чем свидетельствуют круги под глазами и жвачка во рту, тщетно пытающаяся перебить перегар, и улыбки сослуживцев, так же прячущих следы веселья, то этот день становиться самым напряженным на неделе, эдаким квази - понедельником, хотя понедельник у меня обычно день легкий и веселый, так как голова еще свежая, и приятные эмоции выходных не выветрились.
До полдвенадцатого основные дела закончены, и настает пора передавать бумаги Сергею Александровичу. Его стол стоит как раз перед моим, так что я могу иногда видеть, как он играется в тетрис. Раньше он работал у «физиков», но потом понял, что на «связях с общественностью» у него работы будет в 2 раза меньше, а зарплаты – на каких-нибудь 50 гривен (Есть сектора в нашей работе, где иметь тебя будут всегда и при любых обстоятельствах, а есть такие, где многое сходит с рук и проплывает, как желтый листок по реке – неслышно и неощутимо). И пошел на понижение, о чем, как мне кажется, еще не разу не пожалел. Почти весь объем работы (а в «связях» почему-то заданий и информаций раза в три больше, чем у меня, хотя сектор явно не такой важный) он выполняет до обеда, а после лишь тихо усмехается, глядя, как мы корпим над декларациями. Ну, ничего, настанет и его звездный час – через полгода старейшина нашего отдела (да что там отдела, у этой женщины, на секундочку, наибольший стаж работы в фискальной сфере по всей нашей области, в связи с чем ей в прошлом году даже грамоту вручали), которая занимается местными налогами, уходит на пенсию, и ему, скорее всего, придется пересесть на ее место. Вообще текучесть кадров у нас просто феноменальная, и тот, кто проработает три-четыре года, уже может считать себя старожилом. Не каждый может, но так же не каждый и хочет… Только после моего прихода, что случился чуть больше года назад, состав коллектива обновился на четверть, и конца этому обновлению не предвидится. И это без всяких ротаций, предвиденных законодательством. Все меняется как в калейдоскопе, и если еще вчера я бегал к Сергею за консультациями в девятый кабинет (там у нас «физики», в самом конце коридора), то уже сегодня сидит на «связях», а завтра вплотную займется платой за землю, фиксированным налогом, и прочими темными углами налогообложения.
Так вот, дела я передаю Сергею Александровичу в связи с тем, что уже в понедельник уезжаю на долгожданные курсы. На две недели. С одной стороны ехать жутко не хочется. Нет желания вырываться из трясины, в которой живу уже который день (будильник-завтрак-работа-пиво-комп-книжка-сон), нет желания ходить на лекции, как студент. Может, даже из-за того, что всего каких-нибудь два года назад я и был им, убивая часы и месяцы на совершенно ненужные, пустословные экономические учения, которые пригодились мне в работе не больше, чем строение плоских червей. Золотое время – потому, что ты молод. Пустое время – потому что, по сути, то, что ты учишь – чушь и абсолютно непригодная в твоем будущем вещь, и ты прекрасно это понимаешь, но вынужден закладывать себе в голову хлам. С другой стороны, эти курсы – способ немного отдохнуть от работы, познакомится с новыми людьми и увидеть красивый город. Киев – это совершенно иной мир, иной способ жизни, чем здесь, в моем городе, где кинотеатр сдают в аренду торгашам, зачастую цыганских кровей, а единственное место, куда можно вечером сходить – бар. В общем, в этой поездке противоречий не меньше, чем в пятнице.
- Так, хватит гонять на перекуры, показывай уже, где там твои информации, а то опять будут звонить из области и ругаться. Не знаю, как тебя, а меня эти звонки уже достали – неорганизованный ты страшно! – шеф явно не в лучшем настроении. Значит, вечер четверга удался. Я же постепенно включаюсь в рабочий ритм, выкурив три сигареты и выпив большую чашку кофе. Три сигареты – это как сигнал мозгу. Если третья в 9.00, то я сразу же включаюсь в работу, если в одиннадцать, то никак не смогу сосредоточиться раньше этого часа. Ну да, он думает одному ему тяжело с утра. Ничего, с понедельника мне можно будет наплевать, что с утра под глазами видны круги, и запах не перебиваем никаким «Орбитом». Что же это – я еду учится, а не пить. Хотя мне, кажется, всегда удавалось эти две вещи. А если соседи по комнате попадутся непьющие? Нет, пожалуй, в нашей работе это невозможно. Здесь всегда пили и будут пить. Хотя у нас, славян, чуть ли не половина профессий, провоцирующих пьянство – от сантехника и до писателя. Все познается в сравнении, и потому на общем фоне представители моей профессии выглядят лишь слегка выпивающими.
Перед обеденным перерывом, когда я показал Сергею, где в моем столе патенты, свидетельства, бумаги, что могли ему как-то пригодится (он куда-то спешил, что случается с ним очень часто, и потому взглянул на все это мельком, ну да ладно, две недели как-нибудь справятся без меня), подсел к шефу, чтобы тот показал, как добраться до этого центра, тьфу, повышения квалификации. Год, проведенный на одном налоге, это уже неплохая квалификация, и вряд ли двухнедельные курсы смогут мне чем-нибудь помочь. В этой работе слишком многое делается для формы, подчас, в ущерб логике и здравому смыслу, что порождает массу перегибов и канцелярщины.
Кроме адреса, по которому мне предстояло явиться в понедельник к одиннадцати, я не знал ничего – ни где находится конечный пункт моей поездки, ни как туда добираться. Этот город был для меня совсем чужим, неким огромным неопознанным монстром, способным на любую подлянку. То ли дело – мой начальник. Он был в этом центре полгода назад, предварительно скачав с Интернета электронную карту Киева, сделал распечатки, и ехал туда с четким маршрутным листом, как заправский штурман. Но ему было легче – он учился в столице, так что неплохо знал город, мне же предстояло побывать в нем во второй раз (первый – поездка на футбол прошлой осенью: это был Олимпийский стадион, «Манчестер Юнайтед», и это было довольно увлекательно, чтобы запомнится надолго).

IV
Мой взгляд сроднился с гладью стекла,
За которым зима
Из январских туч крошит белый песок,
Тревога дарит висок…

Очень часто выходные не приносят ожидаемого отдыха после долгой рабочей недели. Вместо бесконечной напряженной беготни, когда тебе постоянно надо решать три задачи сразу, и ты бросаешься от одной к другой, приходит скука. В четверг и пятницу ты живешь сладостным предчувствием – вот наступит суббота, и будет свободный день, и в кармане соблазнительно шуршат банкноты, и так много хочется успеть и попробовать, но вот наступает субботнее утро, ты открываешь глаза, смотришь в хмурое зимнее небо, и тебе не хочется заниматься абсолютно ничем. Пустота медленно, но уверенно вползает в голову, нашептывая, что выходить никуда не стоит, что лучший вариант - просто пролежать весь день в постели, словно больной, не думать ни о чем, не читать, не включать телевизор, а просто впасть в транс, смотреть в потолок, и не видеть его. И нет ничего и никого, чтобы помочь победить эту скуку, а самому не справиться никак. Утренний кофе, звук включение “Windows”, первая сигарета. И вроде собирался посидеть в чате, почитать скачанную накануне «Пятую гору» Коэльо, сходить к другу посмотреть теннис (у него «тарелка», и один из швейцарских каналов регулярно показывает турниры), но все не то, все по барабану, и от этого некуда деваться. Два-три часа убиваются компьютерными играми, потом из полки достается подшивка «Команды», перечитываются прошлогодние статьи, еще чашка кофе. Я иду к Вовке, старому приятелю, с которым общаюсь еще со школьных лет – десять минут на дорогу, пятнадцать, чтобы перекурить с ним (курю только я, так как он при родителях не решается, хотя они уже давно знают о его вредной привычке, и только тихо посмеиваются над таким то ли ребячеством, то ли ) и обсудить последние спортивные новости. Эта тема близка нам обеим, так что о ней мы можем говорить долго, но сегодня не то настроение. Да еще и эта погода, лишь усиливающая меланхолию.
Я люблю смотреть дождь, часами могу смотреть, как падает снег, как кружатся за окнами сестрички-снежинки. Это успокаивает. Но эта погода – низкие тучи, едва не задевающие антенны на крышах высоток, резкий ветер, проникающий вовнутрь вопреки всем застежкам и шарфам – для меня просто погибель. Никуда идти не охота. Выглянешь в окно – вечные скучные сумерки, которые кажутся застывшими на много-много лет. Весна? А что, она бывает?! Зима? Нет, зима – пора покоя и остановки в долгом пути, чтобы оглянуться и поразмыслить о пройденных путях и оставленных в глубоком снегу следах, пока их не занесет веселая метель.
Поскорей бы в дорогу. Это – отличное лекарство. Когда за окном бегут поля и леса, и шум мотора гонит прочь дурные мысли, ты как будто обновляешься, становишься чище. Твои проблемы словно бы отстают и  теряются в дорожной пыли. Скорей бы. Я обожаю побег. Не важно от кого или чего. Побег – это попытка оставить позади вместе с еще одним обрывком жизни пару теней, преследующих по пятам, заставляющих остановится, когда останавливаться крайне опасно.
Дома мама начинает собирать вещи. Не люблю этого страшно – я привык все сбрасывать в сумку в последний момент, когда у меня уже дорожное настроение, когда глаза горят, и ноги рвутся идти. Но она ворчит, что обязательно что-то забуду, нельзя быть таким неорганизованным, вещи мои лежат не там, где им положено, и я сам не знаю, что мне нужно, а что нет.
После обеда иду в букмекерскую контору. Конторой ее можно назвать лишь с большой натяжкой, так как места там – ноль, тесная каморка, где двое еще помещаются, а трое – уже никак. Но так как наш город и сам небольшой, то ему чего-то серьезнейшего и более отвечающего своему названию, и не надо. Такие походы – еще один способ убить время (а заодно – и деньги, потому как проигрываю все же немного больше, чем выигрываю): полчаса на дорогу туда и обратно, полчаса чтобы пересмотреть «линию» и выбрать на какие команды сегодня предстоит просадить «десятку», а потом еще час-полтора смотреть по «нету», как меняется ход событий в матче. На самом деле, результат не так уж и важен, гораздо важнее азарт просмотра, а когда все кончается - эмоции резко идут на убыль, и выигрыш уже не так сладок, как его предвкушение.
Вот так у меня всегда и в любви. Когда ставки сделаны, но шарик любовной игры, самой азартной и жаркой, еще не брошен, я забываю обо всем и всех, я живу только одной страстью. Но когда шарик найдет лунку, и я увижу, что выиграл (а, может, даже за секунду до попадания, в тот волшебный момент, когда дыхание останавливается, и сердце падает соколом из подоблачных высот) – весь пыл сходит на нет, весь смысл до боли сжатых кулаков и до крови прокушенных губ при случайной встрече с Ней теряется, и я будто оседаю, как поднятый и через секунду отпущенный ветром обрывок бумаги.
Вечером сажусь смотреть кино. На компе – 7-8 фильмов, которые я смотрел по пять раз, но который не надоедают, а лишь приводят меня в состояние спокойного лирического равновесия. Это – регтайм, который будет вызывать положительные эмоции всегда, даже на сотый или сто первый раз. Что у нас сегодня? «Игры разума» - нет, не в этот раз, хочу чего-то полегче. О, «Поймай меня, если сможешь» - как раз под настроение. История динамичная, и очень красивая, а еще очень близка мне – если в 18 я мечтал встать вторым Нэшем (герой Кроу из «Игр разума»), то в 21 – быть как Ди Каприо в «Поймай меня…» - гениальным мошенником, делающим деньги из воздуха, но проворачивающий это настолько виртуозно! Сейчас же, когда мне уже 24 (как смешно получается – еще 23, уже 24, а потом, много позже каким-нибудь осенним вечером у телевизора в созерцании очередного бессмысленного и бесконечного сериала, в спортивках и с чашкой черного чая – когда было всего 24) я все больше склоняюсь к тому, чтобы быть похожим на героя Кейджа из «Покидая Лас-Вегас» - вечно пьяным, вечно одиноким, вечно отвергающим все попытки что-то в нем поменять, пусть и в лучшую сторону. Пройти до конца по дороге, которая никуда не ведет, пусть даже мне предложат сотни других путей, только потому, что я так решил. Пока пересматриваю фильм, постепенно накатывает сон, еще пятнадцать-двадцать страниц Фолкнера, перечитанного вдоль и поперек «Old man» (эта нить повествования, что кружит замысловатыми петлями, возвращаясь к началу, уводя куда-то за границы осознания окружающей действительности и возвращаясь обратно, как кружит течение маленькую лодку) и веки слипаются, будто карамельные. Сон, тихий и ровный сон, какой бывает очень редко – превратности работы, точнее моего отношения к ней. Вроде никогда не принимал какие-то неприятности близко к сердцу, но все же довольно часто в сны проникают цифры и документы с работы, что совсем не удивительно, ввиду того, что более половины своей жизни (если исключить семь-восемь часов сна) я провожу в казенном кабинете. Спать, спать, ведь завтра наверняка выспаться не получится, дорога не позволит.

V
Меня кормит тоска, а тебя – благодать,
Мне бы было, что взять, а тебе – что отдать.
Чувств березовый сок, голос твой невысок.
Напоишь допьяна, занавешусь стеной,
Я насколько глупа, чтоб шептать «будь со мной».

Воскресенье. Холодный ветер в сером городе, „меня кормит тоска”, на улице лишь спешащие, кутающиеся в свои плащи и куртки, прохожие с лицами без выражения и без капли тепла. Громче музыку, что-нибудь поэнергичнее, чтобы хоть немного зажечь кровь, немного развеять сплин. Скорей бы весна, может, хоть она вдохнет жизнь в мир, который меня окружает, или вдохнет жизнь в меня, чтобы я мог по-другому увидеть этот мир, воспринимать его не сквозь туманную призму тоски, а с легкой светлой улыбкой. Но это, скорее всего, лишь отговорка – осенью я вот так же убеждал себя, что зима принесет мне исцеленье от осенних хворей и тревог, и на день-два даже мог поверить в это. «А говорила сама…» Когда выпадал первый снег, когда метель кружила по городу в яростном танго, мне было лучше, много лучше. А потом этот вечный серый панцирь над головой принялся постепенно отравлять мои дни, да к тому же это грёбаное глобальное потепление исковеркало нашу зиму, сделало ее каким-то диким, алогичным межсезоньем, когда в преддверии Нового года шел дождь, а уже через неделю могло набросать снега, которые вскоре сменялся резкой оттепелью, и это не было похоже ни на настоящую зиму, ни в равной мере ни на один иной сезон – вечный ноябрь, угрюмый и холодный, давящий чувства асфальтным катком – да какие могут быть чувства, побыстрей бы добраться на работу, домой, к кровати, и так по кругу, а вот и весна, а вот и год пролетел, и опять петарды у елки, которые надоели страшно, и которые ругает каждый, но все равно каждый начинает стрелять, пугая до смерти бабулек, вышедших посмотреть на пышные уборы лесной красавицы. Хлопок шампанского, пару рюмок водки и два апельсина, и ты понимаешь, что еще один год прошел, и не принес ничего, так два-три кадра, которые останутся в памяти не потому, что действительно достойны места там, в глубинах твоего сознания, а просто потому, что больше ничего не было, что недели могли оказаться совершенно пустыми. Но, может, именно потому в нашей памяти так ярки встречи с интересными людьми, что они случаются редка. Rara avis – auris aris.
2007 год. Много ли я смогу вспомнить о нем через лет десять. Наверное, он покажется мне тогда столь же блеклым и пустым, как сейчас кажется прошлая неделя, где кроме работы, вечеров у телевизора, и двух походов на пиво не было ничего. Пустота, убаюкивающая и заставляющая опустить руки. Так будет всегда, новый день не принесет ничего. Но ведь было в том году что-то, что заставляло меня дышать учащенно, что жило в моей голове не тихим светом, а ярким солнечным сиянием. Отдых в Алуште, где можно было полностью отключится от всего мира, забыть о телефоне, телевизоре, работе, жизни, которая где-то слишком далеко, чтобы быть настоящей, бродить по улицам, просто наслаждаясь южной осенью (почему-то захотелось попасть туда именно в сентябре, в бархатный сезон, когда море еще хранит тепло вчерашней юности, но уже сквозит в каждом шорохе и каждом звуке тишайшее обаяние пушкинского Болдино, а не в сутолоку августа). Моя первая поездка в солнечный Крым. Там было написано больше стихов, чем за предшествующий год, там было всё, чего можно было пожелать от отпуска – поход в горы, посиделки за бутылкой коньяка за полночь, гонки на детских электрокарах, полные ребяческого пыла, дегустация на рынке крымских вин, каждое из которых казалось непревзойденным, а потому покупалось сразу три-четыре вида, но все выпивались в один вечер, южное романтическое увлечение, которое медленно растаяло в серых тучах нашей северной осени. А ведь там моя спутница казалась такой светлой и яркой, будто спустившаяся к морю по лунной дорожке фея. И тянулись часовые телефонные звонки, и этот голос проникал глубоко в меня, а потом, после первого же свидания в ее городе, я сказал, что нам пора расстаться. Обстановка формирует восприятие, обстановка его же и ломает. Через пару месяцев – поездка в Киев на футбол, чего тоже желал достаточно давно. Сидеть между болельщиков, пускать волны, в которых участвуют тысячи, если не десятки тысячи, азарт удачных пасов и ударов, и отчаяние проигрыша, все это уместилось в какие-то полтора часа, но все это стоило того, чтобы потратить полдня на разъезды. В 2008-м будут концерты Земфиры и «Снайперов», и это будет исполнением давнишних, еще юношеских желаний. А еще через год не будет ничего, только холодная, обжигающая пустота, гладкая на ощупь, не знающая зарубок, за которые могла бы зацепится память. Или, может, просто после эмоционального взрыва мне и нужен был спад, нужно было это дьявольское обаяние пустоты. Ах да, еще в январе я получил «корочку» налоговика, так что хотя и пришел на работу в предыдущем году, стал настоящим налоговиком именно в начале 2007-го. Хотя слово «настоящий» здесь не совсем уместно, настоящим представителем нашей профессии можно стать только через пару лет работы (причем удается это не всем), а «корочка» делает скорее «законным налоговиком». Что-нибудь еще? Наверное, главное, что определяет год, это люди, с которыми он меня свел. Насечка на память, тонкая, но глубокая, как будто вырезанные глупенькими влюбленными имена на сырой коре. Тот круг сотрудников, друзей, знакомых, который для меня теперь кажется таким близким и обыденным, еще каких-то полтора года был далеким и совершенно коллинеарными моему вектору. Это сейчас я через день хожу с ними на пиво, могу поделиться едва ли всеми секретами, они понимают мои шутки, на которые другие порой реагируют не прогнозировано, и могут прийти на выручку в трудный момент. Вот это – действительно важно. Остальное – забудется, покроется мраком и будет вскоре лишь иллюзорным бликом давних боев. А те, кто оказался волею судьбы рядом, медленно, но все более явно, разделяются на друзей и просто хороших знакомых, и память о первых никогда не потускнеет, а если и покроется патиной, то эта патина лишь преумножит ценность воспоминаний, подобно тому, как преумножается ценность китайских ваз.

VI
Проводи, и я буду плыть,
Я буду стыть
Под слишком шумные воды.

Сон был тяжелым, нервным, и довольно дискретным – через каждый полчаса лежание в темноте с попыткой уснуть. Что-то в последнее время стал забывать о нормальном трезвом сне – либо тяжелые пьяные часы до больного утра, либо бессонница, верно ведущая в пропасть воспаленных глаз и полных лун. Сердце стучит так, что, кажется, слышно и в соседней комнате. С чего же? Вроде бы причин и нет, понимаю, что все, что ждет меня на курсах – сущие пустяки, и эти неполные две недели могут вскоре и не вспомнится. Есть особые дни, когда ты живешь, как в предчувствии бури, хотя и не знаешь, откуда ее ждать. Необратимость изменений очевидна, эта необратимость – как прогноз цунами, последствия которого еще не прогнозируемы, и вроде как волна еще и не поднялась, но где-то в глубинах земных недр уже начинаются процессы, что послезавтра вызовут разрушения, а обратная химическая реакция – невозможна.
Подъем – в полпятого. Иногда я думаю, что чем вставать в такую рань, то лучше вообще не ложиться – от обрывков тяжелых снов будто отравленная тучка кружит надо мной. На улице довольно тепло, как на февральскую ночь и в легкой осенней куртке я чувствую себя вполне комфортно. Слушаю последние мамины наставления, обещаю не пить (ага, кажется, такое обещание я даю ей едва ли каждую неделю), звонить каждый вечер и экономить деньги,  не спеша иду к автовокзалу. Билет уже куплен, как и сигареты в дорогу. Ночь беззвездная и тихая, лишь шуршат мелкие камешки под ногами. До автобусной – три минуты. Там – пусто. Что ж, первая сигарета на сегодня, шум первой машины, пролетевшей мимо, первое дуновение ветра. Понедельник медленно входит в мои мысли, пробуждая и освежая. Я забираюсь в подъехавший автобус, где водитель при входе проверяет билеты, но почему-то не удосуживается включить свет и пассажирам приходится добираться до своих мест в потемках. Хотя, какие там пассажиры – человек пять-шесть. Странно, это в понедельник с утра-то. Знаешь, половина нашего города работает в Киеве, и иногда мне кажется, что проще встретить моего земляка на стройке где-нибудь на Осокорках, чем в центре родного городка. Раньше маршрутки на Киев уходили забитыми, но вслед за спросом, как кошка за зазевавшимся воробьем, рвануло и предложение, так что теперь зеваки на Южном вокзале в Киеве часто удивляются, когда видят одновременно три-четыре автобуса с табличками, указывающими, что они готовятся отправится в наш город, и задают друг другу вопрос – а где ж этот таинственный, но судя по интенсивному пассажирообороту, просто огромный город, чье название не говорит постороннему ровным счетом ничего.
Половина дороги – по холмистой местности, постоянные подъемы-спуски, перелески да пруды, ранние прохожие в поселках, да полевые мыши, шмыгающие через черное полотно прямо перед фарами маршрутки. Едем достаточно медленно, так как дорога плохая, часто испещрена выбоинами. Выбоины – великое изобретение местных властей в борьбе с превышениями скорости автомобилистами. Попробуй-ка промчатся на своей огненно-красной «Альфе» километров 120, так только запчасти в этих самых выбоинах и останутся. Видимо поэтому у нас и не спешат избавляться от них. Народ беречь надо. А машины – это второстепенное. Зато вторая половина пути – само удовольствие. Трасса «Киев-Одесса», новенькая, гладенькая. Пару лет назад на ее реконструкцию выделялись бешенные деньги, и хоть половина их осела где-то очень далеко от проезжей части, но зато другая половина принесла пользу стране.

Утро. Киев. Южный автовокзал. Пустынный перрон. Вторая сигарета. Люди бегут от автобуса к маршрутке. Ритм столицы. Сонной столицы. Вернее, просыпающейся. Медленно прихожу в себя после поездки. Так, теперь на любую маршрутку в сторону центра. Как бы не попасть в метро в час пик, когда все спешат на работу. Это же кошмар. Тем более с моей большой сумкой. Хотя направление своего маршрута представляю довольно смутно, но во мне медленно растет алогичная и необъяснимая уверенность, что я попаду, куда надо, в срок. Будто я каждое утро проезжал по этих двух ветках метро, сотни раз спускался по эскалатору, прекрасно знал бабульку, торгующую цветами у выхода. А потом вдруг потерял память, память ума, и осталась только яркая и главная для воспринимая окружающего мира чудаками память сердца, которая и ведет меня.
Слава Богу, это столпотворение еще не началось. Не спешу. Мне важнее увидеть мир вокруг меня, мир, который так отличается от моего привычного маленького карточного домика, откуда я так редко вырываюсь. Здесь все куда-то бегут, все углубленные в свои проблемы – крупные и мелкие, реальные и надуманные. Пустые глаза. Резкие движения. Ни одной улыбки. Нет, я здесь совершенно чужой. Я без проблем. Я почти счастлив. Сегодня тараканы в моей голове беззаботны и преисполнены светлой радости. Счастье чаще приходит к тому, кто ждет его у открытой двери. А я – именно такой. Хотя многие говорят, что просто везучий и беззаботный.
С одной ветки метро – на другую. Потом - выход на огромный проспект, где пролетают сотни машин, обгоняя друг друга. Пульс мегаполиса. Каменно-асфальтное сердце страны. Остановка трамвая. Молодые симпатичные студентки, спешащие в общагу, два старых алкаша, похмеляющиеся просто на остановке посредством «чекушки» и двух хот-догов.
У меня всегда было особое отношение к трамваям. Знаю, что ты их любила тоже, но у тебя эта любовь подчинялась строгому расчету:
- трамваи не столь престижны, как маршрутки, многие считают постыдным кататься в них, потому там чаще можно найти свободные места;
- трамваи гораздо реже стоят в пробках;
- проезд на трамвае дешевле;
- если водители маршруток через одного люди нервные и крайне раздражительные (недоброжелательные пассажиры определяют эту черту характера достаточно грубо и неэтично – «хамливость»), то споров с вагоновожатыми мне слышать не приходилось.
У меня же любовь к трамваям укоренилась гораздо глубже, гораздо прочнее, гораздо болезненнее, и в то же время необъяснимое. Любовь – как пламя, чем ярче, тем больше боли она тебе приносит. Наверное, всё началось со школьного увлечение Земфирой. Ее первый альбом попал мне в руки поздно, настолько поздно, что из ларьков уже почти невозможно было услышать «Привет, ромашки», а одноклассники не напевали на переменах «А у тебя СПИД» (смешно, но эту песню в свое время пускали на школьных дискотеках между E-Tape и Грувом). Но потрясение было достаточно сильным – пару недель я доставал родителей, прокручивая кассету раз за разом от прихода со школы и до позднего вечера. Все тексты – на память, голос – глубоко в сердце, так глубоко, что никто из мира, плывущего мимо огромной, безразличной ко всему рыбой, не мог достать туда. «Странно, трамваи не ходят кругами». Почему так, почему не ходят? Это было для меня достаточно принципиально, приблизительно настолько, насколько вопрос – почему ни в одном языке мира нет слова, обозначающего обратную сторону коленки. Вроде глупо, но в то же время навязчиво.
А потом был пятый курс университета, учеба казалось чем-то таким же глупым и навязчивым, были вечера с кровавыми закатами, когда под нехитрые гитарные аккорды я орал (именно так, потому что искренне считал, что эту песню надо не петь, а орать, так требовала моя душа, так она превращалась из просто песни в странный вой волка, отбившегося от стаи в поисках свободы, безумно желающего вернутся к своим и безумно этого боясь), вызывая раздражение соседей, со снисходительными улыбками смотрящих на наши пьяные, отрешенные посиделки:
Я по асфальту шагаю, с тем, кого сберечь не смогу,
до остановки трамвая, звенящего на бегу…

Я слышал эти строки тысячу раз, пел – сотни, но все равно они будят во мне и теперь горькую ностальгию, я снова и снова ощущаю во рту привкус дешевого портвейна, купленного в «Деликате», магазине напротив, где продавец ликероводочного отдела приветствует меня, как старого знакомого, доставая из-под прилавка заветную темную бутылку; гарь автомобилей, проносящихся по бульвару, гомон студентов, расходящихся с пар большими компаниями и парами. Рядом – друг, который попивает дешевое пиво, и с легким страхом посматривает на бутылку с ядовито-красной жидкостью в моей руке – мол, «не доводи до предела». За вечер он успеет опустошить семь-восемь бутылок «Оболони», а я – две бутылки вина, так что каждый поймает свою дозу, каждый найдет то, что хотел. Все это было, и трамваи для меня овеяны ореолом сказочности, будто бы однажды, сев в полупустой вагон и едва не уснув под стук рельс, я окажусь в далекой прекрасной стране, где не знают слез и разлук, где каждый – счастлив, и спешит поделиться своим счастьем с окружающими.
Вези меня, мой старый добрый трамвай. Вези меня мимо сигаретных киосков и салонов мобильной связи, мимо небоскребов, верхние этажи которых прячутся где-то высоко, заводов, дымящих хвостами разноцветных дымов, магазинов с огромными витринами, баров, ресторанов и залов игровых автоматов с сотнями разноцветных огоньков и яркими «джокерами» на стенах, у которых уже с утра толпятся игроки с бегающими глазами и нервными жестами.
Опа, старый трамвай приехал. Все на выход, поломка. Я не сразу осознаю, что случилось, так как не все бросаются выходить сразу – поначалу выходит меньше половины пассажиров, остальные спокойно сидят, глазея в окна, но через минут пять постепенно вагон пустеет. И вот я стою с сумкой на незнакомом проспекте, абсолютно не представляя, где нахожусь и сколько еще идти до цели. Мимо бегут маршрутки, но таблички, указывающие их направление, для меня все равно, что книга с китайскими иероглифами – познавательно, но ни фига не понятно.
Но стоять я не люблю категорически. Исключение – только когда стоять – значит, созерцать. А так – двигаться, чтобы жить, вернее, чтобы помнить, что ты живешь. А значит – в путь, вдоль трамвайных рельсов (только б не развилка, чтоб не оказаться в положении былинного витязя!), с короткими передышками, чтобы перевести дух и перекинуть сумку из одной руки в другую. Вон у той высотки можно и покурить. Повезло хоть с погодой – асфальт сухой, меж тонких тополей гуляет легкий ветерок, воздух вовсю пахнет весной, еще такой неуверенной и смущенной, но уже готовой выйти на сцену и запеть свою гордую, веселую песню во весь голос.
Столица – она и есть столица. Через пять минут подъехали ремонтники в ярко-оранжевой новенькой форме, озабоченно побегали вокруг сломавшегося трамвая, заглядывая ему под колеса, и еще через десять он уже бежал дальше по привычному маршруту.
Ну вот я и у цели. Язык не только до Киева доведет, но и по городу проведет. Спросив у трех прохожих нужную мне улицу, я подхожу к серому двухэтажному зданию, где на крыльце задумчиво курит сонный охранник. Тихое место, в ста метрах от широкого, живого бульвара, но очень тихое.

VII

Пришли чужие, предложили с ними выпить вина,
Она стояла у плиты, хотя не мерзла она.

Я прошел регистрацию в девять, просидев минут пятнадцать в очереди – передо мной заполняли формы мои коллеги, в основном женщины, хотя попадались и мужчины при галстуках, в которых без труда угадывались руководители налоговой службы районного уровня – этакие гордые и важные менеджеры, с взглядами, в которых смешались напряженная наблюдательность работника спецслужб и глухая тоска госслужащего, который зарабатывает немало, но отдает работе все время и силы, так что тратить заработанное вроде бы и некогда. На «вертушке» мается девушка, с трудом протискивая свой огромный чемодан. Помогаю ей, получаю спокойное «спасибо», и через минуту забываю ее лицо – потом, на лекции, я пытался вычислить, кому же помогал, но память вычеркнула этот эпизод начисто. Наверное, просто последующие часы и дни принесли слишком много слов, жестов, взглядов, движений, чтобы удержать все, как бы мне этого не хотелось. Поднимаюсь на третий этаж – вот и мой блок. Закрыто. Так, а дежурная сказала, что кто-то из моей комнаты уже поселился, так что ключей на вахте нет. Вот они, особенности государственного общежития – одни ключи на четырех, как залог порядка. Будешь уходить – оставь на вахте. Входишь в общежитие – предъяви удостоверение. В конце коридора, у курилки – видеокамера. Тихий спор в аудитории в ожидании лектора – есть ли в комнатах прослушка.
 Я бросаю сумку в маленьком фойе, где стоит диван и пара кресел – почти напротив моей комнаты, и спускаюсь на вахту. Сосед не выходил? Постучать еще? Вот так, поселился, блин. И что теперь – сидеть в коридоре. Поднимаюсь, стучу еще раз, почти не веря, что откроют, но на удивление, за дверью слышаться шаги, и мне открывают. Невысокий щуплый молодой человек, едва ли старше меня. Присматриваемся друг к дружке с легкой осторожностью. Пара нечего не значащих фраз, потом случайно всплывший анекдот, и внутренняя напряженность спадает, перекур окончательно разрушает шаткий барьер, и вот мы уже сидим на кроватях с жаром обсуждая особенности нашей работы, общие черты и тонкие, заметные лишь при пристальном рассмотрении, нюансы, которые объединяют нас своим различием, и позволяют найти то, что является неким общим стержнем, общим болотом, в котором две лягушки, никогда не встречающиеся между собой, могут рассказать почти все о жизни друг друга. Куришь? Ну так пошли, тут в конце коридора. В курилке достаточно холодно и сигарета меж пальцев дрожит.
Мы лежали, смотрели музыкальный канал, обсуждали новый клип «Неангелов», подшучивая над уровнем отечественной эстрады, когда вошел наш третий сосед. Надо же, они оба – Александры. Середина 80-х вообще характеризировалась особой любовью к этому имени, и потому среди моих знакомых очень много Саш и Сань, Александров и Александр. Ну что, давайте знакомится? Крым, Луганск, Черкасская область. Ну вот, как всегда, смутно ориентирующиеся в географии начинают путать Черкассы то с Черниговом, то с Черновцами. А вообще, ребята отличные, чувство юмора присутствует, а это для меня – уже половина расположения к человеку, потому что его отсутствие не компенсировать ничем. Мы попадали по кроватям и обсуждали степень готовности к курсам и то, зачем вообще они нужны.
Вопрос витал в воздухе, скакал со стола на стул и обратно, и все ждал, кто же его произнесет первым. Это сделал луганчанин:
- Ребята, а как с планами на вечер? Я так думаю, особо непьющих среди нас нет, значит, можно по чуть-чуть за знакомство?
- Можно даже и не по чуть-чуть… - Лед тронулся, скованность окончательно исчезла.
Мы отсидели полтора часа «ознакомительной пары», из которой я почерпнул сведения, что я с моим годом службы являюсь одним из самых опытных в группе, и что старостой у меня будет высокая полтавчанка, с лицом надменным и красивым, как и подобает старосте и налоговому инспектору. В группе – двое парней, остальные – представительницы прекрасного пола, вот ведь, оказывается, у меня типичная женская профессия. Потом был обед в местной столовой с киевскими ценами и провинциальной готовкой, потом – сиеста, столь желанная моим соседям после ночи в поезде, потом – поход в магазин («ну, сколько берем – 0,5 или 0,7? – А давайте возьмем две по 0,7 чтобы и на завтра хватило!» - «Ага, по-любому, хватит… Смотри, чтобы еще раз не пришлось бегать»). Домашние запасы продуктов были выложены на стол под громко льющееся из телевизора «Шуры-муры мы крутили с тобою», идея пригласить женский пол задавлена в зародыше (не, мы ж только знакомимся, а с девками побухать еще успеем), и вечер растаял незаметно, нанизанный на блестящее ожерелье выпитых рюмок, верней, пластмассовых стаканчиков, и неторопливых перекуров, сдобренных парочкой очередных анекдотов или историй из работы, весьма смахивающих на анекдоты. И была пьяная ночь, и утренняя очередь в санузел, знакомство с нашим четвертым соседом по комнате (втайне мы надеялись, что нас так и оставят втроем, но через час после знакомства с Толиком, спокойным, рассудительным парнем наших лет, пришли к выводу, что вчетвером нам будет только веселей). Наше общежитие имело блочную схему расположения комнат, блок включал в себя одну большую комнату (на четырех), одну – маленькую (на двоих), совмещенный санузел и маленькую прихожую, где вопреки традициям подобных помещений, даже горела лампочка. А вообще мы жили с определенным комфортом – телевизор (Как-то даже странно, но за две недели мы ни разу не поспорили – что смотреть, и не выдергивали пульт из рук друг у друга. Было лишь одно табу, которое выполнялось беспрекословно – когда по музыкальному каналу начинался клип «Шуры-муры», касаться к пульту запрещалось), стол, который задумывался как письменный, но использовался исключительно, как обеденный, или, вернее сказать, банкетный. А еще у нас был холодильник, который мы возненавидели на второй день проживания. Включался он со звуком, от которого подпрыгивали все четверо, спьяну не разобрав – то ли это бульдозер начал работать под окном, то ли к нам в комнату влетела стая разъяренных Карлсонов. Без него было бы намного хуже, но этот звук его мотора еще долго досаждал нам, пока мы не научились воспринимать его с легкой иронией – как некоего пятого соседа, который иногда демонстрирует свой не слишком приятный характер, но в общем-то достоин того, чтобы воспринимать его как есть. Периодически мы пытались что-нибудь с ним сделать – подсунуть колодку под один из углов, вытянуть дребезжащие стеклянные полочки, оставить вахтерше заявку на ремонт (пожалуй, эта идея оказалась самой глупой и бессмысленной), но легче было принять эту мелкую неприятность, чем ее победить.
Соседи по блоку нам попались довольно тихие, можно даже сказать, безобидные. На второй день, когда мы с полвосьмого по очереди стали шастать в душ, задерживаясь там подолгу, мне довелось услышать фразу из-за дверей: «Опять эти сволочи санузел заняли, и поссать с этой молодежью не получится». Но уже в среду они после пар умчались на какую-ту встречу то ли одноклассников, то ли собутыльников, и больше их в общежитии никто не видел. Так что своим шумом мы никому не мешали, к тому же пьянка на четверых хороша именно тем, что не достигает того шумового предела, который позволяет именовать ее «балаганом», конечно, при условии, что собравшиеся за столом достаточно интеллигентные люди. Пожалуй, нас можно было отнести к этой категории. Пили мы регулярно и много, каждый раз стараясь разнообразить наши пьянки – один вечер водку, на другой – пиво, потом – портвейн, или взрывную смесь водки с энергетиком, но голову не теряли. Отсутствиям фантазии в данном вопросе мы не страдали, и в стаканы иногда лилась жидкость, сам цвет которой поражал.
На парах мне было скучно, и я то садился (вот уж где проявилась старая вредная привычка располагаться на последней парте, чем формировать у преподавателей априори негативное отношение) писать стихи, то подбивал своих соседей на разные интеллектуальные забавы – от пошлых загадок (начиная с элементарной, вроде «мы ребята деловые, лезем в щели половые», до сложных, заставляющих включать анализирующий аппарат – вроде насчет сорока парашютов, или китайских саперов) до «крестиков-ноликов». Мы сходились с ними с каждым днем все сильнее, и все наши различия были такими ничтожными и незначащими на фоне объединяющего времени, хоть сколько мало его нам и ни досталось. Снова вечер, снова пластиковые стаканчики на столе, и мы переходим на жуткий суржик, так как я с Толиком пытаюсь говорить по-русски, они – по-украински, но все это звучит достаточно жалко, но язык уже не имеет никакого значение, потому что мы мыслим в одном ключе, и понимаем друг друга порой совсем без слов, и это уже нечто большее, чем профессиональный союз, это уже отношения старых знакомых, и через пару месяцев, услышав в трубке голос Сашки из далекого Крыма, я болтаю с ним, как со знакомым мне много лет человеком, хотя было всего две недели… Иногда две недели могут вместить очень много, и сыграть роль, отведенную месяцам и годам.

VIII
Пьяный мачо лечит меня и плачет,
Оттого, что знает, как хорошо бывает…
И вот я дошел до момента, который вспоминать для меня очень больно, настолько, насколько может быть больно от самых светлых и приятных воспоминаний жизни. Хотя, было ли что-то особенное? Конечно, когда горьким, как ореховый сок, комком подкатывает к горлу боль, мне хочется взять ярчайшую палитру, и расписать все в лучшем виде – «они сошлись, как лед и пламень», а потом, через пару абзацов – «боюсь, что мало для такой беды всего Шекспира, и всего Расина». Но что-то мешает написать эти строки, что-то не позволяет вырваться в безбрежный океан сумасшедшей романтики, расправить крылья словесного меда. В нашей встрече не было ничего сверхъестественного, ничего, о чем пишут в женских романах, и что случается в дешевых голливудских фильмах – столкновение в коридоре, когда у Нее рассыпаются книги, а он помогает их собрать, или же просто мимолетный взгляд, подобный кинжальному удару, от которого сердце убегает в пятки и даже дальше. Все было обыденно и неинтересно, но именно потому я помню все, словно это случилось только вчера.
На улице очень быстро стемнело, и мы лежали на кроватях, понося последними словами Сашку, который в очередной раз врубил «Шуры-муры» погромче, хотя сам от души смеялся над этой песней.
- Ну что, сегодня опять пить?
- А что, есть другие варианты? Предлагаешь поискать библиотеку?
- Нет, ну зачем же впадать в крайности. Может, девушек пригласим?
- Так надо вычислить где живут посимпатичнее… А то если пойдем приглашать после хорошей дозы, то все могут показаться красавицами, а потом на утро и смотреть в их сторону не захочется.
Луганский Сашка от нечего делать стал щелкать телефоном, переключая мелодии каждые полминуты. Набор песен на его мобильном был выдающимся – диско 80-х, шансон, английский рок – от «квинов» до «Linkin Park» и просто попса, всепобеждающая русская попса. В череде аккордов я услышал подзабытый хит «Стрелок», группы, которая гремела в 90-х, но успела покрыться налетом забытья в наши дни.
- О, старая добрая песенка. Перекинешь мне «Стрелки»?
- Да ну, это не «Стрелки», это «Сливки».
- Да ладно, я это еще в школе слушал, мне ли не знать.
- Парни, что вам спорить, - вмешивался крымчанин, - не один ли хрен, кто ее поет. Все равно эти все группы девочек-припевочек похожи, словно сошли с конвейера.
- Да нет, Александр, тут просто дело принципа. Да и надо же о чем-то спорить, а то тут со скуки умереть можно.
- Так пейте водку!
- Не, ну так немного рано. Еще успеем – без этого не обойдется.
- А может, сегодня пропустим это дело, - на лице крымского Сашки заиграло лукаво-игривое выражение. Он предвкушал нашу бурную реакцию, и она не замедлила проявиться. Скука, заглянув в комнату, тут же поспешила прочь. У меня уже появилась очередная бредовая идея.
- Сань, а давай пойдем по комнатам, будем спрашивать у всех попавшихся девчонок, кто поет эту песню, по ходу и узнаем, где живут симпатичные коллеги, а где – пострашней.
Идея была подхвачена на «ура», и через минуту мы с Сашкой уже стучали в соседний блок. Он держал свою мобилу на ладони, как держат жемчужину, или «Роллекс». Вы не знаете, кто это поет? Ладно, спасибо, спросим еще у кого-то.
Через каких-нибудь десять минут у нас уже была приблизительная диспозиция войск условного противника, и мы обсуждали по какому направлению повести атаку. Это обсуждение переросло в сонную дискуссию, насчет того, что «на вкус и цвет», и  в итоге было решено сначала сходить за водкой, а уж потом – как карта ляжет. Смотались в магазин – водка, вода, колбаса, хлеб, кетчуп, как обязательная программа, и еще чего-нибудь, на что упадет взор, или что первым придет в голову – как произвольная. Потом – повторный поход по намеченным комнатам с вполне обоснованным предложением – наладить связи внутри группы. Первая комната отказалась, так как девушки планировали заняться учебой (скорее всего, отговорка, но у нас была еще масса вариантов, и мы решили два раза не упрашивать), во второй пили пиво с огромным лещом, предложили нам примкнуть, но мы уже настроились на более крепкий вариант продолжения вечера, и потому отказались. В третьей девушки собирались выйти прогуляться по городу, в четвертой сказали, что пьют исключительно десертное вино. И вот мы возвращались в комнату немного расстроенные, но все больше веря в то, что и без женского пола неплохо проведем время. Темы найдутся, скучно не будет. Уже у двери в блок луганский Сашка бросил в сердцах:
- Вот так курсы, полный этаж девчонок, и нет даже с кем водки выпить.
И тогда я услышал чуть насмешливый мягкий голос:
- Ну почему же, была бы водка, а девчонки всегда найдутся.
- Так может вы к нам? – Ты с соседкой стояли в каких-нибудь двух шагах, через коридор, но в сумерках, порожденных далекой слабенькой лампочкой, я мог увидеть силуэт, но не черты лица. Позже, уже в комнате я увидел и лицо. Определенно не из нашего потока, а то я бы тебя наверняка заметил – а значит «менеджерский» поток, то есть ты выше по статусу, да к тому же и немного старше (нет, тогда я и подумать не мог о семи годах и о том, что спустя каких-то девять дней напишу строчки «тебе, что старше на сто лет в свои горячие шестнадцать). Азиатские черты, темные (еще с университета у меня было странное не-восприятие девушек со светлыми глазами – голубыми илии зелеными, почему-то я всегда считал их ветреными и поверхностными) глаза с извечной иронической улыбкой – даже в минуты боли ты умела улыбаться, и именно этой улыбке - улыбке в минуту тягостной печали, когда в глазах готовы проступить слезы, но губы играют, им нет никакого дела до дурацких глаз, они живут своей жизнью – это губы пилота, сбросившего минуту назад бомбу на Хиросиму и губы Клеопатры, услышавшей топот римских солдат на крыльце своего дворца - именно этой улыбке я научился у тебя, и когда ты увидела ее впервые (то было в первый день лета), то даже сразу не поняла, что это было, и изумилась, так как момент совсем не располагал… Длинные темные волосы. Не знаю, насколько ты была красивой, но знаю точно, что твоя красота была из разряда тех, что манят магнитом. Есть очень много красавиц, чья красота отталкивает, и с этим никак не справится, они могут быть доступны, могут быть веселы, умны, но к ним подойдет далеко не каждый, словно вокруг невидимый энергетический барьер. От тебя же я не хотел отходить ни на шаг, я искал взглядом в аудитории твои волосы, в надежде поймать ответный взгляд, я ставал на вечер солнечным зайчиком, чтобы только вызвать улыбку на твоем лице.
- Нет уж, мальчики, лучше вы к нам.
Через полчаса мы уже сидели за столом – нехитрая закуска, как дань ностальгии по студенческим временам, обычный в таких случаях разговор ни о чем, шутки и истории (ну сколько же можно о работе!). И вечер был как вечер, ничем не примечательный вечер февраля. И вот уже после очередного перекура парни попрощались и завернули к себе спать, бросив мне «Мы двери не закрываем, как придешь – свет не включай», вот уже твоя соседка нырнула под одеяло и через пять минут вслушивания в наш диалог уснула, а я все не мог уйти. Я боялся посмотреть в твои глаза, потому что в них, как Инь и Янь светились два желания – чтобы я ушел, позволив тебе наконец отдохнуть, и чтобы я остался еще немного, ведь нам оказалось так интересно вдвоем. Вечерний хмель понемногу испарялся, но вместо него приходило нечто другое, особое обаяние ночной тишины, когда ты знаешь, что все вокруг спят, и только неясные тени веток высоких тополей мелькают в окне. Сидя на твоей кровате, поджав ноги, мы даже не прикасались друг к другу, но все равно чувствовали (я знаю, ты извинишь, что я пишу Мы, потому что тогда две пары глаз, красноватых то ли от потребности во сне, то ли от вечерней пьянки, смотрели на мир под одним углом, и мне начинало казаться, что я говорю сам с собой, пока мы не срывались на какой-нибудь пустяшный спор, но даже и тогда не разделяясь на части, а оставаясь единым целым). Мы скользили в нашем разговоре по разным темам и предметам, как конькобежцы – шаг влево, шаг вправо, но не останавливаясь ни на секунду. Что только мы не обсуждали – музыку, литературу, политику, работу, отношения между людьми (откуда-то из глубин памяти всплыла цитата из Корчака, которую прочел лет десять назад – «Знаешь, в чем разница между дружбой и любовью? – Если ты дружишь со мной, то это подразумевает, что и я тебе – друг, а если любишь – взаимность присутствует далеко не всегда…»), мне казалось, что мы можем перейти на обсуждение проблем прикладной социологии или органической химии, и все равно нам будет интересно, все равно мы найдем точки соприкосновения. Иногда мне становится страшно, когда я думаю – сколько же было этих точек, как же во многом мы сошлись во взглядах, при этом являясь детьми разных культур, разных времен, разных идеологий – легким намеком, едва заметным движением вспомнить о Булгакове, чтобы устроить жаркую дискуссию, но почерпнув из нее немножно арбатской пыли, уже перейти на обсуждение определения атмосферы Москвы и Киева в простейших понятиях и ассоциациях, из чего через десять минут рождается теория, что у каждого города есть аура, своего неповторимого цвета, и вот мы уже спорим о цвете Киева. Мы – разные, но в этом и вся соль, вся прелесть наших встреч. Значит, есть что-то главнее всей этой шелухи, всего налета образования, идеологической накачки, есть система ценностей, которая не вымывается ни одной общественной кислотой.
И уже почти под утро, когда ты посмотрела на мобильный и на выдохе произнесла - «Давай уже расходится, а то полчетвертого, а завтра рано вставать, и будем на парах совсем сонными». – Пролилась в ночной тишине пара слов о самом главном.
- Скажи, а сколько раз человек может влюбляться за свою жизнь?
- Не знаю, у каждого свой характер, своя жизнь – один влюбляется постоянно, а через год и не вспомнит, как зовут его давнишнюю страсть, а другой может так и не встретить любовь.
- Ну, если влюбляться постоянно, то это, пожалуй, стоит именовать влюбленностью, и их может быть достаточно много, но ведь это просто химическая реакция в мозгу, игра гормонов, хотя и кажется каждый раз, что вот в этот раз все будет по настоящему, навсегда и бесповоротно. По-моему, каждому отмерено на его жизнь где-то 0,7 любви – то есть максимум одна любовь, и та дается далеко не каждому, причем попадешь ли ты в число семидесяти процентов везунчиков, или не попадешь – абсолютная игра рока, не зависящая ни от тебя, ни от кого другого. Ты можешь быть очень богатым, самым умным, сказочно красив или дьявольски удачлив – ничего не имеет цены пред ясным взором любви – к нищим телом и духом она тоже приходит.
- 0,7. Пожалуй, да, я и сама так считаю, но просто не смогла выразить. Ты опередил меня на полмысли.
-  А ты заметила, что у нас весь разговор такой – то один, то другой опережает другого всего на полмысли, произнося слова, которые готовы сорваться с губ у другого.
- Заметила. Просто с тобой интересно. Ну, ничего страшного, у нас впереди еще полторы недели, успеем наговориться. А сейчас давай расходиться, а то и вправду рассветет за окном.


IX

Они видели небо, видели вместе, падали в воду,
Зажигали гирлянды, тратили деньги, прятали слезы…
 
И дни тянулись за днями, и были пары, на которые можно было и не ходить, но в комнате скучно, а, значит, мы сидели и слушали то, что нам было глубоко параллельно, убивая время, и с равнодушием взирая на преподов, что и на четвертый день начали ходить согласно графика – двое на первую пару, двое на вторую, чтобы на перекличке успеть крикнуть за себя, и за товарища, который в это время мирно похрапывает в теплой постели – одному кричать за четырех было достаточно стрёмно, тем более, что если на паре сидит две-три особи мужского пола, а при перекличке оказывается, что их шестеро, то это может вызвать легкие подозрения у преподавателя. И я искал тебя взглядом на лекции, и очень расстраивался, когда не находил, но когда все же видел, никак не мог оторваться взглядом от твоего затылка, поражаясь с того, насколько же красивые затылки существуют на этом свете, и, казалось, я не спутаю его ни с каким другим, среди сотен и сотен я буду узнавать эти линии, этот непослушный локон за ухом и тонкую прямую шею. И были вечера, когда я запросто заходил к тебе, даже не спрашивая, какие у тебя планы, и ждешь ли ты меня, чтобы просто поболтать, и казалось, что я забегаю на десять-пятнадцать минут, а разговор растягивался на весь вечер, и даже дольше, и было выпито столько водки, вина, пива – да не все ли равно, что пить, если алкоголь - это просто элементарнейший психоделик, позволяющий выскочить из круга рутинной болтовни о всяких мелочах, типа отношения к плательщикам, или обмена впечатлением о паре по менеджменту, на которой преподавательнице удалось удерживать наше внимание целых полтора часа на голом эпатаже, эпатаже наглом и бесстыдном, и оттого особенно привлекательном, но восприятие этого эпатажа у нас получилось абсолютно разным – восторженное у меня, вплоть до желания расписать ее лекцию на цитаты, и глубоко циничное и негативное у тебя – и каждый был прав, каждый нашел в этой лекции то, что искал. И были другие вечера, когда к тебе приходили другие гости, с намерениями ухажеров, что так ясно читалось  в их глазах, и ты просто заглядывала ко мне в комнату и звала с собой, или же мы стыкались в курилке, и, выбрасывая бычок, я слышал тихое и чуть насмешливое «ну что, пошли к нам!», и заходил, чтобы просидеть опять долгие часы, слушая других и внезапно, когда поднималось смутное болезненное ощущение ненужности и чуждости этому веселью, поймать мимолетный, едва уловимый для меня и совсем не заметный для других взгляд, который скажет «сиди», который объяснит больше чем сотни слов – произнесенных и непроизнесенных, и пригвоздит меня к стулу, и заставит дождаться, чтобы все разошлись, чтобы снова просидеть далеко за полночь, ловя легкий туман нашей близости. Со стороны наверняка могло оказаться, что у нас роман, обычный курортный (чем дальше, тем больше появлялось отожествление наших курсов именно с курортом, а не с работой) роман, и мы улыбались, слушая Татьяну, которая с восторгом говорила о своем новом знакомом, к которому у нее вспыхнуло яркое и светлое чувство, и она не знала, что делать дальше, ведь у нее дома оставались муж и маленькая дочка, но была почти уверенна, что это – всерьез, со слезами на глазах теряясь в своем будущем. Мы-то знали, что ждет нас, ты- с первого вечера, я – с того мгновения, когда однажды, зайдя в комнату (это была уже вторая неделя нашего знакомства), услышал фразу: «А ты классный, я хотела бы такого мужа для своей дочери». И тогда я узнал, что твоей Женьке уже десять, и что тебя ждет - не дождется муж, но тогда это было совсем не важно, и я спокойно слушал твои разговоры «со своими», не ощущая не капли ревности, и смотря в глаза, как можно смотреть только свободным женщинам, хотя такими они и были – глазами свободной женщины, такой была ты…
В один из дней, когда ветер гонял по улицам пыльные воронки, поднимая с тротуара рекламные листовки и сальные обвертки от фаст-фуда, выбрались прогуляться по рынку и магазинчикам в центре. Мы долго ходили по цветастым рядам, покупали подарки для твоих домашних, и покупая Женьке мягкую игрушку, долго спорили – ты была уверенна, что это маленькое желтое чудо – кот, мне же он упрямо напоминал зайца. Потом – зашли в лавку талисманов, и я купил себе маленькую медную медаль с корейскими иероглифами, якобы несущими одновременно и удачу, и любовь, и, что меня наиболее удивило, безболезненную смерть. А потом, уже при выходе с метро, ты купила и вручила мне маленького симпатичного ежика, сделанного из сотни морских ракушек. Он и сейчас сидит передо мной, даря спокойствие и восстанавливая равновесие, когда это наиболее необходимо.
В пятницу нам устроили выездную пару на Дарнице. По дороге (старый «Икарус» тянулся по улицам и проспектам черепашьим шагом, натужно гудя в бесконечных пробках) мне пришлось постоять, уступив свое место девушке, которая прибежала последней – как всегда в нашем государстве число мест оказалось меньшим числа пассажиров, хотя еще с утра было прекрасно известно, кто и куда едет. Но от этого дорога стала только веселее – я подоставал минут пятнадцать луганского Сашку своими логическими загадками, после чего по его лицу понял готовность послать меня подальше, и перешел к твоей Танюхе, которая, явно скучая, делала мне пригласительные знаки. Она заметно развеселилась от мои анекдотов и студенческих историй, которые я рассказывал с особой аллегрией (исп. – страсть, азарт – прим.автора), так что дорога показалась не такой тягостной. Что нам дала эта пара – вопрос риторический, но то, что полдня удалось убить – факт.
Вечерами, когда пить было рано, а смотреть телевизор – тошно, я принимался читать. Свое любимое – «Сто лет одиночества» Маркеса. Эту книгу я читал трижды – сначала в уютной домашней обстановке с большой чашкой кофе. Это было чтение взахлеб, упоение вычурностью и точностью фраз и волшебством сюжета. Книга была проглочена за пять дней и немало меня впечатлила. За пару месяцев до того я читал «Любовь во времена чумы», но такого эффекта та книга не имела. Магия эпоса «Ста лет…» оказалась намного сильнее. Во второй раз эту книгу я читал в Крыму, жаркими полдневными часами, когда южное солнце глушит эмоции и убивает тонкие тени, потягивая холодное пиво в баре с кондиционером. В крымском сентябре мне слышались таинственные звуки и запахи Латинской Америки, и, может, потому повесть открылась мне с другой, совсем незнакомой стороны. И, наконец, третье прочтение и третье изменение восприятие произошло в Киеве. То было время любить, и потому любая книга воспринималась с особым шармом.
Когда в субботу, хорошо выспавшись (для субботы «хорошо» определялось двенадцатью часами дня), и позавтракавши, мы стали строить планы. Толик, как человек семейный, укатил домой, к своим ребятишкам, а мы решали, куда отправиться. Погода стояла вполне под стать дате – на календаре был первый день весны. Несмотря на довольно таки неприятный ветер, на улице было так хорошо, что никакая сила не заставила бы нас просидеть в комнате. Ярко светило солнце, громко пели птицы – иди и гуляй, наслаждайся воздухом свободы, воздухом юности. Я предложил поехать в зоопарк, на что получил довольно удивленные взгляды своих сожителей.
- А ты знаешь, как туда доехать?
- А где он вообще находится?
- Да ладно вам, мы же на Дарницу ехали мимо него. Он как раз напротив метро «Политех». Что, не заметили?
Они лишь выдохнули:
- Это только ты у нас все всегда замечаешь. Мы же спали в автобусе.
И вот мы уже у ворот зоопарка, фоткаемся у исполинского бронзового зубра, стараясь сделать снимки повеселее, и пройдя через кассу, вступаем в мир животных. Нас ждет небольшое разочарование – ввиду зимнего сезона многие загоны пусты, и лишь таблички у изгороди показывают, кого там можно будет увидеть, когда потеплеет. Еще перед входом на маленьком стихийном рынке мы купили по хот-догу, а я вдобавок и ром-колу, и когда солнце пригрело, хмель стал проявляться довольно явственно. К тому же, глаза мои с пятницы были красны, так что для встречных я представлял достаточно жалкое зрелище – небритый, опухший, красноглазый, да еще и с пятиметровым перегаром. У загона с ленивыми яками мне пришла в голову идея перемахнуть через ограждение (там и ограждения было – два поперечных деревянных бруса), чтобы сфоткаться верхом на этом экзотическом животном. Пацаны решили, что эта выходка будет перебором даже для меня и потащили меня дальше, ругая, на чем свет стоит за ребячество. Потом мы были в вольере у слона, где от удушающего животного запаха наши хот-доги чуть не попросились наружу, долго рассматривали львов, спящих точь-в-точь как кошки, и медведя, который, завалившись на бок, обхватил голову обеими лапами, отчего парни стали толкать меня в бок, мол, посмотри, у него, видать, похмелье покруче твоего. Потом мне приспичило увидеть пингвинов, и я заявил, что не покину зоопарк, пока мы их не найдем, так что еще минут пятнадцать мы петляли между загонами и высокими клетками с хищными птицами, пока не нашли их – маленьких, от силы сантиметров тридцать, жителей далекой Антарктики, и их низкорослость вызвала у меня глупое разочарование и детскую грусть, словно меня ожидал обман, и обещанный подарок совсем не оправдал ожиданий.
И уже на остановке, поджидая маршрутки и споря, какая же нам нужна (в итоге все равно сели не на ту, проехали остановку, где можно было пересесть, и протопали четыре или пять кварталов по шумному проспекту), я увидел тот плакат. Это был как выстрел разрывной пулей. Это была Кинговская блуждающая пуля, которая опала точно в цель. Ни на минуту потом я не мог усомнится в том, что это было предрешено, и что я просто не мог пройти мимо, или не поехать в тот день в зоопарк, или запрыгнуть в маршрутку так быстро, что не успеть рассмотреть все детали. 5 марта, Дворец Спорта. Плакат, наклеенный на боковой плоскости стеклянной остановки. Киевский концерт Земфиры «Спасибо». Сложно объяснить, какие чувства вызвал у меня этот плакат. Чтобы понять, надо быть фанатом, надо знать наизусть все песни – до последнего аккорда и слога, надо жить этой музыкой. Вокруг меня могло бушевать любое стихийное бедствие, цунами или извержение вулкана на Крещатике, но я обязан был попасть на этот концерт. Заповедь «Не сотвори себе кумира» была благополучно застлана в такие закутки сознания, откуда ей было не докричаться вовек. Это более, чем религия, это те же 0,7, которые я нашел в тебе (хотя осознание этой находки пришло гораздо позже, затесавшись между строк наших писем), но только спроецированные на ноты, на худенькую фигуру посреди сцены, на ту, чей голос способен убивать и воскрешать, вкладывать в уста слушателей восторженный шепот или крик отчаяния.
У вас была очередная пьянка (я вот думаю, может специально для ценителей морали заменить это слово везде по тексту на «культурный вечер» или «посиделки с целью интеллектуального общения» - знающий да поймет), и когда я попросил тебя выйти на минуту, поймав на себе чуть удивленные и чуть завистливые взгляды присутствующих, даже не сомневался в ответе на мой вопрос.
Вкратце объяснив суть, спросил, заглянув в глаза:
- Пойдешь со мной?
И яснее всех слов тихая лучистая улыбка, которая впоследствии столько раз будет мне сниться:
- Ну конечно, пойду. Я же такая, как и ты…

X
Утром, я узнаю утром, ты узнаешь позже,
Этих снов дороже ничего и нет.

Увидеть друга, с которым прожил через стенку в студенческой общаге пять лет, всегда приятно. Это как отблеск золотых времен юности, времени, когда весь мир лежал у наших ног, и казалось, что до звезд можно дотянуться рукой. Мы созвонились в понедельник с утра и условились встретиться в семь. Перезванивались мы с ним довольно часто, но вот встретиться не получалось – после универа он махнул домой, потом на Киев, я же почти не выезжал со своего городка. Параллельно я узнал, что в столице работает еще одна наша однокурсница, с которой был в довольно теплых отношениях, и решил заодно перезвонить и Юльке. С обеими (и Сашкой, опять это имя следовало за мной, и Юлькой) удалось сговориться о встрече на семь и я, отсидев пары, все поглядывал на часы в ожидании.
Уже без пятнадцати семь (иногда я бываю пунктуален, но это случается достаточно редко) я выходил из метро под мерзкий мелкий снег, сыплющийся со свинцового, угнетающего неба. Померз немного у газетного киоска, выпил стаканчик кофе, и стал названивать то Сашку, то Юльке. Александр извинился, сказал что улаживает какие-то свои деловые вопросы («Зайди в бар да выпей пока пива за мой счет, я еще пять минут, и на метро»), а моя занятая подружка ответила, что сидит на собрании, пообещала, что скоро вырвется и приедет, но по тону я понял, что на ее общество рассчитывать не придется. Значит, еще полчаса на улице, две или три сигареты, стаканчик горького кофе. Через полчаса еще один звонок от Сашки: «Ты там не замерз. Дай мне еще минут сорок, а то с этими чертовыми пробками никак к тебе не доберусь». Так как я немного замерз, то решил пройтись и осмотреться. Улица была довольно шумной, через пять минут мне попался колледж с толпами студентов, еще совсем детей, веселых и шумных, что было довольно странно в столь поздний час. Потом вернулся к своему газетному киоску. В двух шагах стояла девушка с длинными светлыми и очень красивыми волосами, тоже кого-то ожидая. Она нервно посматривала на часы, куталась в пушистый воротник и с таким же видом, как, наверное, и я, оглядывалась на выход из метро. Через минут десять появился лысеющий мужчина средних лет с букетом гвоздик, и с обрывочных фраз, донесенных до меня пронзительным ветром, я понял, что у нее праздник, но явно не день рождение – выражение лица у именинниц совсем другое.
А потом подъехал Сашка, и мы засели в баре возле автобусной остановки, и каждый спешил рассказать о своем, и расспросить другого, и было выпито пиво, и мы поехали на левый берег, где жил мой друг, чтобы найти подходящее заведение, где можно было бы засесть до утра – недорого и весело. И мы отбросили идею набрать водки, как неуместную, и нашли некое подобие «ночника» на Харьковском массиве, и просидели там до пяти, попивая холодный «Туборг» и переходя с фисташек на салаты, а потом на чипсы, спеша рассказать обо всем. В зале пела симпатичная и голосистая девчушка, и танцевали пьяные дамы бальзаковского возраста (одна из них в пылу танца умудрилась завалиться на пол со своим кавалером, и оба поднимались медленно и с явным нежеланием), и молодой человек, с лицом пирата нового тысячелетия, пытался всучить певице помятую сотку, чтобы она спела его любимую песню, которую кроме него никто никогда не слышал. И не ставал вопрос о времени, потому что нам было плевать сколько там натикало, и не ставал вопрос о деньгах, потому что в таких случаях они не имеют ценности, и каждый был готов расплатиться за обеих. И сколько всего было рассказано и услышано, и каждый думал, что его дни скучны и однообразны, но постепенно понимали, что все же сама жизнь не бывает скучной, что она всегда готова подарить боль потерь и радость маленьких побед, дабы ты не забывал о мире, что вертится вокруг. А потом мы просто шли по улице, коротая время до открытия метро, и я уговаривал Сашку вернутся домой и лечь спать (ему было совсем рядом), а он все твердил, что не бросит меня, и нас остановил ночной патруль (с чего бы это – двое почти трезвых парня, шагающих по разделительной в пять утра), и молодой старшина был очень удивлен, когда извлек из Сашкиного рюкзака металлические уголки (он ведь приехал прямо от заказчика, где договаривался об условиях ремонта), долго крутил в руках, соображая, можно ли эти странные штуки классифицировать, как холодное оружие. И Сашка долго бурчал, когда старшина, затребовав документы, сразу отпустил меня, как только увидел служебное удостоверение, а его долго обыскивал и всматривался в зрачки, стоило тому предъявить паспорт с не киевской регистрацией. Попрощались мы в переходе метро, стрельнув на прощание спички у продавца цветов, что расставлял свой товар в переходе, и еще долго обсуждали фильмы, выставленные в витрине. И я поехал в общежития, понимая, что на пары уже не попасть, и организм кричит о сне вовсю, но зато в груди теплилось чувство, что взамен знаний, которые я мог бы на тех парах получить, я получил нечто гораздо важнее, нечто бесценное, ночь, которая запомнится надолго, и улыбки той ночи, которые будут еще долго согревать меня, когда я выйду из дому вот под такой же мелкий снег. «Сань, а я в среду иду на Земфиру!» - «Знаешь, зная тебя, я даже не сомневался» - «Ну так, некоторые не меняются» - «И, наверное, это к лучшему. Ну, хоть не один идешь?» - «Нет, не один». – «Тогда удачи тебе!» - «И тебе тоже».
А на утро – похмелье, спроецированное на серый мелкий холодный дождик, и я иду по просьбе старосты искать место, где можно наделать копий с вопросами-ответами на итоговые тесты, которые она получила от кого-то из преподавателей по большому секрету, как получали десятки групп до и после нас, и секрет вовсе не был оным, и по дороге я купил сосиски и пиво, и поискав минут пятнадцать, нашел фотоателье, где за тройную цену мне сделали копии, мучительно долго, и не все читаемые, да к тому же в ателье было очень жарко, начинала болеть голова, а кот хозяина, огромный серый хищник незаметно подкрался сзади, и принялся жевать мой пакет, учуяв запах сосисок. Потом – назад в общагу, мимо маленького неприметного соццентра, куда с утра приходили позавтракать бомжи и эмигранты – то ли афганцы, то ли курды – вон и сейчас они стоят, ожидая повара. И мир вокруг сужается, и представляется что половину его можно уместить вот в эти две небольшие комнаты – мою и твою, а огромный город за окнами – лишь иллюзия, картонный макет, созданный на потеху редким прохожим.

ХІ
Во мне девочки – звезды не встречали сестры,
Но там решено, кто такие звезды.

Для коллег по работе я стал звездой после первой серьезной пьянки. Как потом мне объяснили, это у них было традицией, и подобное посвящение прошел каждый в обязательном порядке. Для своих соседей я стал звездой на третий вечер. Виноват в том Луганский Сашка, который вспомнил «Самый лучший фильм» и устроил жаркую дискуссию насчет этого продукта русского кинематографа. Вот тогда я и заявил, что лучший эпизод в этом кино – диалог за праздничным столом: «Ва-дик, вад-иик. Тебе уже, сука, целых семь лет, и папа подарит тебе - что?», а Санёк продемонстрировал немалый пародийный талант в безотложном, собственноручным озвучивании этого эпизода. Эта фраза для нашего маленького уютного мирка стала крылатой, и потом много вечеров подряд они доставали меня гортанными хрипами – «Вадик, выключи телек, Вадик, пойди на первую пару, Вадик, дай мне, сука, сигарету». В конце концов я заявил, что готов принять второе крещение, и отзываться на обращение «Вадик». Однажды в курилке девушки из параллельной группы немало поразились, когда за недолгий интервал, пока догорала сигарета, я успел рассказать своим Александрам четыре анекдота, а они три раза обратиться ко мне «Ваня», и шесть – «Вадик». Когда-то в юности я почти ненавидел свое имя, и хотел поменять его буквально на любое, мне казалось, что у всех имена, как имена, и только мое какое-то нелепое. Переросло. Для всего потока я стал звездой после пары по украинскому деловому языку. Преподаватель застрял где-то в пробке, минут пятнадцать пары было безвозвратно утеряно и на замену прислали секретаршу из нашего Центра – девушку, что была вряд ли старше за любого из нас. Половину пары я писал стихи, Сашка что-то рисовал в тетради, нечто средне между японским боевым аниме, и картинкой охоты из пещер позднего неолита. И вдруг она обратилась к нам: «Мальчики в последнем ряду, может, вы тоже включитесь в работу?» Мы и включились, да так что стали кричать свои ответы на ее вопросы наперегонки, найдя в этом достаточно веселое развлечение. И вот она рассказывает нам как по-украински пишется частица «по» с именами существительными, а мне вспоминается старый анекдот: «Абрам Моисеевич, а как пишется «по хую» - слитно или раздельно? – Молодой человек, если вы имеете в виду мое к вам отношение, то тогда, конечно, слитно, а если глубину великой израильской реки Иордан – то раздельно». И пока мои соседи катаются по полу от смеха, я слышу реплику: «Молодые люди, у вас я вижу есть какие-то вопросы по данному предмету – ну так задавайте!», и поднимаюсь. Пацаны, ожидая от меня чего-нибудь крайне скандального, начинают дергать меня за свитер, мол, уймись, а то вылетишь отсюда. Но я их игнорирую, и спрашиваю: «Скажите пожалуйста, а как перевести на украинский выражение «по барабану»? В аудитории – гомерический хохот, на лице лекторши – краска, но она, к моему удивлению, очень быстро взяла себя в руки, и ответила, что это фразеологизм, но в украинском существует схожее выражение «по цымбалам». Потом эти «цымбалы» пацаны вспоминали мне еще не раз. За пятнадцать минут, которые оставались до конца пары, я успел написать стих на шестнадцать строчек «на щырий украинский» (легко общаясь по-украински, я никогда не мог писать на этом языке, и немало удивлялся этому несоответствию, пока не прочел о великом английском писателе, поляке Джозефе Конраде), и когда прозвенел звонок на перемену, и лекторша, глядя на меня с нескрываемой тревогой, спросила, есть ли у кого-то еще вопросы, заявил, что у меня они есть, причем в письменном виде, прошествовал к кафедре и вручил ей свое творение с пометкой «на память о паре украинского делового языка». Прочитав стих, она покраснела моментально, и до такой степени, что помидор рядом с ее лицом выглядел бы бледным и тусклым. «Спасибо, вопрос очень интересный». После того чуть ли не полгруппы подошло ко мне, чтобы спросить, что же такое интересное я написал. Твоя Танюха сразу же попросила написать и для нее, и к вечеру пожелание было исполнено. Твой стих (хотя все, что писалось в последующие полгода, как, собственно, и эта повесть - твои) был написан в предпоследний день, когда уже накатывало «чемоданное настроение», и рецензия на него была мне как Дамоклов меч, как проклятие в форме восторженной оды, или молитва в нецензурных выражениях: «Спасибо, это просто прекрасно, я долго проплакала над этими строками». У меня не осталось этого стиха, а вспомнить его – слишком трудная задача, я не люблю своих стихов, и почти никогда их не запоминаю, но знаю, что эти строки живы, что «Тебе, что старше на сто лет…» будет вечным мостом, соединяющим два сердца даже тогда, когда мы не сможем вспомнить лица и голоса.
Отсидел «украинский деловой», я рванул в центр, к кассам Дворца Спорта за билетами. Походил минут пятнадцать, с трудом ориентируясь в  соответствии подземной и надземной части города – то есть, названия станций метро сбивали с толку. На кассах были приклеены небольшие, формата А-4, афишы – через неделю с столице ждали очередную звезду шансона, афиша Земфиры была где-то в верхнем углу, выполнена в аскетичном черно-белом формате, почти незаметно. Билеты в фан-зону стояли сотню, но меня не особо прельстила перспектива очутиться рядом с фанатками-тинейджерками, потому решил купить по двести, но на сидячие места недалеко от сцены. Долго пытался дозвониться до тебя, чтобы узнать, устраивает ли цена, но ты сбрасывала, так как была на паре, и второй билет был куплен фактически на свой страх и риск. «Среда, 18.00» - гласила подпись на сером глянцевом билете, и я торопил минуты, предвкушая час концерта. Конечно же, двести гривен тогда для нас были немалыми деньгами (время, когда инфляция начала сжирать нашу зарплату стремительно при том, что с экранов телевизоров нас чуть ли не каждый день убеждали, что она – минимальная, наступит немного позже, через каких-нибудь полгода), но сомнения, что ты можешь отказаться, почти не было, и твоя реплика «двести – так двести, живем все равно только раз» лишь доказала, что мы с тобой – два взрослых ребенка, смотрящие на многое под одним углом.
Вечером мои соседи поведали мне о внезапно возникшем препятствии – на 16.00 среды нам поставили итоговою аттестацию (твоя – на полтора часа раньше), а это значило, что времени в обрез, что прямо с аудитории придется бежать на маршрутку, и ты сказала, что будешь ждать в полной готовности, пока я сдам, и выразила полную уверенность, что сдам на пять. «Потому что если не мы, то кто?..»
Аттестация проходила для меня достаточно весело, хотя мои коллеги изрядно нервничали, переминаясь в коридоре с ноги на ногу и нетерпеливо шелестя распечатками. Из-за чего волноваться? Разве то, получу я «три» или «пять» как-нибудь отразится на моем будущем, разве позитивная оценка сделает меня умнее. Чушь. Еще с универа я знал, что все оценки, полученные нами за слова или поступки – лишь бесцветное клише, тусклое свечение вокруг того, что мы на самом деле заслуживаем, что является другой, намного более весомой оценкой, которая ставит нам сама судьба, и которую мы узнаем намного позже, или же вообще не узнаем, но проносим на себе ее отпечаток. Иди один, и не смотри под ноги, научись видеть лишь звезду впереди – это единственный повод достичь ее, иначе тебя ожидает смерть Лотовой жены.
Первые вопросы аттестации я прощелкал (она была написана в форме программы на комп, которую я хотел было взломать, тем более, что сделать это, даже для меня, лишь с общими навыками программирования, не составит труда, но потом понял, что это займет слишком много времени, и цель вряд ли оправдает средства) в максимально ускоренном темпе, потом два-три раза попытался спросить подсказку у соседок, но те начали коситься на меня слишком уж зло, потом позвонил начальнику своего отдела (преподаватель, который вроде бы был обязан следить за нами куда-то исчез через пять минут теста), и он подсказал мне еще пять-шесть ответов, да вот только коллеги, видимо из зависти, что мне помогают, а им не приходится рассчитывать на такою подмогу, стали шикать на меня – мол, помолчи, не мешай. И тогда соседка слева, белокурая Татьяна улыбнулась не без ехидства и уронила: «Ну что, помощь зала использовал, звонок другу – тоже, попробуй теперь «50х50»! Но когда последний вопрос был пройден и на экране высветился результат: 59 из 60, я понял, что этот раунд мной выигран, и едва дождавшись препода, бросился к тебе. Теперь – в путь, теперь курсы абсолютно не важны, есть только концерт, а все, что кроме – пыль. А все-таки я звезда, все-таки мой эксцентризм, иногда приносящий проблемы, на этот раз пришелся весьма кстати. Меня ведет глупое самоудовлетворение, но от него так тепло в груди, что хочется позлорадствовать с моих коллег, которые предыдущие две ночи учили ответы, в то время как я пил, общался с тобой, и рассказывал своим парням анекдоты и стихи - то свои, то Высоцкого, приводя их то в восторг, то в отчаяние, так как язык мой не останавливался ни на секунду. Кстати, парни тоже сдали позитивно. Может, в том и причина – кто не боится ошибок, допускает их намного реже. И тот, кто ищет в жизни позитивные стороны и приятные моменты, обязательно их находит.

XII
Я держу тебя за руку, и все расплывается
Успокой меня заново, мне ужасно нравится…

Маршрутка, метро в час пик, где нам пришлось взяться за руки, чтобы не потеряться, а в вагон нас просто внесли, и вот мы уже на площади у Дворца Спорта, где полным-полно народу, и постоянно из толпы выныривают молодые люди, предлагающие купить лишний билетик, но мы целеустремленно движемся по этому людскому (а вернее, тинейджерскому) морю, остановившись лишь недалеко у входа, чтобы перевести дух и перекурить. Дальше – гардероб. Потом – на второй этаж, где облегченно смотрим на часы, понимая, что успели, и даже больше того – у нас еще десять минут чтобы поболтать у перилл, и выпить по пиву. На раскладке продается только баночный «Tuborg» - что ж, вовсе неплохой вариант.
Земфира задерживается на двадцать минут. Ей – разрешено, она же королева, и никакой обиды быть не может. Наоборот, спасибо, что у меня появилось еще двадцать минут, чтобы поговорить с тобой, время, украденное у всех, и потому еще более ценимое. Фан-зона медленно, но неустанно заполняется девочками - припевочками, и у меня возникает чувство, что все фаны певицы – женского пола. Там – весело, с каждой минутой шум все нарастает, и становится все меньше свободного пространства. «Скажи, а ведь я был прав, что не купил нам билеты в сектор для фанатов? – Пожалуй, мы слишком стары для того сектора, так что дадим дорогу молодым!». Музыканты настраивают инструменты, у нижнего яруса тусуются журналисты, поправляя камеры и микрофоны.
Когда она вышла на сцену, музыка пошла гораздо громче, так что перекричать этот льющийся из огромных колонок поток было совершенно невозможно, но дружный клич восторга и аплодисменты на миг перебили все. Это было цунами, которое захватило наши сердца вкупе с тысячами других сердец, и выбраться из воды, такой теплой и сладковатой, не было ни желания, ни возможности. С каждой песней наши уши все меньше могли воспринимать слова, которыми мы пытались обмениваться в паузах, так что через полчаса ты махнула рукой – мол, не кричи, все равно ни слова не слышу. Но зато глаза все більше загорались ярким огнем, огнем южной, необузданной страсти, и, казалось, это пламя – навсегда, оно будет вечным, негасимым никакими бурями и дождями, на которые так щедра наша судьба. Искры рассыпались снопами, тысячи и тысячи, и нас снова и снова бросало то в морозную зимнюю ночь, то в африканскую жару. Когда Земфира запела «Маечки», и на сцену полетели из фан-зоны не только маечки, но и гольфики и свитерки, даже здесь, в верхнем ярусе, посреди приличной публики, неудержимо захотелось сорвать с себя свитер, и забросить туда, поближе к этой хрупкой девушке (хотя ей уже было за 30, для меня она навсегда останется именно девушкой, наивной и циничной, романтичной и до отчаяния правдивой – так же и тебя, я никогда не мог воспринимать как старшую, а лишь как равную), которая, допев песню, произнесла – «Дорогие мои, оденьтесь, вы же простудитесь!», и рванула туда, к ограждению, чтобы раздать фанам их шмотки. И была брошенная на сцену ветка орхидеи, безумно дорогая, в два раза дороже билета в фан-зону, но всё ж все зрители понимали, что это – от чистого сердца, и цена не имела ни малейшего значения. А потом была «Мы разбиваемся», и я положил руку на твою, всего на пару секунд, достаточных для того, чтобы ощутить пробегающие между нами токи. До того мгновения (это я отметил апостеори, через пару месяцев, пересматривая письма) в диалоге у меня чаще проскальзывали междометия «я» и «ты», то после – только «мы», и чья в том вина – этого мимолетного импульсивного жеста, песни, или же это было просто взрывом давно созревающего нарыва, мне уже не узнать. Важно то, что изменения, произошедшие со мной во время того концерта, были необоротными, возврат к прежней жизни оказался невозможен.
А потом, по дороге домой, мы просто молчали. Знали, что слова лишние и неуместные, и они нас не исцелят, а лишь разрушат волшебство вечера. Это было так по-детски – ехать в метро и улыбаться друг другу, как никогда не смогут улыбаться супруги, а лишь настоящие друзья и влюбленные в той первой, самой яркой и нежной стадии, о которой слагают сонеты и показывают фильмы. Нам было совершенно не важно, что в метро – давка, и надобно брать друг друга за руку, чтобы не потеряться, а на улице – холодный ветер и надобно спешить, чтобы успеть на последнюю маршрутку, а то придется ловить такси, а это – удовольствие не из дешевых, мне было все равно, что ты замужем и у тебя взрослая дочка. Мы просто шли по широкому, ярко освещенному бульвару, по которому еще бегали последние трамваи и молчали, ощущая каждой клеткой, что молчим мы об одном и том же.
Твоя Танька позвонила и попросила нас побродить еще немного, так как у нее гость. Почему-то мне кажется, что даже без этого звонка мы бы бродили еще долго, чтобы немного остыли красочные впечатление, чтобы сердце опять начало биться в привычном темпе. Заглянули в супермаркет, взяли по бутылке слабоалкоголки, и, не смотря на то, что вечер был довольно свеж, медленно пошли по улице, наслаждаясь столичной жизнью, что бурлила вокруг, принимая обличье пьяниц и старшеклассниц, стремящихся выглядеть взрослыми и самостоятельными, но самом деле являющимися совершенно беззащитными. «И не было в мире счастливее нас – двух, вечно влюбленных и вечно свободных». Вот так-то, милая, это останется еще надолго в нас, и я знаю, что для двух сердец разделенных годами, километрами и сотнями маленьких, въевшихся в мозг вещей, этот вечер останется священным и, может, через много лет я позвоню тебе, чтобы просто поздравить тебя с 5 марта, как с таинственным праздником, который ведом лишь двоим.
А потом был четверг, когда нам было тесно и неуютно в комнате, и мы сидели на коридоре, пили пиво, болтали как всегда обо всем на свете, порхая с творчества Бальзака на песни Чичериной. К нам попросилась девушка из Бердычева, улыбчивая и симпатичная Таня, и просто слушала нас, поражаясь со странного сумбурного диалога, в котором для нее открывалось много интересного – «А знаешь, Таня, ведь в вашем городе родился великий писатель Конрад. Как он писал о море – это нечто!» - рожденного бутылкой пива и волшебным весенним вечером. А между нами уже рождался огромный хищный зверь тоски, расправляя суставы и скрипя зубами. Мы знали, что этот вечер – последний, и продолжение могло быть весьма отдаленным во времени, или же его могло вообще не быть, и оттого мы спешили высказать все, но в то же время было что-то, что мы обрекли на несказанность, что жило и пульсировало живым огнем в неясном свете коридорной лампочки,  но не могло вырваться наружу.

ХІІІ
Солнце погасло, и небо взвалило на землю тонны дождя,
Пару часов, и железная птица снова похитит тебя.
Сколько продлится твое расстоянье, сколько протянет след.
Жить в ожидании – жизнь невозможна, хуже, когда ее нет.

А потом пришла пора прощаться. Это было так горько и больно, но у этой боли был сладковатый привкус, так что я готов был счесть себя мазохистом. Мы прожили маленькую жизнь, такую красивую и такую не похожую на ту, что ждала нас по возвращению домой. В ней было столько всего интересного, и в ней было море любви, любви, не требующей ни поцелуев, ни тем более, секса. Намек на физический контакт, или даже простое признание могло бесповоротно все испортить, и мы были так близки, что все это отходило на задний план. Мы не знали, что то была любовь, та, что случается только 0,7 раз в жизни. У любви очень много обличий, и не всегда удается сразу безошибочно опознать ее, но время – отличный диагностик, и оно всегда расставит все по своим местам.
Мы сидели в комнате, и смотрели друг на друга с грустными улыбками и погасшими глазами. Твоя Танюха еле-еле сдерживала слезы. Вы жили с ней не всегда дружно, но зато весело, а такая связь гораздо крепче. «А, может, ударим по водочке?» - «А почему бы и нет». И я иду в магазин, старый и угрюмый (магазин, а я – молодой и жизнерадостный), покупаю чекушку (а с утра уже принял бутылочку слабоалкоголки), и мы продолжаем посиделки – уже немного веселее, и на язык просятся стихи, а в душе слышится музыка, печальная, еле заметная… «А, знаешь, я успела полюбить и эту комнату, и стадион за окном, и даже стройку, шум которой мешал нам спать по утрам» - «Знаю, я полюбил этот город за то, что в нем была ты». - «Только ли?» - «Конечно нет, было очень много всего, но все же это – самое главное, это навсегда».
Этих узеньких улиц запруду,
Это Адмиралтейство и биржу,
Я уже никогда не забуду,
Я уже никогда не увижу.

Мы спустились в холл, и там мне так хотелось поцеловать тебя, но страх, что поцелуй может все испортить, страх, который вел меня к тебе все девять дней нашего знакомства, снова не дал этого сделать, и мы лишь по-дружески обнялись. «Я знаю, мы обязательно встретимся». Я не знал. Верил всей душой, но не знал. Дошел до остановки трамвая, напевая «Асфальт» достаточно громко, чтобы прохожие начали испуганно оборачиваться, я достал из кармана сигареты, и обнаружил, что там же находится и ключ от комнаты. Пришлось возвращаться. Как же не хотелось снова поднимать наверх. Шлейка тяжелой сумки врезалась в плечо, сама сумка болталась на боку. Вот и общага, Саня курит на пороге – значит, повезло. А вы с Таней уже садились в такси, и ты сказала, пряча слезы за своей неповторимой улыбкой – «Вот видишь, я же говорила, что встретимся».  И трамвай вез меня по солнечному, улыбающемся городу, но город скрылся за невидимой стеной, и мне до него не было никакого дела, равно, как и ему до меня – два чужих и отвердевших куска бетона. Остановки проплывали мимо, как во сне, сигналы машин долетали, как сквозь толстый слой ваты, и только звон трамвая упрямо звучал в голове.
Дорогу домой я почти не помню. Я был разорван на лоскутки, и мне казалось, что мир вокруг умер, сжался до пронзительно невесомого «без тебя», что время и пространство потеряли себя, хотя единственным потерявшимся в этом мире был я. Никогда, слышишь, никогда ни до, ни после я не был так одинок, как в день, когда ехал домой. Тень Апокалипсиса висела надо мной, и я не знал, удастся ли ее прогнать. Удалось. Сейчас, через сотни дней, я могу сказать, что мне удалось научится жить без тебя, но при этом я помню и о другом – среди этих легионов серых будней не было ни одного, когда бы я тебя не вспомнил.

XIV
Строчки летели вниз, матом ругались дворники,
Я выбирала жизнь, стоя на подоконнике.
В утренний сонный час,
 час, когда все растаяло,
Я полюбила Вас, Марина Цветаева.

Три следующих месяца я жил твоими письмами, и сам превращался в письма, изливая в них все, что так долго было невысказанным и не услышанным. Да что там говорить, пусть за нас двоих говорят эти письма, которые останутся навсегда маленькими светлячками, освещающими путь темной ночью двоим путникам. Им и даю слово!

10.03 (Я)
Привет, Наталья.
Вот и прошли три выходных дня, и я поймал себя на мысли, что хочу на работу. Наверно, это какой-то новый вирус. Суббота у меня почти полностью выпала – проспал до 12, потом поубирал в квартире, пообедал – и дальше дрыхнуть. Не представляю, как тебе удалось почте долгой дороги еще и на футбол попасть (если удалось). Сочувствую  иины «Зари» (о! знаю таких аж 2) – видел я нарезку с той игры. Наша погода сну весьма способствует – вчера попытался прогуляться по городу, но дождь и лужи быстро отбили охоту. Так что опять сижу за компом и перечитываю «Зеленую милю» Кинга. Попытался найти Кортасара (автор «Игры в классики», один из любимых у Земфиры), но что-то поиск не пошел, так что придется продолжить завтра на работе. Кстати, на работе меня на 99% ожидает пьянка – у начальника отдела день рождения. Ну, ничего, печень уже отдохнула, после киевского автовокзала я ее не нагружал, хотя брат второй вечер зовет на пиво. Настроение совсем не то, что в Киеве, какое-то романтически-депрессивное. Ничего, оно исцеляется восемью часами в налоговой.
Выбрался я из Киева только в 18.30 – в пятницу вечером всегда масса студентов, так что билеты оказались в дефиците, к тому же выскочил не на Южном автовокзале, а на Центральном, так что пришлось расспрашивать где я, и куда мне ехать. Добрался очень быстро, то поспал, то послушал Земфиру – кстати, «Мальчик», что мне наиболее понравилась, ты все-таки записала на телефон, теперь прослушиваю на компе – ностальгия, мля.
Как там понравился заяц (тот, который похож на кота). У меня ежик сидит на компе, но думаю завтра перекочует на рабочий стол в офисе. Не дождусь увидеть свой новый комп, а то начальник обрадовал, а вдруг что-то поменяется – в октябре мне уже раз новый давали. В общем, настроение боевое, и в завтрашний день смотрю с оптимизмом. Напиши, как твои выходные – надеюсь, не так скучно, как мои. И помни Коэльо (кажись он, но не ручаюсь, если знаешь – поправь) – «величайший подвиг в жизни человека – выполняя каждый день рутинные обязательства, находить время и побуждающие мотивы, чтобы чувствовать себя счастливым». До скорой встречи (виртуальной)!
Типа я, типа с любовью. 

12/03 (Ты)
Привет!
 Постоянно ловлю себя на мысли, что я не могу больше слушать Земфиру. Настолько сильно разнится то что мы слышали и то что звучит с мп3. Странно, правда? С тобой такое происходит?
Книга! Еще раз спасибо за подарок. ОГРОМНОЕ!!!! Не хочу чтобы она заканчивалась, я их уже люблю всех и не хочу с ними прощаться.
А теперь об алкоголе. Вчера нарезалась в хлам. Болею теперь. Больно говорить, больно думать. МРАК! А во всем виноват диплом, полученный в Киеве, так классного его обмыли с коллегами, что утром лихорадочно вспоминала, как я оказалась дома и бесполезно. Памяти – ноль. День был кошмарный.
Еще хотелось тебе что-то написать, но в голове сплошной каламбур. Порядка – ноль. Но это не страшно, сейчас беру твой подарок и иду в ванную. Теплая вода и приятное чтение должны привести мозги в норму.

13.03 (Я)
Привет славному городу Лутугино (кстати, подскажи как правильно называть тебя, как жительницу этого города – лутугинчанка, что ли?).
У меня сегодня настроение – просто супер! Весна, знаешь ли. Вышел на улицу перекурить, и возвращаться совершенно не хочется – солнышко, коты сходят с ума. На работу просто лечу. И наплевать, что вчера тоже изрядно выпил – после всех материалов шефу снимал стресс пивом. Оказывается, чтобы почувствовать себя счастливым нужно совсем немного – отправить начальство (причем сразу всё) в командировку и прочесть письмо от близкого человека.
Земфира. Я не то, что не могу ее слушать, я давно изученные песни услышал как бы впервые, слышу их совершенно иначе, но, конечно, и сотой части тех эмоций, что были на концерте, уже нет. Кстати, вчера мама на меня обижалась, что я врубил музыку слишком громко. Просто пытался вспомнить.
Сон на работе. Вчера эта СМС была шуточной, но в каждой шутке… Была у меня одна история. В июне у нас начали внедрять электронную отчетность, причем делать это методами 37'го года. На практике получалось, что почти пол-инспекции садились и вводили в ОПЗ отчеты. И вот, 9 августа, последний день приемки деклараций по прибыли, я смотался с работы в 18.00, сижу, пью пиво, вдруг звонок. Начальник – мне: ты где? – Пиво пью. – дальше у него пару секунд был ступор, а потом понеслось! Я бегом на работу, сажусь за комп, вношу декларации. А за окном – плюс двадцать пять. Ну меня пиво и разморило. Помню, как закрыл глаза, чтобы на секунду расслабиться, и вдруг начальник меня тормошит за плечо. Открываю глаза, соображаю, где я нахожусь. Немая сцена. Занавес. Он, редиска, мне до сих пор вспоминает.
Насчет книги, я почти не сомневался, что понравится. Знаешь, за наши мимолетные встречи я понял, что наше восприятие очень схожее, хотя характеры абсолютно разные. Попробуй почитать Кафку – думаю вызовет столь же отторгающее действие, как и на меня. Рекомендую еще «Любовь во времени чумы» Маркеса (перевод прикольный – в испанском исходнике не чума, а холера, но переводчику было пох.). Тот же латинский мотив, но когда он пишет о любви – то это именно те 0,7 в жизни, о которых я тебе говорил. До гробовой доски, короче.
О стихах. Есть один, который был написан пару лет назад ни для кого, и только в прошлую пятницу я понял, о ком он. Думаю, догадаешься (я его, кажется, читал тебе, но путал слова, так что повторюсь).

Ты была мерой моей осторожности,
гладью усталости, гранью тоски.
Ты была тенью немой непреложности,
Выцветшим шелком не-бывшей руки.
Эта зима забиралась под простыни,
Жгла подбородок сомнения льдом.
Эта зима подарила мне россыпи
Белых ночей, где мы были вдвоем.
Ты ушла в зиму, расплавив оконницы
Грустью застрявших меж звезд полуфраз.
Я предугадывал – все этим кончится,
Сила зимы – как смятение в нас.

14/03 (Ты)
Привет! К сожалению у жительниц нашего славного городка нет названия, очень жаль, но это так. Мы все здесь просто лутугинцы.
Спасибо тебе огромное за письмо, точнее не за письмо, а за настроение переданное в нем. Я уже очень долго (года 3 точно) не замечаю весны, и дико ненавижу котов, когда они воют, и раздражают меня парочки, которым почему то надо целоваться в общественных местах. Видно когда теряешь свои 0,7, и понимаешь что их больше не вернуть, весна уже становиться не в радость. Парадокс я радуюсь жизни, но не умею радоваться весне. Но я ОЧЕНЬ хочу опять научиться ей радоваться! Поэтому, вооружившись твоим настроением сегодня шла на работу – ты знаешь, получается улыбаться!!! Даже когда идешь на работу. День продержаться не удалось, но все равно прогресс!
Стихи! Какой может быть отзыв – я в захвате!!!!! И только так!!! Сейчас перечитала раз 5 и вчера не помню сколько раз. Я пережила все это, я знаю как это – болит душа. У тебя дар – выразить все не просто словами, а стихами! Я когда рассказывала своей лучшей подруге о тебе, она сказала, что у меня во время рассказа светились глаза ОТ ВОСТОРГА, и что она хотела бы познакомиться с человеком, который за несколько маленьких встреч смог их зажечь.
Ну, а теперь о работе, начальство в командировке – это здорово!!!! Мои отрываются на славу, когда меня нет. Уже неделю не могу заставить их работать, они все думают, что меня еще нет. А вообще дурдом – ты знаешь, за мои 12,5 лет в этой службе такого еще не было, и с каждым годом становиться все хуже и хуже в геометрической прогрессии. Сегодня приезжали с отдела по борьбе коррупцией и пытались доказать нам что мы идиоты, и самое противное, что это у них получиться. Методы 37-го года будут только процветать, как это не прискорбно, но это так. Может конечно у вас более либеральное руководство, но у нас сплошной авторитар и не видать нам счастья, как своих ушей!
Ловлю себя на мысли что соскучилась за Киевом, за тобой и даже за вечно кудахтающей Танюхой. Она в отпуске, гуляет со своим малышом и очень хочет оказаться в Одессе.
Ну ладненько, буду заканчивать, пора топать в гости. Меня ждет кума с полным отчетом о командировке, опять буду хвастаться тобой.
Пока, жду писем, новых стихотворений. Удачных выходных!
P.S. Так много хочется написать, и так мало получается, когда пишешь.
Кисс!
15.03 (Я)
Привет!
Я сегодня дежурю в  иины, так что у меня не то чтобы выходной, но и не рабочий день – так, посидеть, позаполнять бумаги, почитать что-то с нета (вчера скачал «Имя Розы» Умберто Эко, очень много слышал, но никак не мог найти книгу, думал вечером почитаю, но вчера же пятница! – пацаны из 504 комнаты вчера звонили, напоминали мне мою поговорку – «у налоговика два праздника – день налоговой и пятница»). Очень рад, что удалось передать хоть частицу моего хорошего настроения. Вчера на работе мне вообще сказали, что у меня глаза мартовского кота – горящие и мечтающие. Теперь шеф когда начинает на меня гнать, сразу в ответ – все, блин, с понедельника уезжаю в Луганскую область, у меня там связи. Он молчит, и думает – то ли я шучу, то ли всерьез. Вот сегодня прочел твое письмо и лестные отзывы зарядили меня позитивом на целый день.
Еще вчера у меня возник сложный вопрос по использованию патентов, так что пришлось просить «помощь друга» – пообщался со своими пацанами, с Таней из Бердычева и с твоей Танюхой. Твоя была в баре, шум страшный, еще и муж(?) взял трубку. Но ничего, немножко поболтали. А вообще нам в кабинет в понедельник-вторник ставят ай-пишку с выходом на Украину, так что потом буду звонить и в Кременчуг, и в Крым, и, конечно, 6006!
После приезда с курсов почувствовал, что такое флюиды. Это когда мне хорошо (даже с похмелья), и люди которые рядом начинают полусознательно улавливать мой настрой, спрашивать не влюбился ли я, и относится ко мне лучше – типа, я зеркало, которое передает солнечный лучик другим зеркалам. Странно, никогда не пользовался особым успехом у женщин, а вчера меня вечером чуть на части не разорвали – поговори со мной, потанцуй со мной, садись рядышком.
После работы бегу на свидание. В среду познакомился с девчонкой, вчера было первое свидание (до четырех утра), сегодня договорились созвониться где-то в шесть. Ловлю себя на мысли, что она – не мое 0,7, и даже не твое 14 (о влюбленности). Это кошмар, этот март меня просто сводит с ума, но так приятно быть немного сумасшедшим от весны, улыбок встречной девчушки или даже от пары целующейся в общественных местах. Так вот, о моей новой знакомой. Ей 18, рост – 1,55 (разница – 6 лет и 32 см) ее ай-кью, скорей всего измеряется отрицательной величиной, ей абсолютно по барабану, кто такой Маркес, и думаю, мои стихи тоже (именно потому я никогда не смогу написать стих для нее), она пьет больше меня и рассказывает мне о своих бывших мальчиках. В общем, почти идеал. Как я с ней спутался – ума не приложу. Но как же давно я не сидел на окне в подъезде с подвыпившей девушкой, несущей всякую чушь, и не целовался полтора часа с передышками, только чтобы губы не онемели. От этих отношений не жду ничего, и в этом косвенно виновата Ты – потому что после наших мимолетных разговоров, когда понимаешь друг друга с полуслова, но при этом знаешь, что собеседник может тебя удивить в любую минуту (а умение приятно удивлять, как и удивляться – очень ценное), разговор на уровне «у меня был парень, гитарист и певец, про него говорили – это полный писец.» Уже не так просто поддерживать. Поколение Пепси, мля. Но, увы, таких как ты – единицы, так что приходиться лепить из того, что было. А, может, просто противоположности притягиваются (и оттягиваются!) При этом считаю, что попробовать стоит все (хотя, в принципе, я всё испробовал, что мне было интересно), так как человек думающий из любых отношений сумеет извлечь пользу. Мяу.
Лирическое отступление:
Гуляем по Алуште с одной знакомой, из бара доносится музыка.
- Оба-на, Кеймаро, классно, тебе нравиться?
Я на втыке: - Не понял, кто такой?
- Ну как, музыкант, Кеймаро, ты что не слышал??
- Нет. – Выдерживаю паузу. – А ты слышала о Гёте?
- Не-а, я такую музыку не слушаю!
А улыбаться нужно почаще, без этого так сложно примирять себя с окружающим миром. Как-то поймал себя на мысли, что за 15 месяцев в налоговой видел начальницу улыбающейся раза 4-5, не больше. Ну, ничего, зато шеф у меня – веселый, может такой прикол отмочить, что аут. Ну и вместо прощания – еще пара стихов (вот незадача, себя на веселый лад перестроил, а стихи пока не получается. Ну ничего, обещаю исправиться).

Мы бродим по городу – мёртвые тени,
Надежды исчезли, как мыльный пузырь.
В борьбе против всех преклонили колени,
И стали чуть меньше, чем звездная пыль.
Слова перепутав, рубили канаты
И ждали закат, как убийца – петлю.
Но если и были хоть в чем виноваты,
Лишь в брошенном сквозь расстоянье «люблю».
В холодном сиянии неба ночного
Увидели то, что навеки ушло;
Все реже теперь вспоминаем мы Бога,
Но чаще стремимся к нему под крыло.
Опять отражение города в лужах,
Круги под глазами, ночные ветра.
И встречи с забвеньем, внушающим ужас.
Мы тени, мы чахлого света игра.

После нашей встречи что-то во мне изменилось, я теперь на многие вещи смотрю иначе, и даже мои стихи, которые я терпеть не мог и считал чистой графоманией, начинают мне нравится и обретать иной смысл. Вот так, получил порцию лести от тебя, теперь и сам себя похвалю.
Ловлю себя на мысли, что наши с тобой отношения ассоциируются у меня с Цветаевскими строчками:

Ты запрокидываешь голову
Затем, что ты гордец и враль.
Какого спутника веселого
Прислал мне нынешний февраль.
Позвякивая карбованцами
И медленно пуская дым
Торжественными иностранцами
Проходим городом родным.
Помедлим у реки полощущей
Цветные бусы фонарей.
Я доведу тебя до площади
Видавшей отроков-царей.
Чьи губы бережные трогали
Твои ресницы, красота;
Когда, и как, и кем, и много ли
Целованы твои уста -
Не спрашиваю, дух мой страждущий
Переборол сию мечту.
В тебе божественного мальчика
Десятилетнего я чту.
Мальчишескую боль высвистывай
И сердце зажимай в горсти.
Мой хладнокровный, мой неистовый
Вольноотпущенник, прости!

Интересно было бы узнать твои ассоциации наших коротких встреч – что угодно, стих, фильм, песня.
Типа я, типа с любовью. Пока.

16/03 (Ты)
Розкажу тобі  думку таємну,
дивний здогад мене обпік:
я залишуся в серці  твоєму
на сьогодні, на завтра, навік.

І минатиме час, нанизавши
сотні  вражень, імен і країн -
на сьогодні , на завтра, назавжди ! -
ти залишишся в серці моїм.

А чому? То чудна теорема,
на яку ти мене прирік.
То все разом, а ти – окремо.
І сьогодні, і завтра, й навік.

Ліна Костенко.

Привет! Это ассоциация наших коротких встреч, хотя, наверное, не ассоциация – это реальное ощущение.
Сейчас побегу с ребенком по магазинам. Почему эти дети так растут? У меня зарплата не успевает расти за ней. Все что носила осенью уже маленькое, так что идем опять обновлять гардероб. Когда вернусь напишу тебе пару своих мыслей о поколении «пепси» и еще пока навеяло: та же  иины Костенко о поэзии.

Страшні  слова, коли вони мовчать,
коли вони зненацька причаїлись,
коли не знаєш, з чого  їх почать,
бо всі слова були уже чиїмись.

Хтось ними плакав, мучився, болів,
Із них почав  і ними ж і  завершив.
Людей мільярди і мільярди слів,
а ти їх маєш вимовити вперше!

Все повторялось: і краса, й потворність.
Усе було: асфальти й спориші.
Поезія – це завжди неповторність,
якийсь безсмертний дотик до душі.

У тебя здорово получается, я думаю у тебя большое будующее.
Не прощаюсь будет продолжение.

17/03 (Ты)
Ну вот, наконец-то добралась до компа. Еле выучили уроки, какой-то мрак задают детям в 4 классе, даже на мое магистерское образование – мрак! Не понимаю, зачем детям забивать голову ерундой, лучше бы таблицу умножения выучили на память.
Картина: курилка, я стою курю вместе с Сашей Одесситом (помнишь такой маленький пузатенький как колобок и в очках), за 5 минут я довела его до совершенного бешенства, он не мог понять (так и не смог понять до конца), почему я не хочу идти с ним, почему я все время с тобой разговариваю. Почему не с ним богатым и респектабельным (по его словам у него дом в пригороде Одессы за поллимона доляров и тонны две баксов в кармане) а с тобой, как он выразился «дурным малолеткой». И ему бедному было никак не сообразить, что он на столько пустой, тупой и не интересный, что его пустую болтовню можно слушать ровно столько, сколько тлеет сигарета. Уровня развития человека (заметь – начальника инспекции) хватило только на то что бы сказать: «Выбирай кабак Киеве, я тебя там кормлю и едем трах….. в гостиницу». Вот это самое страшное в людях, это катастрофа! У людей начали пропадать эмоции, они становятся просто животными, которые в своей деятельности руководствуются инстинктами. Ты представляешь, во что через 100 лет может превратиться человечество, если оно будет думать только о том как набить желудок и с кем заняться сексом, желательно немедленно, так как выяснилось что даже чувство симпатии здесь не обязательно!!???
Вообще я это тебе написала к двум твоим мотивам в письме:
1.Во первых, не фиг мне рассказывать, что ты никогда не пользовался вниманием женского пола. Ты сразу бросаешься в глаза, с тобой не возможно не заговорить, а когда заговорил невозможно с тобой расстаться. Мужчина, настоящий мужчина – всегда привлекает женщину своим умом.
2. И самое главное – о поколении «пепси», им не интересно и они не хотят знать элементарные вещи. Кстати, с ребятами по-моему проблем нет, а вот с девчонками совсем беда. Они насмотрелись фильмов, типа «Золушка.Ру» и ждут принца, принципиально проводя у маникюрщиц и косметологов все свободное время, а если он приезжает нескоро то начинают тупо спиваться. Поэтому такая особь, как этот лощенный колобок-одесит – для них просто счастье, а вопрос о том, как потом себя уважать их не волнует, потому что они даже понятие не имеют что в жизни что-то бывает по другому (свидания, ухаживания и т.д.) в силу своей глобальной недоразвитости. Потому что в фильмах все приблизительно так происходит: она дурочка с провинции, он богатый – приехал, победил, затем должен обязательно бросить ее, а потом вернуться и покаяться. И скажи, зачем ей что-то знать о Гете, зачем ей нужны абсолютно непонятные стихи Земфиры и т.д… Может конечно грубовато, но по-моему факт.
Так вот, если взять твою девчонку с уровнем ай-кью, как ты выразился ниже нуля и показать ей другой мир, я думаю она должна измениться и измениться в другую сторону, т.е. в плюс. Ведь ты не просто зеркало которое передает лучик, ты есть солнышко – которое и дает этот лучик.
Лирическое отступление, типа истории в Алуште и закончу про «пепси».
Девушка, 18 лет, забеременела и ей необходимо сдать анализы чтобы стать на учет в женскую консультацию, анализ мочи клинический и на сахар (извини за откровения, но из песни слова не выбросишь). Собралась барышня с утра и поехала в поликлинику, сделала все, как доктор велел и домой и клинический и на сахар. Подходит к дому а там карета скорой помощи стоит и доктор очень встревоженный, она к нему:
- Что случилось?
- Вы анализы сегодня сдавали?
-Да?! А что?
- Да с таким уровнем сахара люди не ходят, а вы рожать собрались!!!
- Так я и знала, что мало сахарку в баночку насыпала!!!
Ну вот, смотрю на часы – спать пора! Опять не успела написать всего, что думала. Либо мыслей много – либо времени нет.
Еще раз огромное спасибо за стихи!!! Хотелось бы еще прочесть что-нибудь.
Пока! Пиши!!! Если бы смогла, то крепко-крепко тебя бы обняла!!!

18.03 (Я)
Привет.
У нас сегодня моросит мелкий дождь, так что весеннего настроения не получается. Ничего, перегорюем как-нибудь.
Как же быстро летит время. Вернее, не быстро а волнообразно – вроде и день, как день, а оглянешься – ого, уже 11 дней, как приехал с Киева, и в Киеве был ровно такой же отрезок времени, но насколько же разнятся эти часовые отрезки! Есть все же дни, что стоят целых месяцев (попутно – подскажи, плиз, как в Ворде поставить ударение, а то непонятно – стОят или стоЯт). Ты меня удивила уже в который раз – ожидал любого автора, но чтобы Костенко… Второй стих мне попадался, а вот первый стал открытием. Хотя сам считаю, что, пожалуй, лишь она да еще Стус могут называться настоящими классиками ХХ века. Увы, русскоязычная поэзия в прошлом веке для меня намного интереснее и ближе. Но за эти строки – искреннее спасибо.
До книги все никак не могу добраться, такое чувство, будто в прошлую среду вылетел из седла, и все не могу в него заскочить – то на бильярд, то на пиво, то на свидание (хотя для моей знакомой эти понятия отождествляются). Как же не хватает моей подружке хоть сотой доли твоей мудрости! Иногда меня настолько бесит – позавчера просто послал ее, так достала своими мелкими придирками и попытками ревности, хоть я и тени повода не давал. В воскресенье где-то пропала, а сегодня опять звонит и предлагает встретиться. Какими категориями мыслит это поколение – ума не приложу. Хотя, наверное, и среди нашего таких достаточно, но они замаскировались, что ли.
Хотел тебя спросить – как ты думаешь, такие, как мы, романтичные до слез, и в то же время циничные, как настоящие налоговики, пьющие, чтобы поговорить, и смеющиеся, чтобы через пару минут загрустить (если знаешь – добавь еще, думаю эпитетов можно еще много придумать) – мы (не хотелось разделять на вот, я и вот, ты, но если захочешь – пойму) типичны для своего поколения, или же белые вороны, rara avis. Я потом объясню свое виденье, но просто нужно время, чтобы его правильно изложить словами – знаешь, бывает такое, когда чувствуешь что-то очень тонко, а выразить не можешь.
Напиши, что ты сейчас читаешь, что слушаешь. Уже ль вернулся вкус к Земфире? У меня какая-то странная жажда громкой музыки, начинаю на повышенных тонах слышать новые оттенки.
Когда шеф уезжает на коллегию, это не так уж и хорошо – разум знает, но сердце не верит. У нас сегодня все руководство на утверждении планов, и так трудно заставить себя что-то делать. Наверное, это чисто славянская черта – работать не за пряник, а под угрозой кнута.
Ну все, сворачиваю поток мысли, а то чувствую – понесло.
Типа я, типа с любовью, пока.

19.03 (Я)
И снова привет.
Когда-то всерьез увлекался екзистенционализмом как филосовской школой (это когда Камю пишет рассказ на три страницы, а мудрые люди потом объясняют его на двадцати), и пришел к выводу, что всю эту мудрость можно выложить в простой аллегории – все мы окружены невидимой оболочкой, «скорлупой», на которую постоянно давит окружающий мир, стараясь пробить. Кто-то ищет защиту в вине, кто-то – в спорте, кому-то повезет, и он найдет ее в любви. Спасибо тебе, что ты стала для меня средством (ненавижу называть кого-либо средством, но более подходящего слова просто не найду) защиты от того, что я вижу вокруг. Эти встречи и письма для меня как средство не утонуть, остаться на определенном уровне. И дело тут не в посиделках до утра и концерте Земфиры. Дело в том, что когда стоишь на холме в одиночку под семью ветрами, очень важно знать что где-то есть человек, который стоит так же, ощущает некоторые вещи так же (интересно, а мы с тобой похожи? Никак не могу понять), а не видеть сотни домов в долине, где горит свет, и знать, что ты выше, но ты одинок.
Насчет того, что я смогу поднять Юлю («это моя пепси-подружка») до определенного уровня. Знаешь, это было бы прекрасно, но иногда боюсь, что вероятнее мне начать опускаться до ее уровня, а это уже страшит.
Я знаю, что вместе нам быть не дано,
Кого-то из нас утомит постоянство.
Но я тебе брошу, как птицу в пространство,
А ты меня бросишь, как камень на дно.
Не помню откуда, да и не важно. Что-то налетела грусть. Наверное, действует закон сохранения энергии – вчера было очень весело (пиво, карты, водка, караоке, анекдоты), значит, сегодня грустно.
Юлька опять сводит меня с ума. В субботу поссорились чуть не до пощечин, достала своими придирками, я просто развернулся и ушел, не желая продолжать. А вчера звонит, говорит, что очень хочет меня видеть, и просит приехать к ней (а она в селе за 35 км. От меня) на вечер. И так каждый раз. Но при этом если ты удивляла меня всегда в приятном смысле этого слова, то она – через раз.
Есть некоторые слова, которые интересны не только своим смыслом, но и звучанием (типа, обороноспособность – единственное слово русского языка с семью О). Одно из них – предвосхищать. Мне нравиться. Так вот, отправил тебе вчерашнее письмо, сел читать твое, и понял насколько участники интеллектуального диалога способны к предвосхищению – то есть, некоторые вещи, к которым я почти дошел – вдруг «бац» и пришли в электронном письме. Читаю и понимаю, почему в этом слове корень «восхищать». Наверное, вчерашний стих Арбениной – это не обо мне, а об нашем одесском друге. Вчера по ходу пьянки встретил довольно умного молодого человека (красильщик! А ты говоришь «начальник инспекции»), с которым после грамм трехсот на душу спорили о влиянии Карла Маркса на развитие экономики в 21 веке. Знаешь, встречи с умными собеседниками тем и ценны и приятны для нас, что случаются редко. Ведь если бы Новый год был каждый месяц, согласись, что ты бы уже не ждала его с таким нетерпением.
Прости миллионы слов, что другим раздарил.
Прости сотни горьких слез на щеках любимых.
Прости мне тоску, что оставила нынче без сил,
На то, чтобы снова подняться, пройдя через зимы.
Прости телефонный звонок, что опять невпопад.
Я просто устал попадать в чье-то время и место.
Весна строит лучики, будто бойцов на парад,
Но нам в этом зыбком огне, извини, не согреться.
Прости за шаги не навстречу, шаги не к тебе,
Шаги в пустоту, в растворенную тьмою разлуку.
Ты будешь идти лишь вперед в коридоре небес.
Но мне не подать тебе тонкую, нервную руку.
И все еще будто бы можно обратно вернуть,
И страсть, что рассыпалась прахом, собрать и спасти.
Но только к чему, если в пропасть направлен мой путь,
И льдом стали слезы невстреч в этом мире. Прости.

19/03 (Ты)
Добрый вечер!
На улице действительно вечер, несмотря на то, что на часах 16-30. Наверное, будет снег, или опять дождь. Дождь, дождь, дождь и так уже целую неделю, просто тоска  какая- то. Какая то вечная мряка. Наверное, солнышко смогло бы  поднять настроение. А так везде грустно.
На работе мои любимые подчиненные доводят до сказу своим славянским менталитетом, по хорошему никак! Надо только постоянно все держать на контроле, только в узде, как только чуть послабила – хана, я иногда поражаюсь насколько быстро они умудряются включать «мороз» и перекручивать все с ног на голову. В понедельник у меня на планерке был «день хомячка», все что обсуждалось и требовалось в прошлый понедельник моим отделом забыто напрочь!!!! Ты абсолютно прав – это славянский менталитет и с этим ничего не поделаешь. Так что теперь у меня подчиненные в опале, заставляю их работать до 20-00, а сегодня и сама останусь, посмотрю как «активно» они работают. 
Дома все равно скучно. Точнее тихо как в склепе и грустно, очень грустно и очень тихо. Интуиция подсказывает, что это затишье перед бурей. Сегодня 13 дней как я приехала, а общего языка со своим бойфрендом так и не найдем (оно и до отъезда то не все гладко было). Каждый день ловлю себя на мысли, что я и не хочу не с кем разговаривать. И это касается не только его, почему-то мне гости не в радость. Почему-то очень назойливо в голове жужжит одна мысль – надо что-то менять в жизни. Надо с чего то начать, а с чего – не могу определиться (хотя, может, в этих мыслях виноват дождь, и мне просто хочется от него спрятаться. Кстати, он пошел, практически ливень и я опять без зонта и прибреду домой мокрая и забреханная по колено).  Такое чувство, что мне опять пятнадцать и надо выбирать, что делать и как жить. Только тогда я четко знала, чего я хочу от жизни, и чего точно не буду делать, а теперь все призрачно. У тебя когда-нибудь было ощущение, точнее состояние, что решение вопроса вот оно, рядом, ты его ощущаешь физически, но не можешь зацепить с него ни одной мысли, не можешь описать его словами??? Что-то на уровне интуиции, какое то желание, какое то действие, которое не может пробиться изнутри сквозь скорлупу, через панцирь, который я наращивала всю жизнь.
Ты прости, я тебя немного загрузила своими почему да почему. Давай перейдем к нам, и не надо разделять на вот ты и вот я, это глупо.
Представители нашей профессии – это жесткие и очень циничные люди. И мягкие и романтические натуры у нас не приживаются, а если и приживаются, то очень страдают в своем коконе, в котором им приходиться жить. Меня начали ломать через год моей работы, я проревела столько, что даже словами не передать, но не уходила, потому что очень грамотно ломали, не перегибая и тем не менее не давали спрятаться, так сказать свить себе кокон. Так продолжалось года два, у меня был очень строптивый и не сговорчивый характер, тяжеленько им пришлось, но научили.  Теперь, когда я это понимаю, что это было и зачем, я благодарна своей первой начальнице. Спасибо ей огромное и низкий поклон! Я думаю с тобой сделают тоже самое, ты парень грамотный, напористый – короче, годик дадут тебе еще обтереться, а потом займутся тобой вплотную, кадровый резерв куют только так. И тогда сделают с тебя настоящего налоговика, который пьет, что бы поговорить и смеется, чтобы не заплакать.   
Хочу ответить тебе еще на один вопрос: разные мы или одинаковые? Одинаковые! Спросишь почему? Могу ответить, но я думаю ты и сам уже это понял и смысла писать нет.
Я больше не слушаю Земфиру, все попытки были безрезультативны, наверное должно пройти больше времени, а пока ее песни с мп3 меня просто раздражают. Вчера целый вечер слушала группу «Кино» так не поконцертно, а так в разнобой и самые старые песни и последние, немного Би-2 и Города-312. Читать пока ничего не читаю, все еще под впечатлением «Ста дней одиночества», но вчера купила Лукьяненко «Близится утро», думаю за выходные одолею. Ты читал эту книгу? Так что, как видишь, ничем тебя удивить не могу.
Ну вот пока писала, работала и семь часов наступило. Надо пойти посмотреть на подчиненных, проверить что они сделали и домой. А вообще писала, писала и какой-то каламбур опять получился, это наверное потому, что уже сто лет никому не писала писем. Утерян навык. ;
А вообще, огромное тебе спасибо за то что ты есть!!!
Ну, типа пока! Целую!
Кстати о размере, он значение не имеет. Главное суть.

21.03 (Я)
С понедельника мудрые дядьки из Киева спустили приказ, по которому у нас обед всего 45 минут. А мне домой идти 20. Ка-та-стро-фа! Но сегодня прочувствовал, что эта ситуация имеет плюс. Если раньше у меня был выбор – либо идти 2 км домой, боясь опоздать, либо идти в бар по соседству, где пельмени по 10 грн. А больше и здоровой пищи-то нет, то сегодня мы с пацанами зашли в столовую одного из наших заводов-минимизаторов, и поняли, что там намного лучше – раза в два дешевле (вот уж не думал, что в нашем городе можно где-то наестся от пуза за 6 грн), ближе, нет пьяных, что очень злят в полдень, не приходиться ждать заказа полчаса. При этом сначала на лицах моих коллег читался легкий снобизм – вот мы, налоговики, и едим в какой-то квази-совковой столовой. Где же престиж? Потом, огляделись – о-па, слева работники таможни, справа – банка. Контингент оч-чень даже неплох. Так что, и на этом кладбище мы увидели одни плюсы.
С своей «пепси» я уже порвал – оказалась девочкой очень сложного характера и очень легкого поведения. Я и сам не ангел, но если слепой начнет учить меня, как правильно понять картины Ван Гога – это уже слишком. Знаешь, опять эта странная тень предвосхищения, лишь вчера ты писала о девочках, которые ждут мальчика, что угостит мартини, не думая о завтра, а сегодня я ощутил на себе. Просто супер, что ушел рано, не дал себя затянуть в это болото.
За два вечера проглотил «Пятую гору» Коэльо. Довольно слабо, как мне показалось, хотя вообще к нему не очень предрасположен.
Лазил после работы в «Моем мире», чисто случайно наткнулся на страничку певицы Максим. Надо же, звезды совсем рядом. Хотя, кажется мне, что общение с Максим окажется в сотню раз неинтереснее, чем общение с тобой. Просто потому, что у нас есть некий общий такт, на котором можно сыграть еще не одну мелодию.

За окном снова то весна, то осень, и то же самое творится в голове, какие-то американские горки – то поражаю окружающих умением ярко пошутить в экстремальных ситуациях, то из меня за полдня и слова не вытянешь. Время уже три дня бежит по какой-то колее, о которой ты мне писала – «ты идешь на работу, приходишь с работы, постепенно забывая для чего-то и кто ты». Ни грамма алкоголя, ни слова друзьям. Эмоциональный голод. Но именно этот голод заставляет меня идти вперед, искать что-то новое и создавать себе хотя бы подобие праздника.
У нас сегодня снег. Снег и пятница – просто супер. Предвкушение выходных, когда можно немного отключится от этих бесконечных цифр и звонков. А летящий снег я очень люблю. Он меня успокаивает и умиротворяет. Как можно с кем-то ругаться, когда за окном такая красота. Хотя от марта и стоило бы ждать другой красоты. Но тепла впереди будет еще много, а этот снег последний, и потому самый радостный. Как у Сургановой:
Осени хочу!

22.03 (Я)
С выходными тебя!
Во-первых, разреши поздравить тебя с маленьким юбилеем. Пятачок на должности, как-никак. Для налоговой это уже Срок. Иногда мне становиться страшно, когда я оглядываюсь назад, и понимаю, что пришел сюда всего 14 месяцев назад, а ощущения, будто я здесь полжизни.
Во-вторых, мой выходной опять пресный. Неделя пройшла так быстро, пятница оказалась трезвой (хотя входящие от сотрудников в 00.30 говорят, что не для всех), а суббота… Знаешь, иногда боишься перемен, считаешь, что если все идет по плану – это прекрасно, а иногда так хочется что-то сломать. Я сижу за компом, почитал, поигрался в Фифу, и понимаю, что этим я занимаюсь уже сотню суббот подряд, и ничего не меняется. Хочу шторма!
ну, ничего. Дождемся первой теплой субботы, а там рванем с сотрудниками в лес. Хоть какое-то отклонение от колеи, хоть что-то приятное (хотя и пьянка, но типа в единении с природой).
В-третьих, нашел в нете один очень неплохой рассказ, спешу поделиться.
Сегодня слушаю весь день Трофимова. Молодец он, хотя и шансонщик. Диапазон – просто поражает, от бандитского стёба до тончайшей лирики.
И казалось будто в вышине синей
птицы написали мне ее имя,
чтобы эту память о любви первой,
я с собой, как ладанку принес.
А вообще, чувствую, все эти дни-спички, поломаешь-не заметишь, приведут меня к тому, что начну писать книгу. Так что жди, скоро позову – хошь в соавторы, а хошь в рецензенты. Опять, блин, словянская душа бесится – то ли сесть книгу писать, то ли водки выпить.

23.03 (Я)
Воскресение. У нас уже наступила весна. Солнце, тепло, люди улыбаются. Настроение – ейфорическое! Дома не сидится совершенно. Идти вроде бы и некуда, но так тянет на улицу, просто пройтись по городу. Позавчера смотрел, как летит снег, и думал о том, насколько это красиво, и насколько редко в последние месяцы я эту красоту воспринимал. Не зря же говорят, что смотреть и видеть – совершенно разные понятия. А сегодня смотрю на воробьев, что обсели электропровода и весело чирикают. Удивительное – рядом, но мы так редко протягиваем к нему руку. Вот однажды шел по коридору в общаге, собирался зайти к одним девчонкам, а зашел к другим… Как странно – не столкнись мы в том узком коридоре, и не решись выпить, может, так бы и остались случайными встречными, что два раза курили вместе, да сидели через ряд на парах у Завирюхи. Слушаю «Мантану» (интересно, эта группа еще существует?)

Улыбаюсь. Улыбаюсь!
И хожу земли не касаясь,
Потому что ты у меня есть.
Просто ты.

Это тебе. Серьезно. Насколько я вообще могу быть серьезным – в последние две недели какие-то неприятности на работе или дома кажутся такими незначительными и придуманными. Ну, получил втык от начальника, опустил голову, промолчал (или поспорил немножко, если он не прав), но если раньше это не давало мне покоя полдня, то теперь – минут десять. Хотя вот – поломка инета, это таки проблема. Да лет 10 назад мы вообще не знали, что такое инет, и от этого не чувствовали никакого дискомфорта. Я тогда даже в библиотеку ходил, а теперь – зачем?! Это страшно, потому что если наше поколение еще помнит, что можно знакомится не только в чате, и писать друг другу письма, а не СМС, то те, кто придут за нами, мыслят уже по-другому – они просто живут в виртуальном мире, и вместо улыбки случайной прохожей на улице посылают смайлик невиданным людям через чат. У Земфиры Webgirl – это красиво, но грустно, а на самом деле, это проблема. Хотя, сын моего шефа говорит – «папа, у тебя есть выбор, либо дать мне деньги на Интернет, либо на водку».
Ну вот, зафилософствовал, аж страшно. Сумбурно, наплывом, а зачем? Просто с весной тебя (если она уже пришла в Луганск), и если жизнь – как зебра, черно-белая, то помни «Кино» с М.Науменком – «А я вполне доволен собою, сидя на белой полосе» (не совсем точно помню цитату, но искать – лень).
Маленькое отступление. Песня «Сидя на белой полосе» была написана Науменком в 80-х, и была двусмысленной – вроде о дороге, но вроде и о наркотиках, а лет 20 спустя английский футболист Р.Фаулер выпустил автобиографию «На белой полосе», подразумевая как линию ворот, так и дорожку кокса. Может, Фаулер тоже фанат «Зоопарка»?
Обнимаю через тысячу километров, пока!

25/03 (Ты)
Привет!

 Я сегодня целый день хочу кричать – Ура! И по разным поводам:
Мне сделали инет дома, ты даже не представляешь на что похож комп без инета, просто печатная машинка ни больше не меньше, и я как настоящий предатель не подходила к нему 2 дня. А ведь раньше и без Интернета он мне был хорошим другом.
Я вновь слушаю Земфиру. Вчера поймала себя на мысли, что я целый день хожу и мурлычу себе под нос «Лондон», включила мп3 – и все получилась, она меня не раздражает, конечно, не хватает драйва 5 марта, но все равно супер!!!!
 Пришла весна! На улице +20 и это безумно радует, можно начинать раздеваться! Хотя этому сопутствует парочка не очень приятных моментов типа 5 лишних килограммчиков на талии и ниже, но перспектива борьбы с ними не портит ощущение весны!
…Это все я начала писать вчера, потом меня позвали на рюмочку коньяка, закончилось все как всегда, 3 бутылочками коньячка на четверых и закуска не обязательна ; и сегодня получилось уже совсем другое настроение и самое ужасное, что сегодня опять надо идти на день рождения. Не переживу!
Самочувствие просто ужас!!! Довела секретаря уже до белого коленья, она относиться в «пепси» и только песни Димы Билана у нее вызывают восторг, поэтому не может она понять, что я нахожу в музыке «Наутилиса», а я уже их третий  альбом с утра слушаю. Кстати навеял меня на него ты, точнее твой рассказ. Ты знаешь, даже не могу тебе сказать, понравился он мне или нет. Вызвал шквал каких то эмоций много положительных и тем не менее что то меня отвернуло от главной героини (Тани). Даже не пойму в чем дело? Наверное, я просто боюсь стать похожей на нее.
А вообще жизнь прекрасна, несмотря на похмелье и на то, что сегодня пропала весна. Ну и черт с ней, все равно вернется. Я сейчас активно занимаюсь подготовкой ко Дню рождения дочери. Все-таки первый десяток закончила, как говорила моя бабушка 10 лет это «Пів дівки», хочу сделать ей пару сюрпризов и сам праздник организовать так, что бы он запомнился ей на всю жизнь.

Ну вот опять прервалась на 3 часа и все уже изменилось умная мысль потеряна и мы с тобой уже пообщались в телефонном режиме. Так приятно слышать твой голос! Надо почаще общаться, наверное заведу себе какой-нибудь Киев-Стар ;.
  Спасибо за роскошный букет, мне уже миллион лет никто не дарил цветы!!!! Хотя за такое поведение как у меня они мне и не положены. Дома веду себя просто безобразно, самой от себя противно, а менять ничего не хочу. Вот, например, в пятницу пришла домой в пол второго ночи, с умным видом как будто бы так и надо, на вопросы типа «где была» даже не сочла нужным ответить. В субботу молча взяла собаку и шла бродить по полям на 3 часа, ничего не объясняя и ничего никому не предлагая. Вчера опять явилась домой не рано и «практически» трезвая. Я прекрасно понимаю, что человек, который живет со мной под одной крышей не мои 0,7 но ведь никто не давал мне права его обижать. Просто чувствую себя как «собака на сене», за последнее время сто раз задавал себе вопрос: «Зачем мне все это надо? Зачем жить под одной крышей с человеком к которому кроме дружеской симпатии ничего не испытываешь?», а ответить не могу  страшно не хочется врать даже себе. Ведь я обижаю наверное в первую очередь его. Хотя я думаю его все устраивает, иначе он бы заметил что с ним третью неделю просто не разговаривают. Вот видишь опять начала себе оправдывать!
И еще почему то мне очень хочется пятницу, даже не знаю, у меня последние время какая то тоска по пятницам. С таким нетерпением жду двух выходных, в которые я могу быть предоставлена сама себе, делать то, что я хочу, а не то, что диктует нам областной аппарат. Наверное, мне просто хочется быть свободной, помнишь Завирюху (преподавательницу по психологии – прим. Автора) с ее рассказом про бомжей, которые счастливы потому что свободны, наверное, я тоже хочу хотя бы чуть-чуть меньше зависеть от внешней среды, хочется поменьше врагов и завистников, хотя у Лины Костенко другое видение этого, я с ней согласна, но закаляться хотелось бы как-то по-другому.
Мої кохані, милі вороги!
я мушу вам освідчитись в симпатії.
якби вас було менше навкруги
людина може вдаритись в апатію.

мені смакує ваш ажіотаж.
я вас ділю на види і на ранги.
ви – мій щоденний, звичний мій тренаж,
мої гантелі, турніки і штанги.

спортивна форма – гарне відчуття.
марудна справа – жити без баталій.
людина від спокійного життя
жиріє серцем і втрачає талію.

спасибі й вам, що ви не м’якуші.
дрібнота буть не годна ворогами.
якщо я маю біцепси в душі,
то в результаті сутичок із вами!!!!!

отож, хвала вам!
бережіть снагу,
і чемно попередить вас дозвольте:
якщо мене й зігнете в дугу
ТО ЦЯ ДУГА, НАПЕВНО БУДЕ ВОЛЬТОВА!!!!!!
Скажи здорово, я каждый раз открываю ее для себе в другом ракурсе, приволокла на работу сборник ее стихов, и они у меня как настольная книга. Просто бешенный спектр чувств и эмоций, на каждый день,  на каждую ситуацию можно найти ответ  ее поэзии.
Ладненько, буду заканчивать свое «МАЛЕНЬКОЕ ПИСЬМО», ОПЯТЬ ПОЛУЧИЛОСЬ МНОГО БУКВ И ПОЛНАЯ БЕССМЫСЛИЦА.
А вообще то ты прав, реально хочется шторма, какого драйва, новых эмоций! И надо срочно этим вопросом заняться, надо что то перевернуть с ног на голову. Давай правда напишем какую-нибудь бомбовскую книгу!
Ну пока!!! Обнимаю, и почему то уверенна что мы обязательно встретимся, кстати я с 21 по 23 мая буду в Киеве, останавливаться буду в нашем учебном центре и потом еще наверное 2 или 3 июня. Так что все возможно, но это пока планы.

27.03 (Я)
Наконец я дома, наконец я в нете. Это же так классно. Наконец могу рассказать все, что хотел.
Во-первых, тот прикол, что ты мне читала – обычное дело в нашей работе. Человек с чувством юмора чуть ли каждый день может найти что-то прикольное. Вот сегодня писал письма своим должникам, обратил внимание на названия – ПП «Нимрод», ТОВ «Свитанок-МГ-2005», ФГ «Два кума», ТОВ «Монтеплоенергомаш», ФГ «Голуба нива»(ты когда-нибудь поле голубым видела?). Это ж какой разгул фантазии!
Во-вторых, насчет возможности встречи в Киеве. Знаешь, как бы это глупо и по-ребячьи не звучало, но я хочу быть рядом с тобой. Я в шаге от того, чтобы бросить все, что имею (а что я имею?), и переехать в Лутугино. Мне совершенно безразлично, кем я буду там работать-бухгалтером или грузчиком, и в каких условиях жить. Мне просто надо видеть тебя хоть раз в неделю. И это не сиюминутный импульс, а осмысленное решение. Может, я буду глубоко жалеть, но сегодня я хочу именно этого. Потому что у каждого должна быть цель. И я, будто вчера проснувшись, увидел, в чем моя цель. Я хочу написать книгу. Настоящую, а не такую, как я тебе сбрасывал(«лучшее место для любви»). А для этого мне надо что-то поменять в жизни. Сломать ее, сжечь напрочь.
И только один вопрос – сможешь ли ты уделять мне 15 минут в неделю, чтобы пообщаться? Очень боюсь, что этим вопросом я могу вообще испортить наши отношение, но прошу написать все, что ты думаешь – все приму. Да, это полное сумасшествие, но мне нравится сходить с ума.
И в-третьих. Сегодня 27 марта, и значит, ровно месяц, как мы познакомились. 27 февраля, среда, встреча в коридоре. Месяц – это много или мало? Даже не представляю. Больше, чем жизнь. Так что типа поздравляю нас с этим.

30/03 (Ты)
Привет ЧУДО!

Ты наверное уже весь искололся иголками? Здоровье уже наладилось?
Времени у меня очень мало для большого письма, поэтому попытаюсь быть предельно краткой и четкой в изложении мыслей. Конечно не легко ответить на твой главный вопрос, и не потому что я не знаю что ответить а потому что знаешь как говорят в народе «чужую беду руками разведу а своей ладу не дам».
Мне очень, очень-очень понравилась твоя повесть, в пятницу когда вырубился инет, я целый вечер просидела у соседки, мы испекли пирог пили чай и болтали, болтали не о чем. О жизни, о местных сплетнях и как-то незаметно для себя начали обговаривать тему вечную «отцы и дети» (соседкиной дочери 14 и этот вопрос для нее сейчас очень болезненный), проблему подросткового суицида и …. меня понесло… я начала пересказывать ей сюжет твоей повести…. АНШЛАГ! Аля (дочь соседки) сидела настолько тихо, казалось что она боится пошевелить, чтобы не пропустить ни одного слова, моя малая, много еще не понимая, настолько прониклась судьбою своего тезки, что отправить ее спать в 23-00 оказалось не возможно. И как итог: соседка вчера перечитала твою повесть, масса восторгов!!! Я хочу сказать приблизительно следующее, это здорово у тебя получилось, потому что ты все это пережил сам, пусть не лично, но все это видел у друзей, знакомых, т.е. у тебя была возможность прочувствовать это, пропустить через себя, и только в таком случае можно написать что-то действительно классное. И для это не обязательно (цитирую тебя) «А для этого мне надо что-то поменять в жизни. Сломать ее, сжечь напрочь». Это абсолютно ни к чему! Стоп! Стоп ! Стоп! И просто скажи нет этим мыслям. Во-первых тебе нечего еще ломать, ты только закончил один период своей жизни – студенческий, его уже поломать нельзя – его нет. А новый ты только-только начал, его еще нет, только маленький фундамент, которого не видно еще над землей. Как что ты собрался ломать и жечь? Надо строить свою жизнь, надо строить себя (если конечно можно так выразиться). В отличии от меня, перед тобой все еще открыто, ты еще сам выбираешь себе дорогу, и как по мне то ты на правильном пути, если ты не заметил как прошло 14 месяцев работы в налоговой значит эта тропа тебя не утомляет и она твоя. А я уже загнана в определенный рамки, точнее сама себя туда загнала и пока не жалею, я сама выбирала себе тропу и шла по ней и буду идти дальше. Бросать все и срываться в чужой край, это по крайней мере глупо, наши отношения как были дружескими, так и останутся, вряд ли что-то изменит ежедневное общение. Ты же сам говорил, что если встречать Новый год каждый день, будет ли он Новым годом?
Хотя я скучаю за тобой, иногда в голове появляется какая то безумная мысль и я рада, что ты есть у меня и я могу с тобой поговорить, обсудить, и не важно, каким способом: почта это, или телефон. А встречаться мы можем всегда, ведь практически каждые 3-4 месяца есть длинные выходные (день Независимости, День Конституции и т.д.) – созвонились, определились и встретились где-нибудь на территории Украины (слава Богу, зарплату нам еще платят). В Украине еще столько мест, которые я не видела, есть столько мероприятий, которые можно посетить!!!! И заметь, для этого не надо ничего ломать. Тебе сейчас надо только строить, а не ломать, через год, два встретишь милую красивую девушку, захочешь семьи и сразу станет жилищный вопрос, потом дети и ты должен быть готов к этому не только морально, но и материально. А скитание по стране, тем более по Луганской области, к этому явно не располагает.
Ну вот. Пора бежать. Перечитывать и исправлять ошибки нет времени, так что извини за правописание. Если инет вечером не вырубят, напишу еще.
Пока!

30.03 (Я)
Привет. Огромное тебе спасибо за сегодняшнее письмо. Знаешь, поразмыслив пару часов вчера за полночь, я пришел к выводу, что приблизительно понял, что ты напишешь в отношении «главного вопроса». Конечно, ты права на все 100, и это – лучше всего, что мы можем придумать, а мне лишь недостаток мудрости помешал рассмотреть это. Ребячество. Но ты должна понять, что это ребячество имело уважительную причину. 0,7 причины. Ну, ничего, молодость – это единственный недостаток, который проходит со временем. Спасибо за оказанную помощь в «вправлении мозгов». Ты – женщина, причем мудрая, и можешь сделать простыми многие вещи, которые для меня кажутся сложными.
а вообще, моя мама вчера сказала, что моя проблема в отношении с девушками в том, что я не могу прощать им тупость. А надо научится прощать. Может, когда-то и научусь, но сейчас – не могу.
Очень приятно услышать такой отзыв о том, что делаю, это дает заряд, который толкает писать дальше. Как ты считаешь, может, и «лучшее место» стоит того, чтобы послать куда-то в редакцию. А вообще у меня накопилось довольно много стихов, вот пришлю их тебе всем скопом, чтобы решила какие стоящие, а какие нет, и сделаю себе сайтик. Или лучше в ЖЖ выставить, как думаешь?

02.04 (Я)
И снова привет, и снова с весной тебя.
Хотя природа – злостная приколистка, порадовала парой теплых дней, и все!! У нас дождя нет, но все равно хмуро и холодно. Но зато поют птицы, и это смягчает ситуацию. «Это осень, апрельская осень, в доме зябко тебе» пели Ночные Снайперы. Но ничего, погода и настроение – как игра «Зари» – если все достаточно плохо, то гораздо повышается вероятность того, что все улучшится.
А еще у моего шефа сегодня прекрасное настроение, а это благотворно влияет и на мое. Как подумаю о твоем настроении, начинаю соболезновать твоим подчиненным!
Пару мыслей о глупых девушках.
Однажды к Ейнштейну пришла берлинская красавица и, иронично улыбаясь, пошутила: - вот бы нам жениться. Были бы детки такие красивые, как я и такие умные, как вы, - на что Ейнштейн молниеносно ответил, - страшно представить, что все может получиться наоборот!
Цитата из Ремарка (подозреваю, что это уже сарказм): «глупость увлекательна. Интеллект скучен, так как все его реакции предсказуемы и логичны, а истинная глупость обладает способностью постоянно удивлять».
И еще: есть вещи, которые можно компенсировать. Если девушка будет глупой, то для меня это может быть сглажено ее добротой и скромностью (умеренной). Можно было бы прибавить еще чувство юмора, но подозреваю, что оно тесно связано с интеллектом.

06.03 (Я)
19 апреля в Черкассы приезжают «Ночные снайперы». Так хочу сьездить, и наверно все же сьезжу, но где-то глубоко сидит игла, и точит – после Земфиры уже не будет такого яркого ощущения, после того урагана, эта буря меня не удивит. Хотя если попаду – эту весну точно запомню навсегда.
Одесса – однозначно. Хоть и далеко, но она стоит того. Пару лет назад мне выпал шанс побродить три-четыре часа по Одессе осенним вечером. Прекрасный город, прекрасные люди. А еще очень хотел бы побывать во Львове. Если едешь в Трускавец, у тебя будет шанс увидеть этот город. А еще очень завидую белою завистью тебе, что ты увидишь Питер. Для меня это – культурная столица мира (ну может еще Катманду). Я же вырос на Сплине, ДДТ, Ночных Снайперах, фильмах «Брат» и «Прогулка». А это все питерский дух, где «воздух пропитан дыханьем веков».
Если тебе действительно понравился Маркес, то очень рекомендую «Любовь во времена холеры» (есть вариант – чумы). Я читал эту повесть взахлеб, и по-настоящему переживал с главным героем. Иногда время и действие литературного произведения не имеют никакого значения, есть чувства и поступки, что вне времени и границ между народами. Еще недавно перечитывал Кинга – «Зеленая миля» (Хотя фильм все равно круче, но фильм смотрел раз 5, а книгу читаю во второй. Замечаю, что отдельные места знаю почти наизусть) и «Балладу о блуждающей пуле». Эта повесть для меня, как типа писателя очень близка, и очень цепляющая, что ли.
А еще одна история из жизни. Решил мой одногрупник из универа (я ездил к нему на встречу в Киеве, когда только под утро вернулся) начать свой бизнес. Ну я и сказал ему что найду у себя фирму, что существует, но не фига не делает, и уговорю, чтобы поменять учредителей и директора на этого моего кореша – так дешевле, чем новую организовывать. Нахожу одного такого плательщика, который и закрыть МП не хочет, но и ничего не делает. Я его вызываю, обрисовываю ситуацию, он просит два дня чтобы подумать, а потом приходит и говорит: «ты своими словами, что фирма мертвая, и я все равно ничего не делаю, так зацепил, так по доброму разозлил, что я решил заняться своим ремонтом (он паровые котлы ремонтирует) дальше, так что уже сегодня ищу клиентов». И ты знаешь, он этой фразой, в свою очередь, зацепил меня – если дяде 55, а он разозлился, и решил зарабатывать бабки, то что же я? Так что этот разговор стал для меня толчком к написанию книги. Она медленно, но пишется. Как жаль, что не веду дневник! Это бы мне очень помогло. А так все две недели воспринимаются, как один долгий день.
Сегодня весь день читаю Ремарка. Нашел очень редкое издание – «Обетованная земля». Почти дочитал. Совершенно не типично для Ремарка в этой повести очень много афоризмов (то что писал о увлекательности глупости в одном из писем – это отсюда).
Пока, желаю только отличного настроения, и весенних песен.

07/04 (Ты)
Привет!
Ну вот и я добралась до «всемирной паутины» и теперь могу спокойно общаться. Спасибо тебе за настроение, я уже говорила, что ты солнышко и это действительно так, я только что в этом убедилась. Сидела в перерыв очень грустная ела ненавистный салат с овощей на оливковом масле (я все еще теплю надежду сбросить килограммчиков так пять) и запивала зеленым чаем, слушала болтовню девчонок с физлиц (разговоры привычные – носить нечего и все мужики сволочи) и тут …. Твое письмо, и настроение сменилось полярно. Спасибо!
Подчиненным моим можешь не сочувствовать, у меня очень тихая депрессия, я никого не трогаю, но и меня не надо трогать – взрываюсь очень быстро. Сижу тихонько в кабинете и играю в сапера. Вчера часа 2 рассматривала карту Украины и думала куда бы податься, где еще есть места, которые можно посмотреть, так чтобы и не далеко и интересно (почему то от Луганска все далеко). На длинные выходные я ни куда не выбираюсь, у меня с 19 мая отпуск и 17 мая я уезжаю в Москву, с Москвы в Питер, потом где-то 24 мая приеду в Киев, а с Киева скорее всего рванем на Яремчу или Трускавец (пока не определились кума хочет Трускавець а я Яремчу) 2 июня на Киев и с него домой. Сам понимаешь, что на такой вояж нужны деньги, поэтому майские праздники посижу дома, максимум смотаюсь к сестре в Старобельск (это 150 км от Лутугино). Как далеко от тебя Одесса? На моей карте нет твоего города и я не знаю с какой стороны Черкасс его искать. Вчера мне очень хотелось в Одессу, хотя бы на пару дней побродить по городу.
А вообще все это планы, единственное что меня сейчас радует. Прошлую недели жили с малой в ожидании ее дня рождения. Все прошло на ура! Твое стихотворение было написано на стенгазете. Мы  (я и Алька соседка) готовили для нее стенгазету «От 0 до 10» получилось довольно таки прикольно, фотки подобрали прикольные от самого рождения, стихи, комментарии. 1 апреля проскочило так быстро и весело. В кафе Жека была с одноклассниками, и я с ними там проскакала 4 часа, а потом домой приходили гости, я сбилась со счету, кажется человек 20. С одной стороны тяжело, а с другой было очень приятно.
А утром пришло похмелье и вместе с ним весь будничный груз. Стало очень грустно и одиноко, точнее пусто. Просто пусто. Домой ходить не хочу, работать не хочу, меня раздражают абсолютно все громкие и резкие звуки. Меня раздражает, когда шеф пытается заставить меня работать, заставляет меня думать – я не хочу думать, не хочу работать и хочу чтобы все от меня отстали, забыли. Нет меня! Я не знаю как это называется в психиатрии, но по-моему это какой то психоз, мне второй день хочется плакать, а не могу – слез нет и сна практически нет, сегодня уснула почти в 4 утра и встала в 7. Вернулись мысли о том, что надо что-то менять, только до сих пор не могу пробить скорлупу и понять что.
Бойфренд подливает изрядную долю негатива в настроение, а последняя его выходка просто повергла меня в ужас. Я никогда в жизни не позволяла себе такого и в других просто презираю это качество – лезть людям в душу и не только, а еще в телефоны, переписку, ковыряться в «грязном белье». Пришла с работы 31 марта, а он мне выдает «и кого это ты обнимаешь и целуешь через 1000 верст и с кем собираешься пересекаться в любом уголке нашем страны?» ну а дальше практически по сценарию любовных романов «что у вас и ним? Когда? Где? Сколько?». Знаешь, я сидела, слушала где то около часа, просто курила и слушала, и не могла понять одного – разве можно настолько себя не уважать, разве можно быть настолько не уверенным в себе. Только неуверенность в себе может заставить человека так с малодушничать, так унизиться -  читать чужие письма (я, правда, не знаю, где он его мог найти, может где-то в буфере случайно сохранилось, хотя вряд ли – я всегда пишу на черновую, он хороший программист, так что думаю, была установлена какая то прога для отлова информации), для меня это просто – фу, грязь! Ну, если я такая сволочь, что за мной надо следить, контролировать мое общение – зачем тогда жить со мной под одной крышей? Собирайся, уходи ведь никто не держит, зачем себя так унижать. Неужели это любовь делает с человека посмешище, да еще такого масштаба?
Жаль, что я не умею писать книги, может быть тоже отвлекалась от всей этой суеты дурацкой. Так здорово когда есть мечта, есть идея и еще есть с кем ней поделиться. На завтра уже придумала себе план к выздоровлению, думаю начать вести здоровый и активный образ жизни. Сигаретам и алкоголю – нет, инет только как средство связи и не более!  Теперь спорт, здоровое питание, салон красоты, солярий, максимум общения с ребенком и природой, хорошая литература (ты мне посоветуй что-нибудь интересное и качественное). Года три назад мне такой ритм здорово помог, главное  сделать первый шаг. И еще начну готовиться к вступительным экзаменам в аспирантуру.  Ну а завтра в 6-30 на стадион!!! Так что больше я грустить не буду и «В воскресенье уже буду улыбаться» (как в песни у Земфиры).
Ты настоящий источник энергии, ты чудо! Пишу письмо  понимаю, что я уже не хочу больше плакать, я уже хочу что-то делать, наверное даже поработаю ; !
Целую! И обнимаю крепко-крепко. Спасибо тебе за все! Ты настоящий друг, точнее не друг, а дружище!!!!!

09.04 (Я)
Это солнце тебе, это небо тебе,
это первый привет неоткуда.
Закрывая глаза, так хотелось сказать:
С добрым утром тебя, с добрым утром.

Это «Звери», но под мое сегодняшнее настроение очень подходит. Кстати, о настроении. Я снова изумляюсь, насколько мы понимаем друг друга, если ты можешь по письму точно определить мое настроение. Действительно, тогда я был немного не в духе, опять беспричинно, и опять мимолетно – день-два, и все проходит.
Книга. Она медленно-медленно, но продвигается вперед. Даже не знаю, как тебе ее передавать – по главам, по мере написания, или всю целиком, когда допишу до конца.
Вчера праздновал Благовещенье (не уверен, что на русский переводится именно так, но по церковному календарю искать нет времени). Все как всегда – «Златогор», холодные закуски, после на пиво, потом зашли с сотрудницей на игровые автоматы(как же здорово, что я не играю. Зная свой характер, если бы начал, не остановился бы, пока не проиграл всё), у нее там подружка работает. А автоматы одной фирмы, что у меня третью неделю числится в должниках. Если был бы вчера немного пьянее, забрал бы у них патент и лицензию. Ну ничего, заберу сегодня.
Переезд – это хорошо. Людям для того, чтобы что-то изменить в жизни очень часто нужен повод, а смена ПМЖ (ну, не совсем П но все же МЖ) как раз таким и является. Как говориться «я стал совершенно новым человеком, но этот человек, сука, тоже начал пить».
Ну все, пора бежать что-то делать, вечером обязуюсь написать побольше, а то мыслей много, рассказать хочу много, но никак не могу упорядочить ход этих самых мыслей. Как клубок – расплету, потом напишу. А еще обязуюсь не грустить потому что (повторюсь, но все же, иногда повторяться стоит):
Улыбаюсь, улыбаюсь, и хожу земли не касаясь,
потому что ты у меня есть. Просто ты…

А еще у меня есть колонки на рабочем столе, а музыка – отличное лекарство от тоски. И этот  ежик.

09/04 (Ты)
Привет!

Сейчас перечитала еще раз твое письмо, мне показалось или ты правда писал его в очень грустном настроении? У меня сейчас есть только пару минут поэтому много не смогу написать.
Выходные были очень бурные, но без алкоголя и скандалов. В субботу потеряла телефон и нашла новую квартиру, в воскресенье готовилась к переезду и пришла в ужас, сколько у меня не нужных вещей! Это кошмар, они везде. Первая мысль была абсолютно правильной – все на мусорник, а потом когда брала каждую вещь в руки, не могла с ней так поступить, ведь каждая из них моя маленькая история и каждая напоминает от каких-то событиях. Но, увы! Пришлось взять себя в руки и расстаться с большей частью старья. Никогда не думала, что я такая сентиментальная и так привязана к вещам. Так что в следующие выходные переезжаю, пусть и съемная квартира, но уже пора сделать этот шаг, на этой я уже восемь лет и осела на ней как наседка. В общем, я как и обещала начинаю выводить себе из состояния «великого нехочухи», в воскресенье посетила стадион и с пятницы не выкурила ни одной сигареты.
Кстати об Одессе. Может таки рванем туда на пару дней в июне и июле, у меня там есть друзья и можно договориться о комнате на пару суток, главное жилье, а где погулять и покупаться я думаю найдем. Твой городок я нашла на карте, неблизко!!!
И все-таки мне показалось что ты грустишь. Не знаю почему, но так показалось. Не грусти, ты солнышко, а солнышки не грустят!!!!  Сегодня большой церковный праздник и говорят, что ничего нельзя делать так что иду домой и буду смотреть какой-нибудь фильм, еще не знаю какой, переписала диск с нашими фильмами (в смысле Россия), говорят не плохие, так что посмотрю, поделюсь соображениями по этому поводу. «Сто дней одиночества» перечитала еще раз, наверное эту книгу не возможно забыть -  к ней тянет, она манит с полки.
Ну вот и все, пора бежать, сейчас проведу планерку и домой.
Пока. Целую!!!! Удачной рабочей недели. Пиши, очень жду ответа.
Вот а самое главное забыла спросить, как твоя новая книга? А может даже не твоя, а наша?

28.04 (Я)
Привет! Поздравляю с Пасхой (вчера один друг в 23.30 умудрился поздравить меня «з риздвом христовим», даже не подозревая, что это несколько иной праздник).
Ты говоришь «никого не слушай»… Знаешь, когда у меня в налоговой узнали, что хочу уходить, сколько было советов и аргументов! Я немного запутался. В студенческие годы, когда долго сомневался, и не мог принять решение – просто бросал монетку. Глупо, но потом уже не жалеешь, а если сам принимаешь решение, всегда будешь думать – а тот ли путь я выбрал. Жалко, сейчас слишком серьезный, чтобы доверять монетке – а стоило бы! Начальница мне сказала просто – «слушай свое сердце», и полтора часа разговора с ней не добавили и не убавили ничего к этой фразе. Я его послушался – мое сердце здесь, среди бумаг и бестолковых бухгалтеров, среди выговоров, и постоянных втыков по делу и без дела. Когда я сказал тебе о своем решении остаться, и услышал «я так и знала», у меня сразу отлегло. Все советы значили меньше, чем эта фраза, я просто знал, что какое решение я бы не принял, ты скажешь, что оно верное (почти верное, но ведь правильных ответов иногда бывает несколько). Потому что советы бывают искренними, а бывают продиктованы завистью, или еще какими-то не совсем позитивными чувствами. В твоей же искренности я не сомневаюсь.
Три выходных дня оказались на редкость трезвыми и почти не скучными – на компе несколько новых фильмов, под подушкой «Обетованная земля» Ремарка (насколько же глубокая и афористическая книга!), вечером с другом посмотрели теннис и футбол, и завтра уже на работу, хотя это не совсем работа – так, что не спелось, не успелось.

Вот так-то, все это было, и навсегда останется с нами!


XV
То, что делает меня неотразимой
Слишком похоже на тебя.

Той весной у меня не возникало дефицита в общении. За три месяца было три подружки, три разных вариантов развития отношений, но конец – неизменен.
Первой была Алла, девушка-анестезистка (с ее слов, именно так называется помощница анестезиолога, подающая ему препараты и маску) на полгода старше меня с поразительно длинными и красивыми ресницами. Отношения с ней продлились пару недель, раскручивались нетипично, так что почти с первой встречи было ясно – у нас слишком мало общего. Разговор не клеился, и мы зачастую заходили в тупик, но если с тобой мне было интересно даже молчать, то с ней такой номер не проходил. Слова летели в пропасть, им не было за что зацепиться, и тщетные попытки продлить эту игру выглядели просто смешными. Отшила она меня красиво и нежно, оставив после себя лишь легкую грусть, но ни капли обиды. «Знаешь, мне нужен кто-то другой». Знаю-знаю, мне тоже, и сейчас лучшее время разойтись. Спасибо за разговоры за чашечкой кофе, за прогулки теплыми вечерами, за случайные звонки – все это было не так уж и плохо, удачи тебе в дальнейшем.
Второй была маленькая семнадцатилетняя брюнетка, Юлька (о ней – в письмах), изводившая меня своей безграничной тупостью. Она была живым подтверждением существования поколения «пепси». В столь юном возрасте уже была просвещена в любовных делах намного больше моего, и это меня изрядно пугало. Если в остальных областях она могла проявить незаурядное незнание (что ее немало не беспокоило), то здесь легко давала мне фору. Выглядела Юлька маленькой и беззащитной, обычно молчаливая, но иногда взрывалась тирадой, от которой голова шла кругом. Одна знакомая (которая через полгода залетела) сразу указала мне на ее ветреный характер, но та беззащитность некоторое время смущала, и не давала оттолкнуться. Юлька же реагировала на меня довольно странно, будто ей было абсолютно безразлично мое присутствие – мои «шпильки» ее немало не раздражали, мои шутки – не веселили. Иногда казалось, что для нее я стал чем-то похожим на маленькую желтую игрушечную собачку, что болталась на ее сумке. Пару раз я проводил ее домой, мы целовались в полутемном подъезде, это было весело, но совсем бесстрастно. Всегда я чувствовал, что нас совсем не тянет друг к другу, и когда не видел Юльку, не было никакого желания позвонить или увидеть ее. В один прекрасный момент я согласился проводить ее подружку домой, и это вызвало в ней приступ панической ревности. Откуда это взялось – ума не приложу, ведь ревность порождается любовью, а как раз любви в ней я не замечал. Или же культурная пропасть, возникшая между нами, не давала мне рассмотреть страсть в этих пустых, но красивых глазах. Странно, но ответной реакции в моем сердце не было абсолютно никакой. Я просто перестал с ней встречаться. Пустота заменилась пустотой, но не изменилось ничего. Что ж, удачи и ей, она вырастет настоящей красоткой, и, может, я еще пожалею, увидев ее с другим, но глупые красавицы – не мой удел.
О третьей я и сейчас вспоминаю с легким трепетом и улыбкой. Она единственная из трех любила меня, и всегда встречала с искренней радостью. Наши встречи, что происходили обычно дважды в неделю (если только я не напивался), были для меня желанными и заставляли улыбнуться, когда в темноте узеньких улиц я возвращался домой. Знаешь, в один из вечеров, руководимый импульсивной нежностью, я снял с шеи твою медаль, и передал ей со словами: «Носи ее. Это подарок от женщины, которая, как я надеюсь, любила меня. Но мне тяжело носить этот амулет, так как он постоянно напоминает о ней. Когда-то ты поймешь, как это бывает больно, когда предмет, место, песня, голос или что-либо еще напоминает о той, что не рядом». Звали эту девушку Иванна, и было ей на момент нашей встречи девять лет. Однажды мы пьянствовали с Дмитрием Сергеевичем и его женой, и я в разговоре вставил какое-то английское выражение, на что Лариса отреагировала сразу, с присущей ей непосредственностью: «Английский знаешь, значит, с понедельника будешь у малой репетитором». – «Это просьба, или как?» - «Нет, констатация факта. И попробуй мне забухать и не прийти – удушу». Так начались наши уроки. Иванка ждала их – убирала в комнате, готовила домашние задания, даже разбрызгивала по комнате своим дезодорантом.. Час на урок (больше времени она не могла поспевать за мной, так как несло меня явно не на третий класс, а как минимум – на первый курс универа), а потом ужин, за которым изничтожалось как минимум шестьсот грамм самогона, (минимум проявлялся в появлении у учителя непревзойденно ланкаширского акцента, отчего мой украинский обретал приятную мягкость и мелодичность) негромкий мирный разговор, пару сигарет, выкуренных во дворе, где за мной постоянно бегал Чарлик, пес неопределенной породы. Иногда Иванка выходила на крыльцо вслед за мной:
- Дядя Ваня, скажите, а Бог существует?
Вопрос заставил меня и улыбнуться, и задуматься.
- Знаешь, это вопрос для каждого – верить или нет. Одни считают, что Бог есть, и им не нужны доказательства, другие – что его нет.
- Понятно. А как тогда Дед Мороз? Он то есть?
- Ну, примерно, как Бог – кто хочет, тот и верит.
Лариса рядом зашлась гомерических хохотом.
Лариса была единственной, что знала о наших отношениях с тобой. Она была достаточно мудрой, чтобы воспринять серьезно то, что я говорю, и понять мое состояние. Мне же надо было хоть с кем-то поделиться тем, что я чувствую, а чувства мои в то время были настолько противоречивыми, что я и сам не мог в них разобраться.
Наши уроки прервались с наступлением лета. И только много месяцев спустя Лариса, повстречав меня под офисным зданием, произнесла: «А знаешь, когда ты был репетитором, малая приносила домой «десятки», а теперь не вытягивает на позитив». И тогда я понял, что эти встречи были не напрасны.



XVI
Почему здесь нет ветра, не слышен прибой,
Я хотел бы уехать, и быть рядом с тобой.

Эта поездка случилась случайно, как и многое в наших отношениях, но сейчас я очень благодарен судьбе за эту случайность. До сих пор мечтаю еще раз вернуться в тот чудесный край, хотя прекрасно понимаю, что без тебя – это будет уже совсем другое, что лучшее, что было в этой поездке – это ты, и твой неисправимый оптимизм. А перед поездкой был телефонный звонок, внезапный и долгожданный, сбивающий с курса, и прорисовывающий другой курс, по которому, как по Млечному пути, мне предстоит двигаться много-много дней, в волшебную страну, где все будет по-другому, и где воспоминания все так же пахнут смерековыми досками и лесными травами.
- Привет. У тебя когда отпуск?
- Не знаю, в принципе за мной осталось три недели неиспользованного, так что если попрошусь, думаю, могу взять и в мае, и в июне. А что?
- Мы с Татьяной (это моя подчиненная, на НДС сидит) собрались в Карпаты, пробили по нету, что можно недорого отдохнуть в Рахове (это, кстати, самый высокогорный город в Украине, да к тому же рядом с центром Европы) в коттедже. Я с Москвы сразу в Киев на два дня, а потом – туда. Едешь с нами?
- Конечно. Уже бегу по билеты.
В пятницу я написал заявление на отпуск, изрядно принял на грудь, и явился домой в полдесятого, пьяный, и с веским заявлением, что у меня в три часа ночи поезд на Львов, и я уезжаю отдыхать. Мама сначала решила, что у меня «белочка», но увидев, как уверенно и целеустремленно я пакую вещи, немного побурчала и отстала. Тем временем я вспомнил, что у Лариски очень красивая сирень у ворот и рванул к ней. Шел теплый майский дождь, который обычно называют грибным. Я пошел без зонтика и по дороге изрядно промок, но это меня совсем не беспокоило. Лариска нашла мне самые красивые ветки, и домой я шел с большим букетом белой сирени. По наивности я рассчитывал, что мне удастся привезти эти цветы тебе. Почти сразу же букет перекочевал в пластиковую бутылку, заполненную минеральной водой. Потом – львовский поезд, несколько часов сна, и туманное ненастное утро, где за окном пролетали маленькие церквушки, которых не увидишь в наших краях, а только на западной Украине. И большие города, от которых веяло тихим очарованием старомещанского уклада – Винница, Хмельницкий, Ивано –Франковск. Когда за окном возникали церкви, настоящие старинные церкви, казалось сам воздух пропитывается умиротворением и спокойствием. В одном из этих городов в купе подсели две студентки, еще совсем юные и миниатюрные. Как же прекрасен и музыкален был их западный говор (на слух – прикарпатский, хотя разницу в этих диалектах я стал определять на слух только через полгода, когда судьба заставила меня вдоволь пообщаться с представителями самых разных регионов нашей огромной страны).
В полдень я уже был во Львове, увидев самый европейский из украинских городов лишь мельком, из окна спешащего поезда. Огромный железнодорожный вокзал, курящие водителя маршруток, зазывающие клиентов, выкрикивая названия популярных карпатских курортов. После двух – трех диалогов с этими львовскими дядьками я понял, что на маршрутке добраться до цели моей поездки вряд ли удастся – мне посоветовали или возвращаться в Ивано-Франковск, или добираться до Коломыи, а там уже искать подходящий вариант. Такая перспектива меня не прельстила (слишком дорого, да и не известно, найду ли там подходящий вариант – ночевать в чужом городе – перспектива смутная, хотя и заманчивая), так что решил податься к ж/д кассам, поспрашивать, нет ли подходящих поездов в том направлении. Любой каприз. Ваш поезд через полтора часа. И всего-то за пятнадцать гривен. Во сколько прибытие? Мне пришлось переспросить, поскольку ответ кассира очень плохо увязывался с моим  знанием украинского языка в сфере определения времени. 23.45. Прекрасно. Никогда бы не подумал, что переезд через Карпатские хребты займет едва ли не больше времени, чем дорога до Львова. Ну ладно, давайте билет. Значит, еще один перекур, стаканчик кофе (эх, стоило бы, конечно, заскочить в одну из легендарных львовских «кавярень», да времени ехать их искать нету, да и сумку таскать неохота, так что придется перебиться обычным привокзальным угощением). А по привокзальной площади снуют голуби самых разных мастей, вырисовывая мелкими шажками свои причудливые рисунки на асфальте.
Я подошел к киоску купить карточку пополнения счета. Торгующая семечками (а точнее, не столько торгующая, сколько разбрасывающая их голубям) бабушка заметила:
- Она побежала в магазин. Подожди пять минут, сейчас вернется.
Под самым магазином трехгодовалый малыш стучал мячом. А ну-ка, дай и мне попробовать. Мама с интересом наблюдает за происходящим, подбадривая сына.
Да не бойся ты, мне просто скучно стоять просто так, без дела. Когда я стал набивать мяч, мальчик заулыбался и даже рот открыл от восторга. Всего через пять минут он уже вошел в азарт и задорно пасовался со мной, умудрившись перевернуть мой букет. Ах, эти цветы, что же с ними делать, ведь они уже начали увядать, и в Рахов если и доедут, то совсем в нетоварном виде. Ветки, что похуже, я сразу отбросил, но с лучшими все жалел расставаться.
Я бродил по перрону. С крыши вокзала то и дело срывались шумные голуби, которых здесь было неописуемо много, самых разных расцветок и пород, мимо неспешно прогуливались пассажиры, ожидающие то ли своих поездов, то ли прибывающих друзей. У турникета стояла высокая грустная девушка, сжимающая ручку от сумки. Она была довольно красива, какой-то непривычной мне красотой, как будто мы являлись представителями совешенно разных народов.
- Девушка, извините, пожалуйста, у меня довольно странная ситуация, и я хотел бы к вам обратиться. Я еду к своей знакомой, и рассчитывал подарить ей цветы, но так как дорога займет немного больше времени, чем планировалось, боюсь, я вряд ли их довезу. Поэтому я решил подарить их вам.
Она выглядела крайне недоуменно и растерянно.
- Прошу?.. – Не совсем понял, что именно она имела в виду, но на всякий случай еще раз повторил свой монолог еще раз, помедленнее, попросив назвать ее имя. Ее звали Лесей.
- Но почему именно мне?
- А почему бы и нет.
Она смотрела на меня, явно смущенная, и вдруг я понял, что поставил ее, сам того нисколько не ожидая, в очень странное положение. Ей было приятно получить цветы, но сомнения по поводу чистоты и истинной причины моих намерений сдерживали и не давали сделать шаг навстречу.
- Знаете, у меня скоро поезд на Ужгород, и я думаю, они у меня тоже завянут.
- Неважно, главное, возьмите их у меня. Если хотите, выбросите сразу. Что потом – неважно, просто мне приятно было бы знать, что вручил эту сирень красивой девушке.
- Спасибо. – Лесины щеки залило краской почти моментально.
Я отошел, но, оглянувшись, увидел, что она с улыбкой рассматривает мой букет, и мне стало теплее в серый майский день. Как мало от нас требуется, чтобы сделать мир вокруг немножко светлее – короткое слово, ни к чему ни обязывающий комплимент, мимолетная улыбка. Но может для тонущего и тонкая тросточка, служащая плохим плавательным средством, покажется чудесным средством спасения.
А теперь я признаюсь тебе в страшном, как бы мне не было стыдно. Это был первый и последний на сегодняшний момент случай, когда я дарил девушке цветы. Подарков было много, от разношерстых собачек до стихов собственного приготовления, но цветы – никогда.
И когда подошел ее поезд, я видел, как трудно было решить – выбросить букет или оставить. Жуткие сомнения отобразились на ее лице, и моя случайная знакомая в задумчивости смотрела на букет, не зная, как поступить. А потом ее закрыла подошедшая толпа, и я так и не узнал, что же она сделала.

Снова поезд. Нескорый стук колес, бесконечные хвойные леса, которые нависают над железнодорожной насыпью древними великанами. Вагон – наполовину пустой, лишь редкие сельские жители возвращаются домой со Львова с самыми разными котомками и «кравчучками». На одной из остановок (солнце извечным эмигрантом постепенно склонилось в сторону Польши, и я перестал видеть названия станций, которые, как всегда в пригородных дизелях объявлялись совершенно неразборчиво, и дослушаться до этого металлического голоса могли лишь люди, знающие названия станций наперечет) ко мне подсел настоящий гуцульский вуйко, с которым мы довольно скоро познакомились и разобщались, несмотря на значительный языковой барьер. То и дело нам приходилось дважды переспрашивать друг друга. Иногда его слова просто ставили меня в тупик, хоть я и думал, что знаю этот язык. Тогда я даже не подозревал, сколько еще раз за ближайшие десять дней придется поразиться этому говору, поразится в лучшем смысле слова, как удивляют нас маленькие чудеса, иногда случающиеся в жизни. Но чтобы выйти покурить, или пожаловаться на судьбу, забросившую в Киев, где моему знакомому пришлось работать за сущие копейки, как оказалось, вовсе не надо говорить на одном языке.
На одной из станций в наш вагон подсела огромная семья – человек пятнадцать всевозможных возрастов. Если бы это случилось в наших краях, я бы с уверенностью сказал, что это цыгане. Но здесь, слушая их речь, уже совершенно незнакомую и странную, словно пытающуюся передать процесс смешения вина с медом, я мог только догадываться, кто они – цыгане, венгры, румыны, или еще какой, совсем неведомый мне, народ. Через много дней и даже месяцев мне довелось услышать от одного горца: «Знаешь, почему в наших краях нет национализма, хотя совсем рукой подать до Львовской области, где его с излишком? Здесь в горах намешано слишком много народов, обычаев, диалектов… Наша общая история нас объединяет. Здесь много веков управлялись венгры вкупе с австрийцами, поляки, потом – «советы», так что теперь разделять местных жителей по национальностям просто глупо».
Прибыл я в город глубокой ночью. Холодный горный воздух ворвался в легкие, на миг забив дыхание. Так, где мои сигареты? Неужели я смогу привыкнуть к этому воздуху…
Ты ждала меня на перроне, зябко кутаясь в куртку. Горы вокруг были окутаны густыми белесыми клубами тумана. Возле тебя стояла розовощекая подруга, поглядывая на меня со смешанным интересом и беспокойством. Как я потом понял, беспокойство ее было вызвано возникшим из гущи карпатских прогулок насморком, что только начинался, но грозил стать катастрофой, как, в принципе, в последствии и получилось. А ты улыбалась, и от этой улыбки отходили далеко на задний план и крики приезжих, и старенький поезд, и вокзал, прячущийся в клубах тумана.
- Привет, я ждала тебя.
- Я тоже ждал этой встречи.
- Как давно мы не виделись!
- Да, - сквозь смех, - целых трех месяца.
- А что, по твоему, это мало?
- А по твоему - много?
- Не знаю, это с какой стороны посмотреть.
А потом был вечер на террасе, стены, пахнущие хвойной смолой, настоящей карпатской «смерекой», привезенный тобой из России самогон на кедровых шишках. Очередь этого дивного напитка пришла лишь на мой последний вечер, а до того мы пили исключительно вино.
И затянулся наш вечер далеко за полночь, и так много было сказано, а еще больше хотелось сказать, но так и не успели. Плыл легкий сигаретный дым над головами, и прохладный (а других в тех краях и не бывает) ветерок уносил его куда-то в сторону огромных теней, что таились вокруг. Горы. Нигде более я не видел таких красивых гор – ни под Алуштой, где мы шумной студенческой компанией ходили есть шашлыки на горное озеро, ни возле Говерлы, где могучие исполинские деревья шепчутся с небом о прошедших веках. Особенность Рахова в том, что он спрятался в ущелье Тисы, и потому окружен горами со всех сторон. Этот край более всего напоминал мне толкиеновскую Хоббитанию. Цвет опоясавших долину гор невозможно передать простым «ярко-зеленый», он намного насыщенней и глубже – если подняться мимо летнего амфитеатра, мимо памятного знака воинам УПА, павшим в борьбе с коммунизмом, пройти по широкой лужайке, сплошь поросшей земляникой и дикими цветами и еще немного подняться по серпантину – открывается площадка, откуда видно, как на ладони, весь город и склоны близлежащих карпатских титанов. А если погода выдалась ясная, то вдали, еле-еле различимо на фоне светло-голубого июньского неба, можно различить вершину Говерлы.

XVII
   Свечи при встрече, и - безусловно -
   Игристые вина на трезвый рассудок.
   Мне без тебя - невыносимо,
   С тобой - не дожить до следующих суток.

Если ты уснешь, и тебе приснится волшебный сон, именно тот, который ты ждала много-много лет, и верила, что он будет, вопреки себе и вопреки обстоятельствам, что тяжелым камнем тянули тебя к земле, ты почувствуешь, как в груди зарождается что-то непреодолимое, огромное, светлое, что единственно и попадает под определение человеческого счастья. И потом, проснувшись и почувствовав солнечный лучик на щеке, поймешь, что это был всего лишь сон, и тебе станет очень грустно, но эта грусть будет воистину прекрасна, ибо именно она заставляет писателя создавать роман, который прославит его в толще веков, именно она подталкивает ученного к поиску заветной формулы вакцины от рака, именно она (а уж никак не низменное желание приобретения материальных благ, как учит нас старичок Смит) заставляет тебя каждое утро подниматься и спешить на работу.
Последующие девять дней (вообще-то их планировалось восемь, но я никак не мог отказать себе в удовольствии продлить эту сказку) напоминали мне дорогу в страну Оз, сказочную и полную чудес, только преодолев которую, я в полной мере оценил всю ее ценность. С утра мы куда-то ехали – в понедельник это был Музей Центра Карпат с его бесконечными коллекциями ключей, старинных монет и фотоаппаратов; во вторник – маленькое кафе за городом, где мы ели жаренную форель, отбрасывая головы огромному серому псу, что крутился вокруг, преданно заглядывая в глаза, в среду - … впрочем, о среде, наверное, стоит все же поподробнее.
Сходив с утра на рынок (он располагался под самыми окнами нашего коттеджа, так что с утра мог бы разбудить нас своим шумом, если бы этого за него не делали колокола, возвещающие утро в католической церкви) и прикупив все, что надобно для легкого завтрака – картофеля, овощей, зелени и немножко (но обязательно!) брынзы, мы стали решать, куда направиться. Твоя Татьяна вконец сдалась под натиском простуды, из-под одеяла свой покрасневший нос показывать отказалась, и на предложение куда-то поехать отвечала лишь тихим ворчанием. Мы же решали без нее не ехать в музеи, или куда-то еще по достопримечательностям окрестных городов и сел, а просто побродить по горам. Взяли в магазине по бутылке пива (там продавался экспортный вариант «Оболони», и мы сразу же согласились, что это – лучшее, из произведенного в Украине), забросили в рюкзак – и вперед. Сначала мы прошли к буркуту , выпили по паре стаканов холодной воды, которая почему-то отгоняла легким привкусом мазута (у воды из каждого родника был свой вкус, и временами нас просто поражало, что можно было угадать в следующем стакане – слегка несвежие яйца или парное молоко), потом поднялись к амфитеатру. День выдался жарким, и мы запросто улеглись на изумрудной лужайке между душистых цветов.
- Знаешь, мне определенно нравятся здешние жители. Они добрее, открытее, настоящее, что ли, чем мы.
- Может, это на них так здешняя природа влияет?
Я достал банки с пивом и принялся их открывать.
- Да все вместе – и природа, и история, и, наверняка, их религиозность. Здесь, в горах, просто немного ближе к богу.
Ты хитро прищурилась, подставляя лицо теплому ветру:
- А вот девушки здесь не такие красивые, как у нас. Да к тому же сплошь низенькие.
- Ну, не знаю. У каждого свое восприятие красоты. По-моему их красота яснее, натуральнее. То же ощущение близости к природе.
- А у тебя не возникает желание бросить ко всем чертям свой Донбасс, и переехать сюда.
- Возникает. Я уж и не знаю, как его погасить. Но думаю, это только мимолетное. Если жить здесь годы, и почувствовать все прелести и тяготы здешнего быта, думаю, очарование уже не будет казаться столь ярким.
По дороге, усыпанной крупным щебнем, вьющейся круто вверх, шел пацан лет пятнадцати. В руках его был большой белый гриб, который он рассматривал с явным удовлетворением.
- Ничего себе здесь грибы! – С восхищением заметила ты.
- Молодой человек, можно вас?
- Может, не надо. Ты же не знаешь, кто он, - заметила ты, но я уже поднимался с травы, - не приставай к людям.
- Скажи-ка, а здесь много грибов? Если я поищу, смогу насобирать на ужин?
Он хитро ухмыльнулся, смерив меня взглядом.
- Нет, не насобираешь. Ты ж не местный, а здесь только местные могут их найти. Даже не пытайся. И вообще, смотри поосторожнее, а то в наших местах и медведя можно невзначай встретить.
Иногда я не мог понять, шутит он или нет, проблематическое восприятие мной суржика порождало такое же проблематическое определении иронии или насмешки в его голосе.
- А эти черные ягоды, что продают у вас на рынке? Как там их…
- Лохина . Их можно найти. Пошли со мной, я покажу поляну, где их сколько угодно.
Понемногу мы разговорились. Это было довольно трудно, так как речь его лилась со скоростью горной реки, и я с трудом успевал ее расшифровывать. Оказалось, что он – мой тезка. Росточку в нем было метр шестьдесят, был он загорелый, очень худой (много позже он скажет мне: «А в армию меня не взяли, так как весом не вышел, меня ж всего-то сорок шесть кило»), в старых шлепанцах (« В них намного удобнее, чем в твоих кроссовках полезешь в гору - поймешь) и выгорелой под карпатским солнцем майке. Молодой человек не умолкал не на секунду, и на каждый мой вопрос отвечал обильным потоком информации. Я достал сигареты, закурил, а мой новый знакомый оказался некурящим – «если б я курил, по горам не сильно бы и походил!».
Ты подошла к нам.
- Рванем в горы !? – несколько секунд ты сомневалась, но все же жажда новых впечатлений победила.
И мы стали подниматься по серпантину, между высоченных деревьев, и ручьев, что журчали в высокой траве. Разговор шел довольно весело, несмотря на то, что поспевать за нашим гуцульским другом было достаточно трудно.
Он действительно, как и обещал, показал нам лужайку с черникой, а заодно и с земляникой, наполненных солнцем и летом. Потом мы поднялись на пологий холм, гордо именующийся «Лысой горой», откуда открывался, пожалуй, лучший из видов на город. Рахов был виден полностью, и мы долго рассматривали опрятные домики, большую неработающую фабрику, и Тису с ее сотней поворотов. Спуск занял намного дольше времени – и в тот день, и в последующие я замечал, что спускаться по крутому склону гораздо сложнее, чем подниматься. Так мы обрели нового друга, который все дни ходил с нами, куда бы мы не отправились.
Вечером снова было вино, обмен впечатлениями, истории из практики, еще истории, анекдоты, в общем, скучать не приходилось. Сколько же закарпатских вин было выпито за ту неделю, но, странное дело, похмелье не донимало нас ни разу. То ли в том был виновен особый горный воздух, то ли наше неизменно приподнятое настроение.
Карпатское лето намного отличается от нашего, подольского. Выйдешь на улицу – жара несусветная, и хочется сбросить с себя всю одежду, оставшись в одних плавках, но стоит только зайти в тень – сразу веет прохладой, и сыростью горных родников. Нам было непросто привыкнуть к этой погоде, а Таня так и не смогла адаптироваться, бросив в сердцах: «Не могу здесь нормально дышать – кислорода слишком много. Я привыкла видеть то, что вдыхаю!». А еще лето у них обычно довольно дождливое, но в тот раз нам повезло, и как-то вечером, уже перед отъездом я, находясь в плену чудесного вечера и твоего взгляда, произнес:
- Если человек захочет, погода становиться его союзником. Посмотри – за девять дней прошел всего один дождь.
Каждый раз, поднимаясь в горы, я с тревогой смотрел в небо. Где то из-за дальних вершин выплывали белоснежные облака, нацеливаясь на нашу маленькую долину, но каждый раз промахиваясь, и уходя где-то мимо, в Румынию или Буковину. Дождь, заставший на горных тропах, выглядел перспективой довольно ужасающей – спуск точно бы превратился в сущую катастрофу. Но проблемой для нас в итоге оказался вовсе не горный ливень, а закат, который между огромных деревьев наступает моментально, причем тьма окутывает стволы огромных деревьев каким-то сказочным, заповедным покрывалом. В один из дней мы ушли к буркуту пожарить шашлыки, но так все это было организовано после поездки и обеда, то мероприятие затянулось. Солнце спряталось за верхушкой огромной смерекы, когда мы только стали насаживать мясо. Когда мы приговорили первую порцию шашлыка и первую бутылку вина, уже умолк птичий хор, и сумерки медленно подкрадывались к лесу, хотя небо оставалось таким же светлым и ясным. У нас вышла небольшая размолвка, уже не вспомнить о чем, но в итоге я заявил, что поздно, и пора спускаться к городу, но вам еще хотелось посидеть на изумрудной поляне, и тушить костер вы отказались категорически. На меня нашла непонятная обида, с недопонятых фраз отчего-то показалось, будто меня не воспринимают всерьез, и я решил спускаться в одиночку. «Не хотите вниз – еще пожалеете». Пока спустился – совсем стемнело. Произошло это моментально – как будто еще минуту назад небо светилось ярким предзакатным заревом, а теперь – заполнилось сотней ярких звездочек. Хозяин вносил с грядки нехитрый инвентарь – лопату и штырь для выкорчевки сорняков. «А где Ваши девчонки?» «Да что-то не спешат. «Всё им мало». Докурив еще одну сигарету, я начел тревожиться – долго ли заблудиться между одинаковых деревьев, когда мрак съест тропинку. Хозяин посматривал недовольно, мол, как же ты их бросил одних, да и по мере выхода из моей головы винных паров, ситуация обрисовывалась совсем в другом свете. Как на зло, во время той же прогулки на шашлык, я умудрился сесть задним карманом, в котором находился мой мобильный, на грубый склизкий сук, отчего экран покрылся фантастическим рисунком, а все попытки спасти телефон привели лишь к тому, что я его заблокировал, так что связь с вами пропала. Кончилось все тем, что я попросил у хозяина фонарик, но стоило только выйти за ворота, как услышал ваши голоса, и понял, что в этот раз все обошлось.
XVIII.
Девяносто тысяч звезд мне рассказали, что ты меня любишь,
Девяносто тысяч звезд мне приказали бросить затею,
Девяносто тысяч звезд мне доказали, что ты забудешь,
Так неожиданно, даже обидно…

Спустя год я осознаю, что для того, чтобы дописать эту повесть, мне просто необходимо еще раз побывать в этом тихом, райском городке. И я снова приеду, и буду бродить по этим улочкам, будто выискивая что-то непотерянное, буду упиваться закарпатским коньяком, чистейшим воздухом и водой из горного буркута. Я прочту двести страниц О’Генри по прохладным утрам, прерываясь лишь на перекуры. Но все будет уже совершенно по-иному, ведь рядом не будет тебя. Город пуст, он призрачен и иллюзорен, как утренний туман над Тисой. А, значит, не будет написано не страницы, вдохновенье обойдет меня далекими горными тропами, оставив лишь воздушный поцелуй в виде восьми строк стиха, записанного в память мобильного в уютном ресторане.
Наш коттедж был относительно небольшим – пять или шесть номеров - но прекрасным местом для отдыха. Как часто случается «пророка нет в отечестве своем, но и в чужих отечествах не густо» - посетителей было немного, в комнате по соседству со мной числился немецкий ученый – ботаник, а по соседству с вашей комнатой – голландский турист, но первые пять дней они пропадали где-то далеко в горах, так что об их существовании мы догадывались лишь по обрывкам фраз, пророненных хозяином за чашкой кофе. Однажды я вышел на перекур, когда к дому подошли трое молодых людей, оживленно щебеча на иностранном языке – по фразам я не смог определить, что это за язык. Они обратились ко мне по-английски, хотя, как оказалось позже, неплохо разговаривали и по-украински. «Where we can find a master?» - фразу я смог понять только со второго раза, но все же с горем пополам объяснил, где искать хозяина. Парни поднялись на второй этаж и, как я догадывался, сразу же завалились отсыпаться после походов по нашим горам. Мы же в тот день пребывали в отличном настроении, обедали свежими овощами и клубникой со сливками, обильно заливая это все терпким вином. «Что-то скучно стало. – А, включи-ка, музыку. – Так не слышно будет! – Если телевизор выставить на подоконник, и включить погромче…». Чтобы не провоцировать международного конфликта, ты вошла в комнату к чехам с решительным стуком, и попыталась с помощью украинских и английских слов, а также энергичных жестов, узнать, не помешает ли им громкая музыка. Чехи были не против – то ли из вежливости, то ли из страха перед широкой непознанной душой постсоветского человека. Так что я быстро переставил маленький телевизор на окно, и мы создали чудную атмосферу послеобеденной пьянки с внезапными взрывами смеха, с постоянным добавлением вина, и обсуждением его превосходных качеств, с десятком историй, насколько смешных и нелепых, что вряд ли смогли бы сойти за придуманные.
А вечером мы совершенно неожиданно зацепили немца-ботаника, и он оказался совсем не прочь посидеть с нами, да поболтать. Наш разговор выглядел довольно смешно – у вас с Таней не сложилось не с английским, не с, тем более, немецким, у немца и меня насчет «Speak english» – с горем напополам. Так что я зачастую выступал для вас переводчиком, при этом сам путаясь, и вставляя вместо английских слов – русские, или немецкие, тогда как и немец пытался склеить фразы на украинском, чем приводил нас в совершенный восторг. «Как зовут? – Диттер. – А, конечно, знаю, в «Баварии» играл защитник Альтс, помнится… - Значит, Вы тоже увлекаетесь футболом?» - и далее часа на два, к твоему прикрытому неудовольствия, мы окунулись в море футбольных дискуссий, подтверждая свои фразы усиленной жестикуляцией. До сих пор у меня  в тумбочке, рядом со школьными грамотами, и случайно не выброшенными универскими фотками, лежит посеревший листок, с нанесенной бледной пастой расстановкой футболистов «Бохума» по полю, с легкими следами исправлений с милой надписью – «На память от Диттера».
Вот только в области употребления карпатских вин наш новый собеседник оказался живым подтверждением пословицы – «Что русскому – хорошо, то немцу – смерть». Если сухое вино лишь ускоряло наше время до частоты случайного, нешумного праздника, и зажигало кровь холодным вечером, то он постепенно все больше терялся во времени и пространстве, при этом, увлеченный славянским бесшабашным азартом, никак не мог осознать, что меру свою он уже перебрал. Ты же с лукавой улыбкой говорила мне на ухо: «Напомни мне, как его зовут, этого немца – Диттер или Дитрих, а то боюсь, что еще бокальчик – и будет он навсегда Адольфом». – «Главное, ты ему Севастополь не вздумай вспоминать». – И мы снова возвращались к обмену впечатлениям от нашей прекрасной природе и великолепным народом Карпатского края.
Вечеринка закончилась уже за полночь, когда в нас все же проснулось опоздавшее сожаление, что, наверное, и наши хозяева, и другие обитатели коттеджа не в восторга от нашей шумной компании. Диттер неуверенной походкой побрел к комнате, Танюша тоже ускользнула, сославшись на ночной холод, а нам все не хотелось расходиться. В итоге было решено пройтись к ближайшему круглосуточному магазину (именовался он – «Шапрон», и мы, во время долгих прогулок по зеленых склонах, строили все новые и новые гипотезы по поводу вероятного происхождения этого странного слова, пока наш хозяин в ответ на наш случайный вопрос не сказал, что это всего лишь фамилия владельца, местного мелкомещанского  олигарха, мадьяра по происхождению), чтобы подкупить сигарет. Кстати, курить нам в те дни совершенно не хотелось, и дань этой вредной привычке мы платили как бы подсознательно, просто так, словно разбавляя слишком чистый воздух, чтобы не получить кислородное отравление. Пустое пространство магазина, три подсохших батона на полке и яркий свет лампы… А потом, когда мы вышли наружу, в магический мрак горной долины, ты вдруг подняла голову и чуть не вскрикнула: «Посмотри скорей, я никогда не видела таких звезд» - А звезды и вправду были огромными, яркими, словно перенесенными из страниц «Тысячи и одной ночи». Меня неутолимо повлекло к тебе, и эта магия летней ночи, магия нежности, способной останавливать войны, и поворачивать горные потоки вспять, была непреодолима. Я целовал тебя, целовал в первый и последний раз, а вокруг горел магический круг, вокруг плясали мириады звезд и комет, вокруг зарождалось чудо, не имеющее названия, не имеющее ни определения, ни описания, поддающееся лишь власти горячих сердец, что сливаются воедино, как два огромных клубка ядерных взрывов, уничтожая все в неистовстве своей страсти, и сталкиваясь с подобной же страстью, порождая новую волну цунами. Поцелуй был несказанно долгим, и в то же время продолжала не более пары секунд. Мы опустили руки, и как два школьника, познавшие искушение первого свидания, побрели обратно к домику, почти не поднимая глаз друг на друга. Но искра, высеченная двумя слишком твердыми мечами, все еще плясала на паперти осенних хребтов, все еще носилась в черном небе, оставляя за собой неугомонный, нестираемый след. И мы еще долго просидели под звездным небом, боясь прикоснутся друг к другу, и нестерпимо желая этих прикосновений. Мы молчали, и просто смотрели – глаза в глаза, не отрываясь, говоря этими взглядами в сотни раз больше, чем подвластно словам. Хотя нет, были слова, твои – о вечной любви, ее непостижимости и святости; и мои – о всесокрушающей ненависти, о ненависти, которая приносит своему создателю гораздо больше боли и ущерба, чем того, в кого нацелена. Мы знали, что между нами рождается что-то новое, чувство, которое не попадает под каноны установленные, поэтами и учеными, но одинаково приближенное, как к любви и ненавистью. Но слова не проникали сквозь редкий дым над столом, слова застревали где-то посередине, а взгляды жгли, взгляды терзали плоть, проникая к самому сердцу. Над столом витала старая песенка – «Я тебя ненавижу…» Земфиры. Звучала эта песня совсем по-другому, мягко и волшебно. И мы знали, что это – один из последних дней, и наша встреча, как солнце за высокими отрогами гор, уже пряталась от нас, ускользала, чтобы не вернуться никогда.
А наутро была суббота, и мне надо было уезжать, солнце с самого утра жгло во всю прыть горного лета, а в городе намечался праздник, и с утра шумящий поток горожан спешил к церквям, каждый – к своей, при этом стараясь перекинуться словом-другим с давнишним знакомым, пошутить о чем-то, лишь им смешным, улыбнутся жаркому июньскому дню, просто вдохнуть прекрасный горный воздух, к которому твоя Татьяна так не смогла привыкнуть. В уютном парке над Тисой с утра играл оркестр, слепящий медью своих труб, потом забегали мотоциклы юных любителей техники, участвующих в соревнованиях. Я так и не смог уехать, хотя вещи были упакованы, билет был куплен, и кроссовки на пороге уже смотрели в сторону востока. Мне надо было остаться еще на вечер, и пусть большую часть вечера я был углублен в раздумья, и довольно молчалив, пусть я знал, что успею домой только в утро понедельника, так что придется отсиживаться на работе сонным и уставшим, но этот вечер был мне абсолютно необходим, он слишком много значил, чтобы поделиться с кем-то этой значимостью.
Уезжал я в воскресный полдень. Солнце все так же жгло, мы все так же улыбались друг, прогуливаясь по Тисе, и сопровождая взглядом кучи мусора, проплывающие по реке. Когда подошел мой автобус, и я грустно улыбался, докуривая последнюю сигарету в Карпатах, ты вдруг спросила:
«Что у тебя за улыбка? За дни нашего знакомства, уже выучила, что у тебя их большой набор – улыбка насмешливая, загадочная, ироническая, улыбка, что предшествует старому анекдоту. Но никогда ты не улыбался именно так…
«Подожди всего день. Когда будешь уезжать, всё поймешь».
И снова путь домой, теплая ночь, долгие остановки в спящих городах, еще одна сигарета, еще одна попытка уснуть хотя бы на часок в огромном автобусе.
…Когда понедельник уже начал подкрадываться к закату, когда мои коллеги начали все чаще посматривать на пакет, в котором пряталась бутылка с вином, мне пришла «СМС» - «Кажется, я всё поняла.»