1. Когда я зашел в магазин, покупателей там почти не было. Волна, знаменующая собой обеденный перерыв, уже схлынула, и продавщицы теперь лениво перебрасывали через проход между кассами комы последних сплетен, подперев головы пухлыми ручонками. Я прошел к пивным холодильникам, чтобы купить себе пару бутылочек «Таллера» к вечернему футболу (то было открытие весенней части сезона, и потому пропустить матч, или смотреть его без пива с орешками никак не представлялось возможным). «Таллера» не было, и я задумчиво рассматривал ряды запотевших бутылок и жестяных банок, когда меня окликнул мягкий, словно пушистый девичий голос. Я оглянулся, и увидел, что мне приветливо машут рукой. Подошла Оля, невысокая блондинка со строгими нордическими чертами лица, работающая промоутером в одной из городских фирм, занимающейся распространением всего, что только возможно распространять – от пива и сухариков до шоколада и пряников. Мы с ней были немного знакомы, так как учились на одном факультете, только я – на стационаре, а она – на заочном. В этом магазине ее можно было увидеть довольно часто, она рекламировала то одно, то другое. У нее была красивая улыбка и достаточно приятный голос, чтобы большинство клиентов клюнуло на ее рекламные призывы и утверждения, что именно от ее водки никогда не бывает похмелья, ее орешки лучше всего подходят к пиву, а соки – самые сладкие и полезные. Часто я поражался ее таланту не спускать с лица улыбку на протяжении нескольких часов. Мы перебросились парочкой дежурных фраз, она рассказала, что на этот раз впаривает (да простит мне милая девушка столь грубую характеристику ее работы) новую водку, представляемую ее компанией, товар идет прекрасно, и ей вполне может перепасть премия. В это время к нам подвалил высокий небритый субъект среднего возраста, с бледными запавшими щеками и опухшими веками. «Постоянный клиент» - шепнула Оля, и, вздохнув украдкой, обернулась в его сторону, приветливо улыбаясь. Небритый протянул ей руку, и тогда я увидел, что на его ладони лежит маленькая шоколадка. Не дав своей улыбке сократиться ни на йоту, девушка стала отказываться, но тот не унимался, хотя в его желании сделать подарок не было ни капли агрессии или нахальства, столь часто присущих пьяным ухажерам. Это был совершенно другой тип выпивохи – тихий и печальный Пьеро, увидевший в витрине красавицу - Мальвину, и поспешивший к ней, приняв перед этим то ли для храбрости, то ли для пущего красноречия бутылочку портвейна (позже Оля рассказала, что он приходит дважды в день и неизменно берет красный дешевый портвейн, носящий столь гордое имя лишь по большому недоразумению). На миг он поймал мой взгляд, в котором, пожалуй, промелькнуло снисхождения или пренебрежения побольше, чем он заслуживал. Он оглянулся вокруг, словно кого-то разыскивая, хотя магазин был пуст. Потом он заговорил, обращаясь более к Ольге, чем ко мне, и голос его был тих и печален, вернее, скорбен, подходящий к образу Пьеро идеально. Глаза его были опущены к грязному полу, лишь изредка тоскливо поднимающиеся то на мою знакомую, то на длинные полки вин и коньяков.
- Эх, вы, молодежь. Вы так мало понимаете, и совсем не желаете что-то понять. Так оно и правильнее, не берите дурного в голову. Да я и не прошу понимания и сострадания. Это мне совсем ни к чему. Мне отвечать пред богом, а люди… Вот вы считаете меня алкоголиком. Не перебивайте меня, Оленька, я же знаю, что считаете, я в последние дни и сам просыпаюсь с утра, вглядываясь в зеркало, и иногда прихожу к тем же выводам. Я медленно деградирую, регулярные излияния ложатся мешками под мои глаза, каждый новый восход солнца обозначает для меня не обновление, а сползание в никуда. Но через неделю вы меня не узнаете. Я завяжу потуже галстук на шею, вымою посуду и две свои проклятые комнатушки, и выйду на работу, где мне каждый будет почтительно жать руку и называть по отчеству. А пока у меня отпуск. Отпуск в феврале, - он едва улыбнулся самими кончиками губ, - это довольно нелепо и обидно. Но рядовому инженеру выбирать особо не приходиться. Хотя, если разобраться, получи я его в августе, ситуация не изменилась бы. Это, кстати, первый мой отпуск за последние три года – всегда я был нужен, всегда необходимо было что-то доделать, кого-то заменить. И вот я пришел с работы, имея на руках отпускные и ни малейших представлений о том, как провести следующие две недели. И я просто ушел в запой, без сомнений и раздумий, как уходят в горы альпинисты. Понимаете, уже много лет я один. Я так и не встретил женщины, с которой смог бы связать судьбу. У меня нет близких родственников, а с дальними я почти не вижусь – характер не тот. У меня только собака, с которой я могу пообщаться долгими вечерами. Так велик ли грех – запить в такой ситуации? Так я не стану менее одинок, но так я смогу смириться со своим одиночеством. А эта шоколадка – всего лишь маленький презент вашей, Оленька, молодости и красоте.
Я вышел на улицу, крепко сжимаю в руке горлышко пивной бутылки. Прямо у двери сидел большой темно-бурой пес, породистый, но породы совсем не чистой. Он невозмутимо глядел под ноги прохожим, и ждал своего хозяина, которого больше некому было ждать.
2. Когда-нибудь ты сможешь меня понять, и, может быть, даже простить. Когда-нибудь ты увидишь мир таким, как его вижу я, и тогда ты поймешь очень многое. Очень важное. Очень много значащее. Пусть даже не вяжущееся с общепринятыми нормами и правилами. Идущее вразрез со всеми законами, подсказываемыми тебе здравым смыслом. Глупое для миллионов других, но не для меня. Тогда ты вмиг оценишь те сотни слов, что я говорил тебе тогда, когда ты не слушала, когда ты думала о чем-то другом, когда ты вздыхала, и говорила, что вздыхаешь обо мне, хотя вздыхала совсем о другом, неведомом, неизвестном, непознанном. До того дня ты многие вещи познавала проще, познавала быстрее, все сложное казалось тебе простым, и ты не задумывалась над тем, как ты дышишь, как ты ходишь, как ты чувствуешь. Потому что, если начать задумываться над всеми вещами, что окружают нас, что составляют нашу жизнь, нашу ежедневность, ты начнешь медленно сходить с ума. Медленно терять голову. Когда ты начнешь думать над тем, как ты ступаешь шаг, ты уже не сможешь ступить ни шага, когда ты разложишь на элементарные частицы свое дыхание, ты уже никогда не сможешь ни вдохнуть, ни выдохнуть. Но после того дня ты задумаешься о том, кем я был, а позже – кем я был для тебя, и увидишь, что на эти вопросы нет ответов, что все можно объяснить в двух десятках пресных, плоских слов, но это буду не я, а только абрис моей тени, очерченный на белой стене грубым углем.
Да, тогда ты сойдешь с ума. Медленно, но безвозвратно, как мартовская вода точит рыхлый снег. И тогда ты пойдешь за мной. Пойдешь по гибельной дорожке. И уже никто и никогда не сможет вернуть тебя обратно. Вернуть тебя туда, где ты была как все. Верила, ждала, улыбалась, шутила. Потому что тот, кто однажды пойдет за мной, за тобой (той, какой ты проснулась сегодня утром, широко раскрыв глаза и увидев мир таким, каким не видела никогда, не хотела видеть), за такими как мы, уже никогда не сможет вернутся обратно. Он будет сто веков блуждать во тьме познания, во тьме сомнения, он будет искать маленький огонек истины, которые все вокруг назовут миражом, не спасительным, а, наоборот, весьма опасным для странника, и терять его раз за разом, чтобы снова сто лет искать его, и снова терять, и жить призрачной надеждой, что то, что было с тобой вчера, и что горит в твоем сердце, не давая уснуть, не давая сорваться, покатиться туда, где лед застилает мир, и мир принимает лед, то назавтра потянет вверх, то назавтра станет балластом, станет спасательным кругом. Он будет жить с тобой одним дыханием, он будет принимать ту пищу, которую хочешь ты, будет слушать музыку, которая нравиться тебе, будет вдыхать воздух, который пожелаешь вдыхать ты. И через сто шагов, через сто дней пути он вдруг поймет, что путь, который ты предложила ему – единственно верный, что перебрав сотни и тысячи других, испытав на себе все варианты, даруемые судьбой, он проснется рано утром, и не сможет откреститься от этой стези.
3. Зима подходила к концу, февраль неспешно отсчитывал свои последние дни, но игривая погода не давала нам и намека на приближения тепла. Эта весна замерзла где-то в пути, эта весна стала солнечным зайчиком на сосульке, свисающей с крыши дома, мимо которого я прошел. Было холодно, было ужасно зябко от северных ветров, непрестанно дующих со стороны Днепра, напевающих скорбную песню о несбывшихся грезах и ушедших иллюзиях. Этот ветер был с нами заодно, мы пели в унисон, теряя хлипкую ненадежность совершенно непрочных мостов, наведенных дыханием, теряющимся во мгле сырой ночи.
В тот вечер с Александром, моим студенческим другом, с которым мы были близки до рези в глазах и соленого привкуса на прокушенных губах, как можно быть близким только с самым лучшим другом и самой любимой девушкой, засиделись в библиотеке, и возвращались к себе в общежитие, когда серый, морозный вечер уже укрывал в когтистых лапах большой растерянный город. Он загонял редких прохожих в тихие, полутемные подъезды, в уютные квартиры с горячим душистым чаем и пуховыми одеялами, под которыми, кажется, можно спрятаться от всех проблем, можно стать ребенком, слабым и защищенным, можно не думать о том, что случиться завтра, а всего лишь наивно бояться ветра, поющего за окном. Лужи, едва успев к вечеру растаять в лучах чахлого, безжизненного, будто арктического солнца, снова начали неспешно подмерзать, и теперь едва слышно похрустывали под нашими шагами. Сквозь тонкие, смахивающие на антенны на крышах высоких домов, ветки каштанов, покачивающихся от резких порывов бессердечного ветра, светили бледным, слегка мерцающим светом, нечастые фонари, теряющие друг друга из виду, но неизменно снова находящие друг друга в длинных туннелях бесконечных площадей и пролетов бульвара. В этом эфемерном, мерцающем, словно в перенесенном в зимний город то ли со страниц Дина Кунца, то ли с декораций дешевых американских фильмов ужасов, лица редких прохожих приобретали мертвенно-лунный, бесцветно-зомбический оттенок. Повыше поднять воротники, поглубже упрятать посиневшие руки в карманы, ускорить шаг, чтобы побыстрее оказаться дома. Побыстрее убраться с этих мертвенных, покрытых невидимым тончайшим шаром пепла и праха, улиц. А в ушах – все тот же, что и каждый вечер, шелест шин пролетающих мимо роскошных автомобилей, что прячутся целый день, но к ночи наполняют город привкусом гламура и расточительности, хруст льда под ногами, да ветер, этот неуемный, неусыпный страж февраля.
Мы с моим товарищем никогда не были фанатами науки – недостаточно самоуверенные, чтобы бросить писать конспекты, но достаточно – чтобы их потом не читать. Наше вгрызание в слежавшийся закоснелый пласт экономических учений и течений закончилось после часа скоростной прочитки толстых книжек с бесконечными, словно нарочно до нельзя запутанными предложениями и трех пар сигарет, выкуренных торопливыми затяжками, как курят спешащие на последний троллейбус, за секунду до того, как вскочить на подножку в одночасье с захлопыванием двери и руганью контроллера. Затем, захлопнув пыльные фолианты мы посмотрели друг на друга и почти в унисон произнесли – «хватит». Но возвращаться в холодную комнату общежития, где из электроприборов был только кипятильник (да и тот периодически взрывающийся и обновляемый), что накладывало неизгладимый след на круг наших развлечений, нам вовсе не хотелось. Мы взяли по кипе цветастых глянцевых журналов, то ли о машинах, то ли о мобилках, то ли обо всем понемногу, и листали их, делясь впечатлениями об увиденном, и реже – прочитанном, не обращая ни малейшего внимания на косые взгляды недовольных читателей, которые в эту предвечернюю пору были столь же редки, как наши посещения этого стеклянно-бетонного здания - городской библиотеки. Вот так мы и засиделись дотемна, вальяжно переворачивая тонкие страницы, рассматривая красочные рисунки, и слушая стук веток в стекла огромных окон.
Потом, по дороге домой, Саня вдруг веско произнес, проводя взглядом очередную «мисс-платина» в очередном «Мерсе» - Я так считаю, библиотека, все-таки – лучшее место для знакомства. Видел, какие там девушки?
- Ты думаешь у тех IQ выше? – заинтересовался я неожиданной мыслью моего спутника.
- Да не в том дело, хотя, конечно, определенное соответствие все же есть, если только отбросить ту часть девушек, что появляется здесь по принуждению, то есть из-за необходимости писать рефераты, готовиться к семинарам.
- И не забудь еще о тех, кто излишком начитанности и эрудированности старается перекрыть недостатки внешности. То есть поступают по принципу – пусть и некрасивая, так зато какая умная!
Понимаешь, - продолжал свою мысль Саня, - вот ты где знакомишься с ними? В баре или на дискотеке, а еще чаще в «ночнике», где эти елементы сливаются. Остальные варианты – магазинная очередь, улица, переполненный лифт или «маршрутка» - скорее как исключения. Согласись, что просто подойти к девушке посреди улицы и предложить ей познакомиться – не слишком авантажно, хотя и заманчиво. Но в тех же барах они уже первоначально, едва бросят мимолетный, секундный взгляд на тебе, настроены на то, что ты будешь их клеить и приложат все усилия, чтобы «продинамить» такого нового знакомого.
Есть еще кое-что, - заметил я. – в библиотеке они видят в тебе в первую очередь интеллектуала, человека читающего, а значит образованного, а вот в баре уже через час после знакомства – изрядно выпившего идиота, несущего всякую чушь, матерясь через слово, и норовящего всячески ускорить знакомство, то есть затянуть собеседницу в укромный уголок.
- Да, идея хорошая, но вряд ли мы когда-то пойдем в библиотеку знакомиться с девчонками. «Как, вы тоже поклонница острых сюжетов Дюрренматта? Ой, я только на прошлой недели дочитал Мураками!» Нет, это не наш путь.- В шорохах вечернего города мне как будто послышался тихий вздох, хотя вряд ли мой друг был сентиментален.
- Ну так что, Сань, может как-нибудь вечером возьмем бутылочку коньяка и завернем в «читалку»?
Саня моей иронии не оценил.
- Да ну тебя, дурака. Если с коньяком – это получится тот же бар.
4. Они приходили к нам всегда без стука и без приглашения. Мы были им рады всегда, как и все настоящие студенты, поскольку они приносили гитару, водку, тысячу анекдотов и приколов. Они жили этажом ниже, и мы часто могли слышать, как у них очередная гулянка затягивалась допоздна, и далеко за полночь еще стучали басы «бум-бокса». Жили они втроем, учились на одном факультете и одном потоке, в большинстве случаев ходили вместе, так что со временем стали восприниматься как единое целое, как члены некоего тайного средневекового ордена, нераздельного сообщества.
Верховодил ими Богдан, парень габаритов сверхкрупных, так что подъем на восьмой этаж по лестнице (лифт в общежитии регулярно выключался в 9 вечера) вызывал у него отдышку, неимоверное потовыделение и покраснение выпученных глаз. Было в его облике что-то от гладиатора, что-то от быка, участвующего в корриде, и что-то от пингвина, шагающего вперевалку к полынье. Это сравнение с пингвином преследовало его неотступно, так он имел неосторожность пару раз по серьезной накурке продемонстрировать картинку из жизни дикой полярной природы – пингвин, взгревающий яйцо между ногами (знаю, что звучит глупейше и пошлейше, но именно так он сам представлял свою репризу). В его жизни были две страсти – хорошая компания и хорошая травка, и довольно часто эти страсти совпадали и тогда на его губах-сосисках появлялась неподражаемая улыбка, чудесным образом превращающая пингвина в гиппопотама.
Вторым членом их триады был высокий худощавый юноша, непрестанно курящий и смотрящий на мир сквозь сизый дым. Кажется, его звали Сергеем, хотя очень немногие в общежитии могли вспомнить его имя и даже наш комендант окликал его по прозвищу, а в минуты мимолетней ярости – по фамилии. Для всех он был просто Стрёмным. Эта кличка пристала к нему не то что с первого дня – с первой минуты пребывания в нашем скорбном мире общаги. Эта история передавалась от потока к потоку почти как легенда, и хотя присутствовали при том трое или четверо, но рассказать мог каждый второй. Когда нашего героя поселили в комнатушку на восьмом этаже, он, войдя на кухню и осмотрев хозяйским взглядом залежи мусора и четыре ведра с водой, выстроенные в ряд у стены, как швейцарские гвардейцы, произнес хрипловато: «А чё, чуваки, у вас тут с водой стрёмно?». Чуваки переглянулись между собой и негласно решили, что с того дня будут его называть только так. Он и не обижался. Закурив, тихо сидел в углу, слегка щуря глаза, лишь изредка бросая шутки и общий котел веселья. Он не был лидером, но без него лидерство Богдана не значило ровным счетом ничего, и оба это прекрасно понимали.
Третий из их компании был среднего роста, плотно сбит, с приплюснутым носом от часто получаемых ударов и гладким высоким лбом, не тронутым и тенью мысли. Он был бойцом до кончиков коротких черных волос, бойцом до хруста в пальцах. Каждый год он записывался в новую секцию боевых искусств – сначала был бокс, потом кик-боксинг, после – карате-до, а в последнем году он объявил, что тайский бокс – лучшее, что он пробовал. Может, этот вид спорта действительно был лучшим, но вот только Макс в нем таким совсем не был. Ему ломали нос на боксе, руку – на кик-боксинге, но то были эпизоды, а той зимой, о которой идет речь он с каждой тренировки приходил в ссадинах или синяках. Две недели просидел дома со сломанным пальцем – сразу в спортзал. Чуть сошел бланш под глазом – в спортзал. По наитию он мог с самого утра пробежать пару раз кругом общаги, или облиться ледяной водой просто на балконе к вящему удовольствию соседей снизу, вышедших покурить и попавших под водопад. Но он знал, что спорить с ним по этому поводу вряд ли кому вздумается. Комендант периодически выгонял его из общежития, Макс неделю прятался, стараясь прошмыгнуть к себе незамеченным, договаривался с вахтерами, которые за пакет сока были готовы нарушить комендантский мораторий, а потом как-то само по себе все успокаивалось, причина опалы забывалась и он не знал забот до следующего скандала. Говорят, всё началось с того, что заглянув однажды к соседским девчонкам, он заметил у них на балконе старые двери. Дело было в сентябре, ремонты только закончились, во многих комнатах студенты-новоселы меняли двери на новые, попрочнее, покрасивее, вот и остались они дожидаться, когда же придет час отбыть на свалку. Именно этой миссией и поручили девчонки заняться Максу. Горящий искренним желанием помочь, Макс легко поднял двери, и бросил их вниз. С восьмого этажа. К счастью, под балконами в это время никто не гулял. Грохот стоял на пару кварталов. Славный поступок Макса был зафиксирован и после тщательно изучен комендантом и деканом. Но виновнику в итоге все сошло с рук, как сходило впоследствии еще не раз то, за что любой другой мог лишиться места не только в общежитии, но и в институте.
Однажды кто-то из соседок, забежав к нам случайно вечером и увидев большую гулянку, на которой эта троица конечно же присутствовала, бросила им: «Я так посмотрю, где праздник, там сразу и вы», - на что Богдан мигом отреагировав, подняв хмельные глаза: «Нет, милая, где мы, там сразу праздник».
5. Когда мы хлопнули по шестой, Юра потянулся за старенькой гитарой, сплошь обклеенной наклейками, задумчиво перебрал пару аккордов, а потом мы спели «Пластмассовую жизнь» и «Выхода нет» из «Сплина», причем было очевидно, что все дошли до той кондиции, когда голос и попадание в такт уже не важны, а экспрессия просто захлестывает. Даже Богдан знающий не более трех слов из тех песен, вовсю старался подпевать нам.
Хорошие песни, вдумчивые, - произнес Юра, взяв последний аккорд и отставив гитару в угол.
Вполне в духе экзистенциализма. – Заметил я.
Вечно ты бросаешься умными словами. – Неожиданно вскипел Богдан. – Не можешь сказать просто, не говори вовсе. Ну и что такое этот твой экунци…, экизистина…, во, бля, слово сморознул, мне и не вымолвить.
Ты хочешь, чтобы я объяснил это в двух словах?
И желательно в понятных для всех словах!
Вряд ли я смогу. Пусть Юра попробует, у него иногда получается сложное сделать простым.
На минуту Юра задумался, опустив голову, затянулся поглубже, и выдохнув дым, проговорил:
Ну, задача достаточно сложная, но решаемая. Саня, налей нам еще по одной, будет легче вам воспринимать, а мне рассказывать.
Мы дернули еще по пятьдесят, закусили хрустящими огурчиками, расхватали по сигарете из быстро пустеющей пачки и принялись слушать.
- Если что скажу не так, Жень, - кивнул он мне, - подправишь меня. Итак, величайшая, если верить твоим словам, школа в философии и литературе прошлого столетия. Попроще, говорите?.. – Он наморщил лоб. – Пожалуй, тогда так. Каждый человек, пришедший в этот мир, должен иметь крепкую оболочку («скорлупу» – подбросил я), чтобы противостоять влиянию извне, которое подобно солнечной радиации, воздействует на нас каждую минуту («ничего себя попроще» – вставил Макс, но едва слышно). В детстве такой скорлупой стает для нас родительская опека и собственная беззаботность. Потом мы взрослеем, и вот приходит день, когда надо искать новую оболочку. И в мир детства уже не убежишь. Что же становиться новой оболочкой? Для девушки все проще – семья, домашний уют, и вот розовенькая скорлупка уже готова. С нами все немного сложнее – путей довольно много, но очень велика вероятность выбрать правильный. Хотя, есть ли хоть один, который можно было бы назвать правильным, не сомневаясь? Все ищут, но редко кто находит. Одни, - он указал сигаретой на Макса, слушающего с видом совершенно отсутствующим, - посвящают себя спорту. Пожалуй, эта лучшая из оболочек, но в силу разных причин процент спортсменов в общей совокупности достаточно мал. Все же человек – животное очень ленивое. Гораздо больше тех, кто укрепляет скорлупу с помощью водки. Этот напиток – одно из гениальнейших изобретений человечества наряду с инквизицией и атомной бомбой. Никогда человек не мог придумать ничего, нацеленного на созидание, что было бы столь же совершенно, как то, что создано для разрушения. Водка – лучшая из оболочек, ничто не защитит вас от сотни стрел, летящих со всех сторон, лучше, чем она. Но в то же время она, защищая тебя извне, медленно разрушает изнутри. Ты становишься крепче, никто не может пробить твою пуленепробиваемую оборону, но сам ты постепенно убиваешь себя, загоняешь себя в угол, водка отвечает на все твои вопросы, но вместе с тем сама ставит один, самый главный вопрос, на который нельзя найти ответа. Вы спрашиваете, что такое экзистенционализм? Это поиски гребаного, сто раз проклятого, ответа на этот вопрос! Можно ли найти его? Нельзя. Но это не значит, что можно забросить поиски. Поиск, пусть заведомо безрезультатный, все равно спасает, все равно дарит надежду на то, что выход близок, пусть даже этот выход призрачен, и никто не может быть уверен в его существовании. Но в чем же спасение? Может, в любви, воспетой Петраркой и Шекспиром, любви бессмертной и искренней. Эта оболочка будет защищать тебя очень долго, будет дарить иллюзию полней защищенности. Но однажды ты проснешься, и рядом с самым любимым, до боли близким человеком, ощутишь себя совершенно одиноким. И тогда ни одна оболочка, ни один самый прочный панцирь уже не защитит тебя. Ты обречен. Ты один на один со своей тенью, норовящей убить тебя ежесекундно. И в этом – соль их философии. Создавать оболочки необходимо, без этого нам не выжить во враждебном мире, но при этом любой новый день может принести тебе нечто такое, от чего все оболочки лопнут, как мыльные пузыри, и ты окажешься в положении краба, лишившегося своего панциря. Вот так, если в двух словах, а если копнуть поглубже – нам и ночи не хватит.
На этом Юра закончил свой рассказ, мы выпили еще по одной и спели «Вечную любовь» и «Гетеросексуалиста» из «Агаты Кристи», после чего один за другим стали расходиться по своим комнатам, так как часы давно перешагнули полночь, а бутылки на столе опустели.
6. Страх. Он гложет меня. Гложет непрестанно и неустанно. Долбит, как капля камень, проникая с каждым разом все глубже и глубже в мое сердце. Находит меня повсюду, куда бы я ни прятался и за что бы я не принимался. Он разъедает меня, как кислота разъедает кожу. От него не сбежать. Пытался ли я ? Сотни раз. Каждый новый день я вступаю с ним в бешеную гонку, я подчиняю все мысли тому, чтобы избегнуть его, но он меня настигает, он неотступен, как моя собственная тень. Этот страх – бессмысленный и беспощадный, как русский бунт.
Но, может быть, меня более пугает его таинственность, чем он сам? Может, это вечная боязнь непознанного протягивает ко мне полупризрачные щупальца? Может, он немного уймется, когда я попробую классифицировать его, загнать в клетку с надписью по-латыни, просветить его рентген - лучами. Чего я могу бояться? Например, больших собак. Боюсь по-ребячьи, при их виде ноги мои отказываются идти, а голова – думать и принимать решения. Это – обычный, примитивный страх – angor infimus. Это кладовка человеческого сознания, куда снесены и сброшены копошащимися грудами сотни тварей божьих, во главе с крысами, пауками, акулами и змеями, но еще больше тварей, порожденных разумом людским, ибо необходимость бояться есть для нас такой же важной, как необходимость радоваться или удивляться - фантазия служит для страха отличной подпиткой. В этом темном углу нашей вымышленной кладовки сидят вампиры, привидения, оборотни, черти, демоны и духи, гомеровские Сцилла и Харибда, Толкиеновские Назгулы.
Следующий уровень – angor medius, куда я определяю страхи, обычные для человека и не лишенные строгой жизненной логики. Если страхи первой группы не имеют твердой основы, и потому у твоих знакомых скорее всего вызовут только улыбку, то второй – основаны на опыте и породят у других понимание. Здесь размещены страх заблудиться в лесу и страх упасть в колодец, страх остаться без работы или попасть под автомобиль. Все это стимулирует нас, заставляет осторожнее переходить дорогу, не заплывать за буйки, лучше выполнять свои обязанности на работе и заботиться о близком человеке, чтобы не потерять и первое и второе.
Далее следуют страхи, изучаемые психиатрией (fobia). Здесь кончается территория рациональности, эти тени твоего темного «его» будут стучать по твоему черепу часто и настырно. Каждый укажет тебе на их относительную бессмысленность (все же, например, дентофобия, как страх идти к дантисту, основана в большинстве случаев на пережитых крайне неприятных ощущениях), но от того тени не станут бледнее, и все усилия направленные на то, чтобы с ними справиться, вряд ли дадут результат. Страх высоты (гипсофобия), мостов (гефирофобия), наконец, фобофобия, как страх страха – все эти легкие медицинские отклонения, которые загоняют в угол подальше и потемнее с помощью транквилизаторов. Следует заметить, что так же, как черта между психическим здоровьем и нездоровьем размыта и неясна, такой же является попытка определить ненормальность страхов. Если я отнес боязнь призраков к angor infimus, то в определенных условиях она может стать фобией.
И, наконец, как вершина классификации, angor supremus, то, что включает в себя плоть всех остальных страхов, являясь их эссенцией, их абсолютным концентратом – боязнь смерти. Кто же она, эта дама, рушащая города и сжигающая любого, на кого падет ее выбор, подобно средневековому инквизитору. Она горделивая и непоколебимая, расчетливая и стремительная. У нее нет острых зубов и горящих глаз, но от этого ее власть только усиливается. Под страхом смерти ты способен на самые подлые, самые немыслимые поступки. Он способен превратить тебя в животное, парализовать, отнять твой разум. Лишь немногие могут унять этот страх и, - нет, не смеяться, поскольку смех в этом случае появляется только как признак бессильной злобы, яростного отчаяния, - смело взглянуть в лицо своему противнику. Оттого у Камерона в «Титанике» более всего врезаются в память не толпы, вопящие и носящиеся по палубе в час крушения, ищущие хоть намек на спасение, а оркестранты, играющие свои мелодии так же бесстрастно, как играли в минуты штиля в тихий безоблачный полдень.
А образ старушки в черной накидке с поблескивающей косой – всего лишь жалкая попытка обуздать этот страх, ведь то, что нам известно и понятно, что осязаемо и видимо – уже совсем не так ужасает, но этот образ, нелепый, алогичный, бессодержательный, не имеет ничего общего с ликом Ее Величества Смерти, который недоступен никому из живущих в этом мире. Одна только птица Феникс, существуй она в бескрайних пустынях Африки или между пиков Тибета, а не на просторах нашей фантазии, могла бы пролить свет на этот вопрос, возродившись из пепла.
Но подобно тому, как на всех широтах существует день и ночь, у каждой монеты – аверс и реверс, а в языке каждого народа – «да» и «нет», так и, будто бы противовесом нашего angor mortis, сквозь белизну сотен бесцельно, но не бессмысленно исписанных листов бумаги, сквозь белизну простыней, смятых бессонницей, сквозь белизну стен, живущих твоим одиночеством, но не помнящих твоего дыхания (а от всех этих предвестников в белых нарядах мне начинает казаться, что хитон, или, вернее, саван, в который прячется их властелин – того же цвета), проступает его антипод – страх жизни. Они совсем не похожи между собой, их нельзя сравнивать или противопоставлять с анатомической точностью, как белую ворону с ее черным собратом, или вашу собственную правую руку с левой. Если первый из них примесил в глину, из которой были созданы первые люди, сам Бог, то щепотку второго бросил в нас сам Дьявол. О, он знал, где ставить изощренный алмазный капкан – те, кому нипочем пропасти и быстрые реки, морские валы и торнадо, кто бросается с мечом и неистовым огнем в глазах в самую гущу боя – не в силах устоять перед этим призрачным врагом.
Отнюдь не стремясь попасть в ряды героев, поддался этой напасти и я. Она захватывала меня заметно, по кусочку, но в том феврале все чаще стали случаться дни, когда я величайшим усилием заставлял себя переступать утром порог комнаты, а встретившись взглядом с случайными знакомыми, едва мог удержаться, чтобы не убежать.
7. Однажды, когда Юра приболел, и я остался в комнате один, случилось мне потерять ключ. Их и так осталось всего два – у меня и у него, хотя по правилам проживания, один экземпляр обязательно должен был храниться на вахте – на случай потопа, пожара, и других зрелищ для любопытных соседей. И тут такая неприятность, несчастливое совпадение Юркиной болезни и моей потери. Возвращаюсь я с универа, поднимаюсь на лифте (а он до моего девятого этажа ввиду старости и моральной и, и физической, едет так медленно, будто его бурлаки вверх тянут) и ищу ключ по карманам. А тогда была зима, то есть карманов было довольно много. Брюки, куртка, пиджак, рубашка. Нет его! Давай-ка еще раз в том же порядке. Нету. Проверил подкладку в куртке – иногда, когда в кармане дырка, зажигалка, монета или ключ могут попасть туда. Юра как-то таким образом совершенно неожиданно для себя выудил из подкладки «десятку», невесть когда и при каких обстоятельствах там оказавшуюся. Так вот, обыскал я все свои карманы, и понял, что ключ все же потерялся. А дверь передо мной закрыта, и второй ключ за сотню километров от замочной скважины. Но при этом я помнил, что замок у нас был старым, пережившим не одно студенческое поколение, и до того расшатанным, что открывался почти каждым ключом - бабочкой. Мы уже давно собирались его менять, но вечное студенческое – нет денег, нет времени, и просто лень – все мешало нам это сделать. Ну, думаю, этих бабочек в общежитии, как на июльском лугу. Я и пошел стучать к соседям, мол, одолжите свой ключик на минуту. Одни двери, вторые, третьи. Но все друзья оказались то ли на парах, то ли еще где. Тогда я спустился вниз, в пустой холл, где на вахте дремала бабулька - вахтерша, которой проклятущие разгульные студенты не давали спать всю ночь. Ей я и рассказал о своей беде в надежде, что у нее в столе завалялся старый ненужный ключ. К моему удивлению, она достала из стола небольшую картонную коробку, в которой в беспорядке валялось около сотни ключей самых разных видов и конфигураций. Не размышляя особо, я выудил оттуда потемневшую от времени желанную «бабочку», и удостоверившись у бабульки, что возвращать его не обязательно, так как ни она, ни кто-то другой уже не установит откуда тот ключ, я помчался к лифту. Новый ключ подошел почти идеально, на следующий день обзавелся собратом-брелком в виде футбольного мяча, а к приезду Юры я о нем и думать забыл. Пока он сам о себе не напомнил.
8. Еще на подходе к своей комнате, я услышал отчаянную ругань Юры, с чего понял, что он принимает гостей. Перешагнув порог, увидел такую картину – на моей кровати с видом сонным, но весьма самодовольным, полулежал Богдан в своих спортивках - парашютах, а напротив него сидел Юрка, почему-то со сковородкой в руке, раскрасневшийся от эмоций, бивших через край.
- Что случилось? – спросил его, расстегивая куртку.
- Да достал он меня, урод (в дальнейшем я попытаюсь опускать сложные литературные конструкции, с помощью которых Юра характеризировал Богдана и его действия, а также использовал в целях лучшей синтаксической целостности предложений). Я пришел с пар, голодный, как волк, переоделся, за картошку – и на кухню. Думаю, пока ты поспеешь, как раз начищу и нажарю, или, там, я начищу, а ты бы пожарил. Взял эту сковородку, - он провернул ее в руке, - так как знаю, что в нее помещается ровно столько, чтобы вдоволь наестся двоим. Начистил, помыл, покурил. Вижу, ты не идешь, ну и поставил на плиту. В это время подошел этот товарищ. Покрутился вокруг, перебросились парой шуток. Я вижу – картошка почти готова, ну, и пошел в комнату за перцем. Богдану же сказал, чтобы присмотрел, и если быстро не вернусь – выключил. Перца я не нашел, зашел попросить к Маринке, а ей срочно понадобился конспект – я брал еще на прошлой неделе, да не занес. Я возвращаюсь, нахожу конспект, причем нескоро, пришлось перерыть всю тумбочку. Потом иду на кухню, и что я вижу?
- Сгорела? – Осведомился я.
- Если бы. За те десять минут, пока меня не было, Богдан успел, и дожарить ее, и почти съесть. Я охренел, стою и даже не знаю, что сказать, а он преспокойно доедает, вытирает губы и говорит «спасибо». Ну и скорость. – Улыбка Богдана стала еще шире. – Во, придурок, накушался?
- Отлично накушался, еще бы закусить чем-нибудь сладким!
- А хрен тебе не сладкий? – Поинтересовался Юра.
- А в зубы – не хошь? – поднял Богдан полупудовый кулак. Юра махнул рукой, достал из тумбочки сигареты, и ушел, оставив на столе пустую сковородку.
- Сколько же в тебя может влезть, - пряча улыбку, поинтересовался я.
- Ну, все зависит от стимула. Если на шару, то в два раза больше, чем за деньги. А если еще доплатят мне… Вот спорим, что я выпью ведро воды?
- Человек не может выпить ведро.
- Это такой хиляк, как ты, не может. А я смогу. Ну, как?
- За сколько? – Я почувствовал то ли азарт, то ли желание проучить его.
- За час. – прикинул он.
- На что спорим?
- Ну, за бутылку я же не возьмусь за такое серьезное дело. – Он немного поразмыслил. – Давай так, если не выпью – покупаю вам бутылку и жарю картошку – столько, сколько съедите. Если выпью – вы мне две бутылки, блок сигарет, банку тушенки, ну, и там двухлитровую пива.
- Ох, и замашки у тебя! Ну ладно, замётано.
Когда вернулся Юрка, я ему быстро обрисовал ситуацию, и он без раздумий согласился участвовать в споре. Нашли на кухне ведро, Юрка с едкой ухмылкой наполнил его водой из-под крана, а за это время Богдан принес со своей комнаты знаменитую литровую кружку. Мы расселись на кроватях, подтянув ноги, а Богдан – посреди комнаты, перед стулом, на котором возвышалось оцинкованное ведро. Он зачерпнул полную кружку и с молодецким выкриком былинного богатыря опрокинул ее. Надобно признать, что первый шаг дался ему довольно легко, только губы вытер, да на нас посмотрел миролюбиво. Посидел с минуту, зачерпнул второй литр. Теперь пил медленнее, сделав последний глоток, тяжело вздохнул. Самоуверенности у него явно поубавилось, но настырности еще было с лихвой. Вышел на балкон, покурил, смачно плюнул вниз и вернулся в комнату, уже с некоторой тревогой глядя на свою кружку. Третью порцию он пил очень долго, то и время останавливаясь, чтобы перевести дух. Сделает два-три глотка, и рассматривает кружку, будто заподозрив ту в коварстве. Минут за десять все же допил, но при этом на лице его проскочила гримаса отвращения, которую, впрочем, он быстро придавил. На этом он решил сделать паузу подлиннее, и пошел к туалету. Так как одним из условий было то, что вода не должна выходить из организма другим путем, кроме естественного, то нам пришлось проследовать за ним. Очень быстро мы убедились в той особенности напитков, которую не учел Богдан – если пиво выходит довольно быстро, что позволяет постоянно пополнять резервуар и тут же его выплескивать, то с водой такой номер не проходит. Под наше гомерическое, неистовое ржание он минут пять старался выдавить из себя хотя бы каплю, но все его усилия были тщетны – его маленький друг оказался на этот раз с ним не заодно. Наконец наш смех и подколки вывели Богдана из себя, и он, страшно ругаясь, уверенным шагом легионера двинулся в комнату к уже практически ненавистному ведру. Зачерпнул четвертый литр, выдохнул в сторону, будто перед тем, как крякнуть самогона, и принялся пить. Вены на его широком лбу вздулись, глаза начали лезть из орбит, в тишине было слышно его тяжелое дыхание в перерыве между глотками, да постукивание зубов об край кружки. Когда его рука медленно опустилась, мы увидела на глазах Богдана слезы.
- Ну все, пацаны, ну вас на фиг с вашим спором – я больше не могу. – голос его вдруг задрожал. – Отдам я вам бутылку, нажарю картошки, но воды – больше не глотка. Хватит с меня!
- Так дуй на кухню. – Злорадствовал Юрка. – Мы любим картошку соломкой.
- Дай ему хоть водички перед работой. – Не отставал я.
Но Богдану уже было не до наших шуток. С трудом поднявшись со стула, он грохнулся на мою кровать, и принялся стонать, поглаживая брюхо. Мы видели, что ему было действительно плохо, и переглянулись, будто советуясь – помочь, или даже подкалывать. Озорство взяло в нас верх. Мы сели на полу и под хриплые стоны Богдана принялись резаться в карты, время от времени подбрасывая дровишек в костер его страданий. Он иногда просил довести его до туалета, дать покурить, помочь подняться, но злорадство играло в нас, и мы не обращали на перепившего (как странно здесь звучит это слово) ни малейшего внимания. Но потом еще долго, зайдя в комнату к Богдану и увидев его с кружкой в руке, нас разбирало до такой степени, что слезы наворачивались на глаза, и случайный гость долго не мог понять причину истерического смеха, пока, поуспокоившись, ему не рассказывали истории о споре, который закончился для одного из участников совсем не весело.
9. Я давно научился обходить острые углы, научился прогонять свой кризис. Рецепт прост – надо чему-то отдаться полностью, до последнего волоска. Когда я чувствовал, что меня вот-вот накроет, когда моя беда уже выглядывала из-за угла, я садился и писал. Я отдаю себе отчет, что это не было творчество, это была 100-процентная графомания, мне было плевать на результат, и часто спустя каких-нибудь две недели я рвал все созданное без тени сожаления. Я мог писать стихи, рассказы, эпические драмы – важен был сам процесс. Писать, пока пальцы держат ручку, писать пять-шесть часов, пока в голове не поднимется свинцовый туман, а потом упасть – и сразу же уснуть, тяжелым сном без намека на сновидения. И так день за днем искать спасение в этом забытье, погружать себя в пучину словоблудия, надеясь в ней утонуть. Так проходит неделя и однажды, проснувшись и взглянув в широкое окно, где мечутся ласточки и ласково нежит лучиками-пальцами весеннее солнышко, понимаешь, что гроза прошла стороной, и можно жить дальше, улыбаться соседке слева, и подшутить по случаю с соседа справа. Так весенний дождь смывает с асфальта всю грязь, унося ее прочь.
Но иногда все слова тщетны, иногда твои труды, выматывающие все силы и знания, не приносят никакого результата, из всего твоего копошения выходит результат меньше греческой йоты. Что же тогда? Как избежать сетей, в которые невозможно поймать рыбу стихов? Тогда наступает время второго варианта, который, если верить Юре, вовсю разрушает нашу оболочку. Я чувствую, как этот змей заглатывает меня, чувствую его дыхание, его терпковатый вкус на своей шее. Но бороться с ним я не умею. Он гораздо сильнее меня. Гораздо увереннее в своих силах. Пить. Пить до помутнения разума, до дрожи в руках, которую уже не унять. Это потихоньку убивает меня, но это служит мне единственным спасением. Потому что, только убив свою жизнь, разбив ее на мелкие кусочки, на элементарные составные, я смогу построить из этих кусочков что-то новое. Только утопив свою боязнь в водке, я смогу найти противоядие, способное растворить эту боязнь. Иногда я задумываюсь над тем, что бы я делал, если бы не было водки. Я не знаю ответа. Ты знаешь? Тогда расскажи. Потому что другого пути мне не дано. Другой путь есть, но он где-то слишком далеко за гранью познания. Его не достать нашим слабым восприятием. Любой другой путь, на который я пробовал ступить, ведет меня по кругу и возвращает к водке. Так заблудившийся в лесу раз за разом возвращается в то же место, хотя считает, что идет по прямой.
Но между двумя путями исцеления есть очень важное различие – с каждым днем, посвященным графомании, тебе хочется писать все меньше и меньше, тогда как с каждым пьяным вечером тебе все труднее остановиться, труднее отказаться. А потом наступает момент, когда тебе уже не хочется отказываться, когда теплое течение, уносящие прочь от города, который стал с тобой одним целым и который ты возненавидел, ласково убаюкивает, охватывает тебя своей призрачной нежностью. Стоит ли возвращаться туда, где нет ничего, что тебе дорого, никого, кого бы ты мог полюбить? Но мы возвращаемся, мы снова входим в этот странный город, и даже улыбаемся случайной прохожей, в глазах которой промелькнет нечто, слишком похожее на твою забытую мечту, на услышанную давным-давно сказку. Возвращаемся, чтобы при следующем толчке в спину опять упасть в теплые воды.
10. Последний февральский вечер принес с собой сильный северный ветер, жестяные листы на крыше громко скрежетали, щели в окнах при особо яростных порывах начинали гудеть. Юрка на вечер подался к своей новой пассии, у них был запланирован поход в кино, а после – на пиво. Он предупредил меня, что вернется поздно, после закрытия общаги, обрызгал себя с ног до головы дезодорантом и с самодовольной ухмылкой исчез. Меня же ждал долгий вечер и сильное нежелание с кем-либо общаться. Заняться было абсолютно нечем, все книжки зачитаны, да и заставить себя читать в такие часы я бы просто не смог. Браться же за конспекты, когда семестр только начался – бессмысленно. Я забрел в магазин, прикупил пару бутылок портвейна за шесть гривен (странно, но после встречи с февральским отпускником я подсел на это пойло, которое и вином вряд ли можно назвать), бросив взгляд на стройные ряды водки полкой выше, что была в два-три раза дороже. Возвратился, покурил, бездумно щелкая зажигалкой, потом уселся перед телевизором. Иногда бывает совершенно неважно, что смотреть, ты просто включаешь «ящик», засоряешь мозги и убиваешь время. Была бы под рукой бутылка с темно-красной жидкостью.
Так я просидел до десяти, скурил полпачки сигарет, выпил полторы бутылки и дошел до той кондиции, когда реакция на окружающий мир еще присутствует, но эта реакция строго положительная.
В двери настойчиво постучали. Как я определил на слух, стучала девушка. Открывать очень не хотелось, но по ту сторону двери были слишком упорны в своем желании попасть вовнутрь. Пришлось мне подняться с кровати и открыть. Поздней гостей оказалась Алина, подружка Макса. Ей срочно понадобилась моя помощь в подготовке реферата и, несмотря на все мои отговорки и тяжелый запах винных паров, потянула меня в Максовую комнату, где стоял компьютер. Я сделал еще один большой глоток и согласился. Реферат был из самых легких, но Алина была 100-процентной блондинкой и уже одно то, что необходимо было что-то писать по экономической теории, навевало на нее благоговейный ужас. У меня же после литры портвейна мысль развернулась на всю ширь экономических теорий и 17-дюймового монитора, и единственной проблемой было то, что пальцы, стучащие по клавиатуре, не всегда успевали за ее бегом, а сама мысль в захмелевшей голове уже через пару секунд куда-то забивалась, терялась, и поймать ее не было никакой возможности.
Вошел Макс со спортивной сумкой на плече.
- Ну как, умники, дело движется?
- Даже быстрее, чем ты думаешь. Еще минут десять – и реферат готов. На Женьку нашло вдохновение.
- А оно на него частенько по пьяни находит. Не правда ли, бухой он соображает гораздо быстрее и действует гораздо адекватней. Знаешь почему? Потому что как раз такое состояние для него нормальное, типичное, а трезвость – совершенно не характерна.
И вот реферат окончен, и закурив напоследок с Максом и выслушав парочку пошлых анекдотов, нетвердой походкой возвращаюсь в свои постылые стены, где холодно, сыро и тоскливо.
11. Когда гулянка затягивалась, веселье бурлило через край, я всегда уходил первым. Почему-то Богдана всегда злил мой ранний уход, он говорил, что я пропустил все самое интересное, и, вообще, зачел было пить, если потом не позволить себе разгуляться и дойти до той степени, когда на утро воспоминания собутыльников о твоих похождениях не вызовут ужас и удивление. Напивался я часто, но досиживал до конца гулянки – очень редко. Друзья пожимали плечами и снисходительно улыбались. Но я ничего не мог с этим поделать. Мне хотелось гулять на полную, пить на полную, танцевать до упаду. Но наступал момент, когда с неимоверной силой меня тянуло прочь от всех, когда довольные и пьяные лица друзей ставали невыносимо постными. Иногда я бросая взгляд на танцующую толпу, вижу довольною собой и жизнью симпатичную девчонку, и тогда я срываюсь. Это не зависть чужому удовольствию, не желание быть с кем-то или понравиться кому-то. Это совершенно другое, необъяснимое. Я просто чувствую себя чужим, абсолютно лишним в этом солнечном круге. Я вижу, что волна веселья, накрывая всех вокруг, неимоверным путем минует меня, и от того в моем горле вдруг образуется горчично-горький ком, который уже не преодолеть до конца вечера. Я могу веселиться со всеми, шутить и смеяться, как все вокруг. Но все это фальшиво, сквозь все это сквозит моя грусть, и ничей смех, никакие слова не смогут растопить ее. Она постоянна, она непоколебима. Просто наступает миг, я ловлю улыбку самой красивой из них, направленную не мне, но и никому, просто, чтоб все оценили красоту этой улыбки, и после нее все потеряно, все втоптано в грязь тщеславия и суесловия. Ибо только тщеславие и суесловие могут рожать такие улыбки. И это отталкивает. Если бы кто расписал эти улыбки на ноты, он бы ужаснулся простой и пугающей своей неприкрытой мертвенностью партитуре. Но ведь проще не расписывать, проще принимать их целостно, закрывая глаза на все, что они скрывают. Трезвым – могу. Пьяным – никогда. Моя кровь взрывается чем-то ядовитым, темно-красным, и тогда я уже не могу ее принимать, перегонять через сердечную мышцу. Ибо там, где разум можно принудить смириться, где разум выискивает другие аргументы, сердце видит главное, его нельзя обмануть, и именно оно гонит меня прочь, загоняет меня туда, где нет веселых голосов, громкого смеха, а только тишина, пугающая и чарующая. А праздник – другим, он им нужен, они его делают и наслаждаются им. Пожалуйста, но после той заветной черты, где теряется искренность, где исчезает простота – без меня.
12. Новый кризис догнал меня у самой кромки зимы, в тот день, когда весна еще не была достаточно сильна, чтобы во весь голос заявить о себе, но уже ощущалась в рыхлых сугробах и пробуждающихся каштанах. Понедельник принес запах подснежников в комнате Алинки и три литра пива, распитых с Саней за картами. Вторник – портвейновый угар и пьяные объяснения Юрке смысла текстов песен «Алисы», причем к полуночи Юрка ориентировался в них гораздо лучше меня, пытавшегося сплести воедино строчки из трех песен. В среду меня нестерпимо потянуло на крышу. Ах да, я рассказывал о ключе. Однажды вечером мы вышли на перекур и кто-то поднялся по ступеням к двери, ведущей на чердак. Ради интереса попробовал вставить ключ, за ним – другие. К всеобщему удивлению (передо мной пробовал Юрка и его ключ не подошел) мой ключ провернулся и дверь открылась. Тогда-то я и вспомнил, каким путем он попал ко мне. Мы вылезли на крышу, и остановились на краю, любуясь видом ночного города. Панорама открылась просто потрясающая – полгорода, тысячи маленьких огоньков. С тех пор я заболел крышей. Я поднимался туда всегда один, спутник испортил бы мне все удовольствие. Я садился у края с бутылкой пива, отвертки или портвейна, ежесекундно рискуя свалиться с двадцатипятиметровой высоты. Я слушал ветер, отдаленные гудки машин, наслаждался тишиной и иногда даже начинал разговаривать сам с собой, смеясь над собственными шутками. В такие минуты я был очень далеко от всех, на другой планете, где никогда не ступала нога человека. Я выбирался, когда достаточно стемнеет, чтобы ни одна живая душа не заметила меня, когда моя обособленность могла почувствоваться особенно остро. Крыша, приятно попахивающая смолой, стала моим ковчегом.
Зимой вылезать было слишком холодно, а в этот мартовский вечер, несмотря на легкий морозец, нестерпимо потянуло наверх. Плевать, что озябли пальцы, я захотел почувствовать это сладкое состояние свободы, и ничего поделать не мог. Портвейн, сигарета, горящая на ветру гораздо быстрее, и эти огни, далекие и призрачные.
Прыжок наверх, в пространство, в тишину,
Смахнув налет заплесневелой грусти.
Сквозь отрешенья белую стену,
От всех, кто завтра просто не отпустит.
Поход на крышу немного успокоил меня, и четверг выдался спокойным и умиротворенным. Вечером – карты, гитара, но на удивления ни капли спиртного. Но зато в пятницу, когда все разъехались по домам и я остался сам на этаже, снова накрыло. Мои страхи пришли в гости, сели в ряд и принялись в упор рассматривать меня зелеными кошачьими глазами. Прогнать бы их, но силы мои иссякли, а они, почувствовав это, придвигались все ближе, обдавая трупным, холодящим дыханием. Я не мог писать, не хотел пить, книга, которую попробовал почитать – «Гроздья гнева» Стейнбека – полетела в стенку через пять минут. Часа три я лежал и смотрел в потолок, потом вышел на улицу прогуляться, но ноги упрямо отказывались куда-то идти и упрямо возвращались к общаге. Во мне ожил изгой, средневековый монах, добровольно позволяющий замуровать себя в стену. Наступил тот период, когда хочется вцепится в старый каштан у входа ногтями и зубами, разворотить комнату, а потом сесть у окна и выть на полную луну, что было невозможно ввиду плотной облачности в те дни.
Говорят, практически все самоубийства, совершаемые в метро, имеют общую причину – надпись с двумя фатальными словами «Выхода нет». Но если слова эти имеют столь страшную силу на картонном щите, то насколько же они ужасны, когда загораются красным светом в твоей голове.
Та ночь была бессонной, а выходные сплелись в одни сплошные сумерки, когда сон и бессонница сплелись воедино, разбавив тусклый свет моих глаз своей бледно-желтой мутью. Я не помню, кушал ли что-то за эти два дня, но на подоконнике покоились четыре пачки из-под сигарет, а пальцы и одежда предельно пропитались табачным дымом. Мне оставалось лишь ждать понедельника, надеясь, что он принесет долгожданное облегчение. В полвосьмого утра, за полчаса до пары, всегда приезжал Юрка, а разговор с ним каждый раз будто разгонял туман, клубящийся вокруг меня.
13. Я не помню, как познакомился с Саней, он – лучший друг, и потому мне кажется, что мы знали друг друга всю жизнь, и даже дольше. Но то, как я познакомился с Юркой, моим соседом по комнате, помню, будто это было вчера. То была шумная вечеринка, водка лилась рекой, а дым стоял плотной стеной, сквозь которую едва просматривался другой угол кухни, где мы сидели. Стрёмный попробовал что-то потренькать на невесть кем принесенной гитаре. Богдан отобрал у него гитару, заявив, что тот ничего не в этом не соображает, и сам стал пробовать перебирать струны. Через пару минут оказалось, что и он умеет играть не лучше своего дружка. Вот тогда и появился Юрка. Он был первокурсником, всего два-три месяца в общаге, ходил по этажу, ища, у кого можно стрельнуть сигарету, и забрел на шум. Послушал попытки Богдана выжать из инструмента невозможное, затянулся покрепче, и забрал у того гитару, со словами «Дай-ка попробую, ты ничего не смыслишь». Сперва Богдан ошалел от такой наглости. Но когда Юра сыграл три песни, и все с улыбками согласились, что у этого парня талант, то и Богдана попустило, он пригласил музыканта за стол, предложил выпить, и потом не отходил от него весь вечер.
Он знал тысячу песен, тысячу анекдотов, тысячу интересных вещей. Круг его интересов был необычайно широк, и если я попытаюсь назвать только главные, получится следующий список: рок-музыка, веб-дизайн, творчество Курта Кобейна, Альбера Камю и Станислава Лема, современные экономические теории, история самолетостроения, все виды оружия, дзен-буддизм, фильмы с Николасом Кейджом, история Древнего Рима и теннисная статистика. Мы могли с ним часами сидеть на кроватях и общаться о самых разных вещах, порхая, как бабочки, с одной темы на другую. Это я, таская из университетской библиотеки томики, подсадил его на экзистенционализм, он же меня в отместку – на музыку «Мумий Тролля». Через полгода мы стали соседями, но и до того я проводил в его комнате больше времени, чем в своей. Мы были очень похожи, вот только он был неисправимым оптимистом, и все удары судьбы принимал с неописуемой легкостью, я же все больше погружался в свои теплые воды тоскливого забвения. Но при этом мы не ставали дальше друг от друга, не ставали чужыми. Как же часто он был моим доктором! Странно, многие пытались лечить меня, чем вызывали лишь раздражение и грубость, но он, не стараясь лечить, исцелял парой слов или песней, возвращая свет моим зрачкам.
Он быстро ставал своим в любом окружении, любой компании. О таких говорят – солнечные зайчики. При этом он никогда не пытался выбиться в лидеры, и никто не помнил, чтобы он кому-либо хоть в чем-то указывал. Если между нами и происходили ссоры, то очень редко и неизменно по моей вине.
Слишком идеальный портрет получается. Добавить ложку дегтя, что ли? Юрка не имел цели в жизни. Каждый ветер он принимал за попутный, и потому и зачастую бросался от одного занятия к другому, не доведя дело до конца. Он мог бы достичь огромных успехов, если бы нацелил свой разум на одну сферу, приложил силу в одном направлении. Но он распылялся, и хотя многое знал и умел лучше других, но никак не мог остановиться на чём-то, в чем бы смог стать беспрекословно лучшим.
14. Новая неделя оказалась еще хуже, чем предыдущая. Безразличие ко всему окружающему все больше охватывало меня. Я проводил в постели по двенадцать- тринадцать часов, выкуривал неимоверное количество сигарет, подкуривая зачастую од предыдущей, перестал ходить на пары, и напивался вдрызг каждый вечер. Я строил стену вокруг себя. Высокую, непреодолимую стену, сквозь которую не проник бы ни один звук, ни один взгляд. Я перестал общаться с друзьями, на их вопросы отвечал коротко и таким тоном, что у них пропадало всякое желание трогать меня. Мои ночи были полны странных и страшных снов, или, может, то были и не сны, а видения – нереальной цветовой гамы, насколько яркой, что начинали болеть глаза. Я никак не мог выспаться. Иногда меня начинали мучить галлюцинации, в шуме ветра различались голоса, говорящие на никогда не слышанном языке, а тени полуночи обретали очертания мифических существ, горгулий и сатиров, пляшущих по комнате.
В среду вечером Юрка попробовал растормошить меня.
- Расскажи, что с тобой. Может, я смогу чем-то помочь. У тебя нет денег?
- На прошлой неделе получил стипендию.
- У тебе проблемы в универе или с родителями?
- Все в норме.
- Так какой же дьявол в тебя вселился? Можешь толком объяснить, что с тобой?
- Я заблудился. Юрка, брось, ты мне ничем не поможешь.
- Просто возьми себя в руки. Прими холодный душ, побрейся, выспись хорошенько, и пойдем на пары. Выброси всю эту дурь из головы.
- Не могу. Я сам – сгусток этой дури.
Он нервно забарабанил пальцами по столу.
- Но так же не может продолжаться долго. Ты изведешь себя, доведешь себя до помешательства.
- Я уже безумен. Поздно.
- Ни хрена ни поздно, стоит только захотеть.
- А я не хочу. Оставь меня в покое. Это моя жизнь – делаю, что хочу.
- Глупый ты. Умный с виду, а поглубже – такой глупый. Не создавай воздушных замков с привидениями, живи настоящей жизнью.
Я и вправду перестал понимать, что такое настоящая жизнь. Медленно забывал вкус пищи, силу здорового смеха, все мои пять чувств притупились. На мир спустилась ядовитая дымка.
В четверг у нас с Юркой вышла ссора. Он попросил меня помыть посуду. Я отказался, так как не ел три дня, и значит, не мог ее испачкать. Он настаивал, наверняка стараясь заставить меня ожить посредством хоть какой-то работы. Тогда я сорвался. Стал орать на него, чуть с кулаками не набросился. А потом подхватил горку грязных тарелок со стола и выбросил их в окно.
- Полегчало? – Он смотрел на меня, как смотрят на ребенка, который в январский мороз решил прикоснуться языком к полозу саней, да так и примерз. Я смолчал, упал лицом на подушку, накрывшись с головой одеялом. Во мне еще кипела ярость, внезапно рванувшая наружу. Если бы Юрка сказал еще хоть слово, я бы на него набросился. Но он просто ушел, с тихой досадой махнув рукой.
Саня, видя мое состояние, тоже пробовал заговорить, причем заходил вечером, когда я уже успевал изрядно набраться и напрягал Юру, чтобы тот играл мне. С отрешенным видом я слушал те песни, и если бы Юрка сыграл одну и ту же песню с десяток раз, я вряд ли заметил это. Но я мягко говорил ему, чтобы убирался ко всем чертям (иногда и трехэтажный мат звучит мягко и ласково), и тот после трех или четырех попыток махнул рукой и занялся своими делами – у него были хвосты с зимней сессии, так что своих проблем хватало.
Ночью я сорвался. Пьяный до одури засел в туалете и попробовал перерезать вены. Лезвие я выломал из одноразовой бритвы – другого подходящего предмета в комнате не оказалось. Кровь тонкой струйкой заструилась по белому кафелю. Странное чувство – будто она не моя, будто смотришь со стороны на темно-красный ручек. Почти не больно, только холодок в желудке и ощущение, что сейчас дыхание остановится, как при прыжке с вышки. Но перебрал я изрядно, и через пять минут уснул. Как я понял потом, надрез был недостаточно глубоким и кровь свернулась. Проснулся под утро, весь испачканный, умылся. Как дошел до комнаты – не помню.
Следующей ночью была еще одна попытка. На этот раз я не пил ни капли. Продумал все до мелочей, и решил выбрать другой путь. Я потащил у соседей банку с краской от принтера, и решил проверить ее на токсичность. Судя по надписям на банке по-английски, должно было сработать. Загнал в вену большой шприц этой черной блестящей мути. Образовался небольшой тромб на руке, но довольно быстро рассосался. Лег в постель. Опять странные сны, опять приходят тени, тысячи улыбчивых призраков, разговаривают со мной. Когда же это все кончится. Я подрывался с кровати в холодном поту, собирался куда-то бежать, но открыв двери, немного приходил в себя и возвращался обратно к своим кошмарам. Я уже не ждал понедельника. Я даже не верил, что смогу дожить до него.
15. Здесь пахло спокойствием кладбищенских ив и замшелостью сентябрьского леса. Когда мы подходили к неприметному двухэтажному зданию, в груди накатывал неприятный холодок, будто через миг предстояло ступить в ледяную воду. Не знаю, о чем думал Юрка, но его тонкие губы слегка скривились, когда он переступал порог. Это была областная психиатрическая лечебница, именуемая для смягчения восприятия ее сущности, водолечебницей. Только оказавшись внутри, я почувствовал, что попал, что уже не смогу сказать ему «а ну его к черту, я передумал». До стеклянной двери у меня еще оставалась возможность сбежать, но теперь будто кто-то перерезал ниточки, соединяющие меня с внешним миром. Мы записались на прием и вошли в небольшой кабинет, где стояло два стареньких стола, да кушетка напротив. Я тогда еще задумался над тем, зачем психиатру кушетка, ведь не терапевт и не хирург, чтобы осматривать больного. За столом, что стоял у двери, сидела молоденькая полноватая медсестра, старательно что-то записывающая в толстую тетрадь. Ее лица почти не было видно из-за спадающего локона. За вторым столом, что был ближе к окну, сидела врач - строгая, немолодая женщина в очках с толстой оправой. То, что она строгая, я понял с первого взгляда. Гораздо позже я узнал, что на самом деле за этой строгостью скрывается огромная любовь и заботливость о каждом пациенте (никогда я не слышал от нее слова больной).
- Присаживайтесь. Рассказывайте, что у вас, мальчики.
Юрка искоса взглянул на меня, вздохнул и с профессорским видом произнес:
- У Женьки суицидальный синдром.
- Откуда такие познания в психологии? Может, учишься в медицинском?
- Нет, просто это видно невооруженным глазом. Я живу с ним в общежитии в одной комнате, и, так сказать, имею возможность его наблюдать.
- И что же натолкнуло тебя на такую мысль?
- Сначала изменилось его поведение. Если человек ни с кем не разговаривает, большую часть суток проводит в постели, но при этом не высыпается, и пьет каждый день – это как назвать?
- Наверное, алкоголизм. – То ли в шутку, то ли всерьез ответила она. – Тебя как зовут?
- Юра.
- Понимаешь, Юра, у людей слишком разные характеры, и то, что он сочтет за отклонение, для другого – норма. Если он пьет и после этого отсыпается – это не ко мне, а к наркологу.
- Пусть покажет руки. – Словно бросил в меня камень.
Я нехотя закатал рукава. Она лишь мельком взглянула в мою сторону.
- Все ясно. Юра, спасибо, что пришел с товарищем, выйди, пожалуйста, я поговорю с ним. Потом зайдешь. Думаю, нам будет о чем поговорить и с тобой.
- Но я не болен.
- Я имела в виду – поговорить о твоем друге. Вы ведь друзья? И не спеши его называть больным.
Юрка хотел еще что-то добавить, потом передумал, поднялся, и бросив изучающий взгляд на медсестру, что все так же не отрывалась от бумаг, вышел.
- Ну что, Евгений, теперь обо всем по порядку. Что натолкнуло тебя на мысль о самоубийстве?
- Я и сам запутался, и вряд ли смогу ответить на ваш вопрос. Все слишком сложно. Наверное, я просто возненавидел жизнь.
- Жизнь – самое дорогое, что у нас есть, и если ты возненавидел ее сейчас, никто не сможет поручиться, что не полюбишь ее завтра. Уйти просто, но ты задумывался о том, что жизнь всего одна? А черные дни есть у каждого. Нужно просто ко всему относиться с юмором. Упал, поднялся, засмеялся – и иди дальше. Какие у тебя отношения с родителями?
- Прекрасные.
- Так подумай о них. Они живут для тебя. Ты им нужен. Что будет с ними, если ты вот так просто уйдешь – как они будут жить дальше? Ведь пережить собственного ребенка – очень значимый удар для любого. И не слушай своего друга, он тебе наговорит! У тебя просто депрессия, причем весьма запущенная, а это лечится. Этой болезней страдает каждый второй в этом городе, но одни лечатся и выздоравливают, а другие доходят до края, и хватаются за нож. Девушка у тебя есть?
- Была. Уже нет.
- Кто стал инициатором вашего разрыва?
- Наверное, оба. Мы просто не сошлись характерами. Когда у меня кризис, меня очень сложно стерпеть. Да и она не подарок.
- Понятно, значит, в личной жизни у тебя тоже не совсем складывается. Вот только ты видишь причину в своем состоянии, хотя скорее оно послужило следствием неких неудач. – Она чуть повернула фиалку на столе. - Как учеба?
- Раньше было неплохо. Один из лучших в группе. Но уже неделю я не появляюсь в универе. Не вижу смысла.
Ирина Ивановна (так звали врача, что можно было узнать из таблички на белой двери) повернулась к медсестре:
- Таня, принеси мне, пожалуйста, бланки формы …(я не разобрал сложную аббревиатуру). – И когда та вышла, продолжила. – Тебе необходимо пройти курс лечения. Но ты должен сам понимать последствия такого шага. Если я положу тебя в стационар, и с учебой, и с будущей работой будет трудно. Хотя это и не совсем законно, предлагаю тебе такой вариант – я не буду заводить на тебя официальную историю болезни, ты пойдешь домой, но каждый день после пар будешь приходить сюда, и полдня находиться в лечебнице, чтобы я смогла понаблюдать за тобой. И пообещай, что не натворишь глупостей. Ты же понимаешь, о чем я?
Я молча кивнул. Лечить, так лечить, хотя слабо верилось, что я смогу избавиться от страха жизни, неотступно следующего за мной, периодически наступающего на мое «его», как в очереди наступают на ноги впередистоящего.
- Сейчас я выпишу рецепт. Посиди пока в коридоре, и пригласи Юру. Завтра после пар я жду тебя в кабинете. Будем возвращать тебя к привычной жизни.
Взявшись за ручку двери, я заметил, как бьет мельчайшая дрожь мои пальцы. Я будто слишком долго шел по пустыни, изнывая от жажды, вызывающей галлюцинации, и теперь оказался у колодца, боясь заглянуть в него. Что там, в темных глубинах – спасительная вода или мертвый песок, так много дней засыпающий меня.
16. Всю дорогу домой Юрка рассказывал мне анекдоты, но я лишь косо усмехался в ответ, хотя некоторые из них были все же удачными. Самый смешной он рассказал в конце, и суть его была такова, что это врач надоумила его почаще смешить меня, так как возвращенное чувство юмора было бы первым, и достаточно важным, шагом на пути к выздоровлению.
Он следил за мной неусыпно, не отходя ни на шаг. С тех пор, как он в понедельник в полдевятого вошел в комнату и увидел мои руки, на одной из которых зиял свежий широкий порез у самого запястья, а вторая от локтя до предплечья стала сине-черной (краска разошлась по мышцам, но как ни странно эта рука почти не болела и не беспокоила меня), его отношение ко мне резко изменилось. Словно бы он всегда смотрел на меня с одной стороны, а теперь я вдруг повернулся, и его взглядам открылась другая плоскость моего «я», о которой он совсем не подозревал. Он стал моим стражем, он не говорил ни слова, но всегда следил за мной, и временами меня начинало пугать такое его навязчивое общество. Но кот-то кричал мне, что если он бросит меня, отойдет сторону, я опять возьмусь за лезвие.
Это был относительно спокойный вечер. Конечно, страхи и призраки не могли исчезнуть в одночасье, но транквилизатор, проглоченный по приходу из больницы оказывал кое-какое действие, огонь, пожирающий меня, немного притих. В ту ночь я лег спать с обычным предчувствием накатывающегося на мою голову цунами, но заснул сразу и без сновидений. Утром по требованию Юрки побрился, первую сигарету закурил только после чашки чая с бутербродом (на полноценный завтрак мой друг не смог меня уговорить – я все еще находился где-то извне, в другой галактике, где неизвестно чувство голода). С видом приговоренного к расстрелу просидел три пары, ловля на себе испуганные взгляды однокурсниц. Никто не подходил ко мне, только Юрка все рассказывал на переменах свои анекдоты, не смолкая ни на секунду. Его я стерпел, но если бы меня тронул кто-нибудь другой, не представляю, какой была бы моя реакция. Вряд ли я запомнил хоть слово, произнесенное преподавателями в тот день, я ждал звонка, поминутно поглядывая на часы, а те будто замерзли, топтались на одном месте, нехотя отсчитывали секунды.
Опять чашка чая, две таблетки – и в больницу, на тихую улицу, где не ездят машины и редко встретишь прохожих.
- Тебе провести? – Тихо спросил Юра.
- Спасибо, сам дойду.
- Пообещай, что пойдешь к врачу, а не в ближайший кабак.
- Что-то слишком много обещаний стали требовать от меня в последнее время. Вчера – врач, сегодня – ты. Не бойся, я никуда не денусь. Только больница. Лечите меня, клейте меня, раз я сломался.
И если в понедельник я шел в больницу с огромным нежеланием, и Юрке приходилось в прямом смысле тащить меня за руку, то вторник словно снял с меня часть груза, давящего на голову. Теперь эти стены уже не казались мне стенами крематория, где меня непременно запихнут в печь. Ирина Ивановна была все так же строга, а я был все так же хмур и необщителен, но было в нашем вторничном разговоре нечто неуловимое, что кардинально отличало его от давнишнего.
17. Иногда ты ощущаешь, что твоя скорость превышает тот максимум, который еще позволяет контролировать движение. Тебя неудержимо несет вперед, только ветер в ушах, еле успеваешь реагировать на картинку, что меняется с калейдоскопической скоростью. Что делать, где искать тот тормоз, что позволит вернуться в норму? Приходит время уснуть. Так было со мной в том марте. Я бродил по улицам, отвечал на семинарах, общался с друзьями, пару раз сходил в кино. Но я спал. Спал беспробудным, безмятежным сном. Я спрятался в спокойствии, как ребенок прячется под одеяло, ни одно грубое слово или косой взгляд, способные еще вчера вызвать бурю, более не тревожили меня. Я всегда ненавидел весну за то бурлящее безумство, которое она мне приносила, за бессонные ночи, озлобленные утра, внезапный наплыв ужасающих чужих улыбок. Это как оказаться голым посреди огромного города в час пик. Мой корабль приплыл в тихую бухту, куда очень редко заглядывают морские ветра. Весна не могла проникнуть сквозь эту завесу убаюкивающего отчуждения, она шумела где-то далеко, а мое сердце оставалось холодным.
Мой день был расколот на две части – первая, где меня окружали люди, похожие на картинки из журналов – красочные, но двухмерные, до которых мне не было никакого дела, и присутствие которых рядом не могло ни огорчить, ни порадовать. Мне казалось, что я смотрю на них из-за толстого стекла, едва пропускающего свет и звук. Их слова не несли смысловой нагрузки, пролетали мимо, достигая моих ушей, но не задерживаясь в голове. Их поступки не имели ни малейшего Из моей жизни исчез алкоголь, я стал курить намного меньше, после вечеров в водолечебнице все чаще совершал долгие прогулки узкими безлюдными улицами. Мне было абсолютно безразлично, куда идти, я не видел домов, мимо которых проходил и не смог бы вспомнить ни одного прохожего, попавшегося мне за за вечер, да и случались они крайне редко. Моя жизнь стала пресной, но эта пресность влияла на меня самым благоприятным образом, ведь соль, что исчезла из моей жизни, раньше незаметно разъедала мое нутро, как разъедает обувь прохожих в февральский гололед.
Мы общались с врачом о всем, что только могло прийти в голову – она просто задавала вопросы, на которые я отвечал, не задумываясь, иногда объсняла мне мои ответы, или сама рассказывала разные истории, или чаще – сказки.
« – не смотрел вчера ОРТ? Там новый сериал начался, про серийного убийцу. Мне уже два пациента с утра рассказывали о своих впечатлениях.
- Нет, у меня ОРТ не ловит.
- А что у тебя за антенна?
- Студенческая. Воткнул в гнездо гвоздь потолще – и ловит старенькая «весна» шесть каналов.
- А без нее?
- Без нее – два.
- А дешевую польскую антенну не пробовал поставить.
- Пробовал – с ней ловит четыре. В прошлом году была медная проволока – один конец в гнездо, другой – на карниз. Тоже неплохо, но картинка очень зависит от погоды.
- То есть гвоздь по любому круче?
- Круче – только тарелка.
- Видишь, какие мысли приходят в наши головы – тарелка круче гвоздя. Вырванная из контекста, эта фраза выглядит нелепо и даже пугающе».
« - Мне понравились стихи, которые ты вчера приносил. Они светлые, хотя и грустные. Но иногда твой декаданс просто пугает. Одного не могу понять – я всегда думала, что процентов 80-90 всех стихов – о любви. У тебя же нашла такой только один. Почему так?
- Стихи как дети. Одни рождаются по любви, другие – от скуки, третьи – в пьяном угаре. Но очень сложно в момент зачатия определить, какой будет ребенок. Мои стихи питает не любовь, скорее, ненависть.
- А, может, это не ненависть, а просто глубоко спрятанная любовь, которой ты не даешь выйти наружу?
- Я не хочу любить. Ненавидеть – проще и приятнее.
- Так тебе надо в фашисты или скинхэды!
- Не думаю. У них ненависть направлена против кого-то – евреев, славян, негров. Я же не питаю злобы к конкретной расе или группе, а только ко всему, что меня окружает.
- Но так же жить очень сложно. Ненависть имеет свойство рикошетить и может ударить по тебе.
- Иногда и любовь может срикошетить ненавистью. И довольно часто. Не все ли равно, чем отвечать миру, если мир говорит с тобой всегда на одном языке?
- Ну ты хотя бы попробуй поговорить с ним по другому».
« - Сегодня я расскажу тебе сказку о Гадком Утенке. Знаешь, она вылечила от комплекса неполноценности больше людей, чем все датские психиатры вместе взятые.
- Значит, вы считаете, что у меня комплекс неполноценности?
- Нет, это будет сказка в профилактических целях. Каждая сказка несет определенный заряд, и в нужный момент жизни этот заряд вполне может выстрелить. Но чем больше зарядов, тем выше вероятность того, что в твоей обойме найдется нужный».
Обычно наш разговор можно было поделить надвое. Первую часть разговора я пребывал под гипнозом. Ирина Ивановна по окончании гипнотического сеанса ни слова не произносила об услышанным, но иногда в разговорном ряду проскакивал вопрос, ставящий меня в тупик, и корни этого вопроса явственно росли где-то из глубинных слоев моего сознания, о чем-то, что могло быть затронуто только под психическим воздействием.
После разговора я гулял по больничному дворику. Здесь было особое место, часто я готов был поверить брошенной кем-то из персонала фразе, что в этом дворике вечно живет осень. Март не имел здесь прав, его юрисдикция кончалась у высоких железных ворот, из-за которых лишь иногда слышались голоса прохожих или шум проезжающей мимо машины. Часто во время прогулки ко мне присоединялся главврач, Евгений Петрович, которого из-за его выдающихся габаритов в первую встречу я принял за санитара, общался с ним «на ты», а он в ответ и глазом не моргнул, подыгрывая мне.
После долгих гуляний по двору я шел на процедуры. Они были достаточно разнообразны, но чувствовал по их завершении я себя всегда одинаково – приятно уставшим, приторможенным, как после транквилизаторов, и слегка сонным.
Часто во дворе можно было встретить других пациентов. В основном это были старенькие люди, сидящие на лавочках и вглядывающиеся в серое небо или на облупленную стену с совершенно отсутствующим видом. Они ходили парами или небольшими группами, но крайне редко переговаривались между собой, и более смахивали на привидений, особенно когда легкие сумерки тушевали воздух дворика в уныло-серые тона.
Когда-то я спросил Юрку, кем бы он хотел стать лет этак через тридцать. Он, недолго думая, заявил, что за следующие двадцать лет заработает достаточно денег, реализует себя в какой-то сфере, а потом удерет на край света, в тайгу или тундру, поселится в срубе, будет стрелять диких зверей, не зная радио и газет, и говорить только с деревьями. Я же край света нашел посреди большого города, в тихом дворике с тремя старыми лавочками и узкими мощенными дорожками.
18. Я почти победил свою весну, почти загнал ее дрожащую горячую сущность в угол. Я научился спокойно смотреть в глаза городу, еще вчера нагоняющего на меня ужас своей тоскливой монотонностью и суетливой задымленностью вечеров. Я больше не пытался понять его, или сделать лучше. Лучше – понятие слишком субъективное, иногда, пытаясь сделать кого-то лучше, ты, сам того не замечая, причиняешь ему зло. Мне больше не выпадало просыпаться среди ночи, тяжело дыша, будто только вынырнув из под толщи холодной воды, и дрожа, но не понимая причину дрожи. Сны мне снились довольно редко и были они тусклы и спокойны, так что проснувшись я сразу же их забывал. Никаких голосов, преследующих повсюду и говорящих на незнакомом языке, но таким тоном, что не понять, к чему они подталкивают, совершенно невозможно. Мои движения обрели уверенность, незнакомую прежде, и пусть иногда меня охватывало острое желание ощутить хоть на миг ту, прежнюю скорость, запереться на выходные в комнате, набрав пол ящика портвейна и написать рассказ или даже повесть, забывая обо всем, чтобы в понедельник утром проснуться пьяным, разбитым на мельчайшие кусочки, плохо соображающим, что происходит вокруг. Но это быстро проходило.
Иногда я примыкал к пацанам, что устраивали на кухне долгие посиделки за картами, разыгрывая из себя членов элитного английского клуба. Я не испытывал азарта, это была игра не ради выигрыша или куража, а ради того, чтобы убить пару часов, чтобы приблизить свою дрему, не несущую ни тени снов. Мои глаза не могла зажечь эта круговерть мелькающих рук, сигарет, карточных королей.
- Знаешь, почему я никогда не принимаю близко к сердцу неприятности, какими бы серьезными они не казались? – спросил Юра. – Все они в принципе – ветряные мельницы. Чем с ними бороться, намного проще повернуться спиной. Пусть другие разбивают лбы, а я просто знаю, что какой бы ужасающей не казалась ситуация сегодня, на завтра она уладится и все переживания покажутся просто смешными. Помнишь «Стену» Сартра – страшит не смерть, а ее ожидание. Вот только не каждый может отличить ветряные мельницы от рыцарей-гигантов.
19. Я остановился всего лишь на миг, замешкался на короткое мгновение, необходимое для того, чтобы достать зажигалку из кармана, и этого было достаточно. Еще не успев зажечь сигарету, я понял, что пропал. После двух затяжек осознал всю тяжесть и безвозвратность моего болезненного падения. Выбросив докуренный до фильтра бычок, я уже четко знал, что случившееся – слишком серьезно, чтобы игнорировать или хотя бы бороться с ним. Внезапность, с которой все произошло, только усугубила фатальность моего положения. Это была внезапность автомобиля, вылетающего из-за угла дома на огромной скорости. Внезапность рыси, бросающейся на свою жертву. Только что я стоял, рассматривал ворон, облепивших старую скрипучую акацию, и вдруг мир вокруг поменялся, как меняется картинка в калейдоскопе при резком повороте. Есть моменты, когда нельзя найти силы и заставить себя бороться. Тогда проблемы, которые не требуют значительных усилий, решаемы, но посложнее – непреодолимы. Но есть силы, с которыми нельзя бороться независимо от момента. Горы, которые тебе просто не покорить. Но это не значит, что пытаться не стоит.
Она сидела на самом краю лавочки, сохраняющей лишь жалкие остатки темно-зеленой краски, определяющей прежде ее цвет. Легкий холодноватый ветер шевелил длинные русые волосы – несмотря на резкую прохладу мартовского вечера, она была без головного убора. В ее руках была книга, небольшой томик в мягкой обложке, подойдя поближе я заметил, что это «Сто лет одиночества» Маркеса. Держала она книгу левой рукой, правую забросив на спинку лавки. Когда-то у меня была привычка всех своих друзей и подружек сопоставлять с героями разных авторов – Саня был персонажем Джека Лондона, одна одногрупница напоминала героиню Грина, другая – Мураками. Эта девушка, читающая в пустынном дворике, сразу же стала для меня воплощениям латинских красавиц колумбийского писателя, хотя кожа ее была не смуглой а бледной, а фигура слишком тонкой для заокеанских стандартов. Но ассоциация эта возникла явно не из-за книги в ее руках – было что-то еще, волшебно-необъяснимое, неуловимое ни одним из пяти чувств, но парящее в воздухе и пахнущее ростками пробивающейся сквозь гравий травы. Я бы не смог отожествить ее ни с Амарантой, ни с Урсулой, ни с кем-нибудь другим из героинь Маркеса, но в то же время в ней сплетались черты всех, вернее, даже не черты, а дух его красавиц, миндально - ведьмовское дыхание вечеров в приморском городе, и глаза с огромными зрачками, томно разглядывающие веселый танец искр от большого костра, разведенного на песке у самой воды.
Я шагнул к ней, как шагают на эшафот приговоренные. В такие моменты все равно, что говорить – все фразы звучат одинаково, все слова кажутся неуместными и банальными. Когда-то я уделял много внимания первой фразе во время знакомства, боялся ляпнуть что-то не то, но потом понял, что она не значит ровным счетом ничего, и нечего на ней зацикливаться. Хотя конечно, если обратиться к девушке с предложением типа «продай слона!» или «давай переспим», то скорее всего на этом разговор и закончится. При этом, следует заметить, было у меня пару знакомых, что именно на такую наживку и клевали. Главным их аргументом было то, что подавляющее большинство используют шаблонные фразы, чем сразу демонстрируют свою ординарность – мол, с чего начал, так и дальше себя покажет. Но это исключение.
- Ну как книга, нравится?
Она взглянула исподлобья огромными, чуть слезящимися глазами, темно-серыми, как низкое враждебное небо над нашими головами.
- Никогда не сужу о книге, пока не дочту ее до конца. Это как в кино – плохая концовка перечеркивает весь позитив.
- Ну хоть оцени, как в лыжных гонках – по промежуточному финишу.
- Что проходит в лыжах, то неприменимо в литературе. Да ты присядь, я не кусаюсь.
Она улыбнулась своим же словам – в этом месте они приобретали другой смысл, и невозможно было определить степень их серьезности. Кто ж его знает, может, какой пациент и кусается.
- А я люблю Маркеса. Один из немногих живых писателей, которых стоит прочесть. Хотя, конечно, я не так много читаю, чтобы судить о всех. Через двадцать лет книга, написанная кем-то год или два назад, и пылящаяся на верхних полках магазинов, станет классикой, и молодые люди, вроде нас, будут с жаром спорить о ней.
- А кино ты любишь? Мне, например, очень нравится Мэг Райан и Бен Аффлек. А вообще смотрю все. Иногда фильм, где мизерный бюджет и неизвестные актеры, оказывается намного интереснее и просто лучше, чем раскрученный блокбастер.
Я решил идти напролом – в такие минуты смелость или пропадает напрочь или неуемно выпирает наружу. И то, и другое после кажется смешным, но такова естественная реакция на бьющую по глазам и мозгам красоту.
- Ну тогда я просто обязан пригласить тебя в кино. В «Салюте» новый фильм с Аффлеком – «Умник Уилл Хантинг» называется. Говорят, стоящее кино. Видела афишу?
- Нет. Я уже давно не выхожу за територию.
Я задал ей следующий вопрос, лишь через пару секунд осмыслив, что он может задеть ее.
- А разве ты «невыходная»?
Все пациенты условно делились на две группы, и хотя никаких списков не существовало, каждый работник лечебницы знал, кого можно выпускать в магазин или по другим потребностям за территорию, а кого нельзя, так как потом можно не дождаться обратно.
- Да нет, мне можно выходить, просто желания такого нет. Что там, за воротами, есть такого, на что стояло бы посмотреть?
- Так как насчет кино? Может, ради этого сделаешь исключение?
Она улыбнулась одними уголками тонких губ, как улыбаются лишь ведьмы да принцессы.
- Сдается, ты начинаешь меня клеить.
- А разве в этом есть что-то противоестественное? Ты молодая, красивая, умная, раз Маркеса читаешь.
- Не делай веских выводов на промежуточном финише – вон Коэльо сейчас все читают, но это же признак глубокомыслия. Просто он модный. А то, что ты решил за мной приударить… Знаешь, по-моему ты просто выбрал не лучшее время и не лучшее место.
- Отчего же? Время года – весна, птички скоро запоют, гормоны заиграют, как раз то, что нужно. А место? Знаешь, мне здесь не так и плохо. Дух больницы не чувствуется. Этот запах палат, что угнетает. Здесь дышится легко и свободно. Или это только мне так кажется?
Она ничего не ответила. Отложила книгу в сторону, задумчиво прищурилась. Я достал сигарету. Что-то зачастил – с утра всего три скурил, а тут уже вторая за десять минут. Но я чувствовал, что происходит что-то важное и необратимое. С тех пор, как я подсел на эти темно-коричневые таблетки, которые мне ежедневно выдавала Ирина Ивановна, я будто оказался в тени в день, когда все вокруг залито солнцем. Я видел яркий свет вокруг, знал, что стоит протянуть руку, и он коснется и меня, но мне нравилось мое убежище, нравилось на все смотреть со стороны. И вдруг я увидел Ее, увидел эти серые глаза, тонкую линию фигуры, тонкий подбородок, и понял, что в ее кулачках – луч, способный проникнуть везде, куда бы я не спрятался. Он мог стать катализатором, способным снова разогнать меня, придать ту скорость, от которой я с таким трудом избавлялся. Но не подставить лицо этому лучу я просто не мог. Когда на Юрку находило лирическое настроение, он иногда пел:
Милая девочка, со мной не шути.
Если поймаешь мой пламенный взгляд
Значит, ты можешь сбиться с пути,
Значит, рискуешь не скоро вернуться назад.
Никогда не слышал эту песню в другом исполнении, кроме Юркиного, хотя он клялся, что не сам ее придумал, а услышал давным-давно.
Мы проболтали с моей сероглазой знакомой полчаса, посмеялись над старыми анекдотами, она рассказала мне о своих соседках по палате, а потом позвонили к ужину, она не спеша пошла к столовой, а я домой. Мы не сказали друг другу «пока», как при встрече не сказали «привет». Я даже не узнал ее имени. Но я знал, что нашел нечто, способное то ли вылечить меня, то ли запредельно усугубить мою болезнь. Только под утро, проснувшись и увидев в окне бледнеющую луну, ощутил неясный страх. Не тот, что раньше – давящий и втискивающийся в мою голову. Я боялся, что она назавтра вылечится, и я больше никогда ее не увижу. Вряд ли Ирина Ивановна посодействует мне, подсказав ее адрес. Мало кто хочет вспоминать о пребывании в таких местах, а для этой Амаранты я наверняка окажусь именно таким воспоминанием, тенью с того края, что она постарается покинуть побыстрее. На утро я чувствовал себя гораздо спокойней, за чашкой кофе и бутербродом с домашней колбасой живо обсуждал с Юркой последние футбольные матчи – накануне вечером мы смотрели Лигу Чемпионов.
20. Наше знакомство было совершенно нетипичным и странным. В каждом знакомстве есть какой-то смысл, если люди завязывают отношения, то они хотят что-нибудь получить от этих отношений – убить ими скуку, встретить свою половинку, или же удовлетворить более меркантильные интересы. Целую неделю я выходил в дворик покурить и встречал ее – то с тонкой книгой, то задумчиво вертящей зонтик в руках. Те дни выдались пасмурными, но дождь так ни разу и не пошел. Нам и в голову не приходило договариваться о времени – иногда мы встречались сразу после обеда, иногда – уже под покровом сумерек. Мы не знали имени друг друга - она меня не спрашивала, а на мои вопросы отвечала шутками или словами из старых песен. С ней было легко общаться, несмотря на то, что мы оба были молчунами. Ирине Ивановне на первых порах приходилось вытягивать из меня слова, словно клещами, отчего она шутила, что имеет дело с черепахой, что при малейшей угрозе прячется в панцирь. Я не знал откуда она, чем занимается – учится или работает, но это все было мне совершенно безразлично. Я не знал о ней самых главных вещей, с которых обычно и начинается знакомство, и в то же время я знал ее, чувствовал ее настроение, хотя это было довольно сложно – она всегда оставалась серьезной и слегка грустной, но в то же время сердце ее могло петь и ликовать. Ее взгляды на вещи менялись ежедневно, сегодня она рассказывала мне об одном восторженно, а назавтра с не скрываемым презрением. Но именно это и привлекало меня – то, что угадать ее было невозможно. Мы болтали ни о чем, напрочь забывая о времени, и не раз спохватывались только тогда, когда сумерки начинали мешать разглядеть лицо друг друга. Это было странное знакомство, странная игра, в которой мне довелось участвовать впервые. Однажды она сказала, что нам потому так интересно и легко, что оба мы – ненормальные.
- Только двое слегка сумасшедших могли ввязаться в такую авантюру.
- Но ведь все влюбленные слегка сумасшедшие.
- Не правда. Любовь бывает очень разной – как привычка, как тихая нежная привязанность. Она достаточно сильна, чтобы люди провели вместе полжизни, просыпаясь рядышком и всматриваясь в любимые глаза с улыбкой, но она не толкнет в бездну. Это как пламя, что горит ярко-ярко, но не способно сжечь того, кто к нему слишком приблизится. И лишь один вид любви – сумасшествие. Это то, огненное, взрывоопасное, что греки назвали манией, что заставляет подпрыгивать среди ночи, что заставляет бежать навстречу любимой со всех ног, путать слова и не видеть других, потому что Он или Она для тебя – целый мир. Но у нас ведь все совсем по-другому?..
Мы разошлись молча, даже не бросив друг другу прощальных взглядов. Часто после встреч с ней меня охватывала необъяснимая горечь. Но именно эта горечь и тянула меня к ней, заставляя бояться, что очередная встреча окажется последней.
21. Попасть в воронку водоворота очень легко – один неверный шаг, и тебе уже затягивает. Сначала вращательное движение столь медленно, что ты даже не замечаешь его, игнорируешь в надежде, что назавтра это все исчезнет, растает утренним туманом. Не проходит. Не утихает. С каждым днем, каждым дыханием невидимый газообразный яд наполняет твои легкие, проникает в кровь, заражает каждую клетку. Как курильщик не замечает прогресса зависимости, рассчитывает завтра, с понедельника, с нового месяца бросить, так и ты выдумываешь бумажные щиты, создающие иллюзию защиты. Ты создаешь дверь, чтобы отступить, когда опасность приблизится вплотную, но когда приходит критический момент, эта дверь оказывается запертой. И ты бьешься, как рыба об лёд, но поздно, слишком поздно, время упущено, фитилёк подожжен, и гасить его уже поздно.
Если бы меня спросили, с чего всё началось, что стало первопричиной моего срыва, закончившегося визитом к врачу, вряд ли я смог ответить. По началу я называл причиной свой страх жизни, но позже осознал, что он был лишь симптомом болезни. Я просто катился, не ища причину и не задумываясь над силами, ускоряющими мое движение.
С момента, когда я подкурил и увидел ее профиль в больничном дворике, я понял одну вещь – если я упущу ее, дам ей уйти, то все мое лечение пойдет насмарку, старые раны откроются, и я покачусь всё в том же направлении. Вот только шансов остановиться будет уже гораздо меньше. Ведь можно получить на ринге десять ударов в голову, но подняться, взорваться, забыть о тех десяти, но если пройдет одиннадцатый, пусть и послабее предыдущих, то тебе уже не подняться.
Мы сидели и говорили о старом американском кино, о том, можно ли считать вестерн предтечей триллера, когда она на миг затихла, а потом сказала всё тем же ровным тихим голосом:
- Знаешь, мне понравилось с тобой разговаривать. Давно общение не давалось так легко. Как знать, может, это просто действие принимаемых мною таблеток. Эти наши часы я вспомню еще не раз. Но сегодня – наша последняя встреча. Дальше – не стоит. Я знаю, ты поймешь и не станешь мне ничего говорить. Любые слова уже излишни. Давай посидим, помолчим, покурим.
Ну что же, помолчим. И так кол в горле, и острое чувство, что все сожжено, все предано, но непонятно кем. Я всегда любил расходится со своими подружками именно так – без объяснений, без долгой возни в погасших, замшелых, и совсем не нужных словах. Так проще – если ты сказал «прощай», то ни одно слово не будет после него не будет органично, все превратится в пыль, едва родясь на свет.
И снова вечер на кухне, сигареты и разговоры ни о чем, но в то же время о самом главном. А в перерывах между этими ленивыми перебросками пустыми и фантомными фразами Юра снова достанет гитару, сиротливо покоящуюся за холодильником, и, подобрав нужные аккорды всего за пять секунд, споет еще одну песню, что на пять минут убьет тоску мартовского вечера, разгонит сумерки по углам, прочистит голову получше крепкого кофе, которого выпито уже по три чашки.
И все было ясно, что мы постоянно врём,
Мы были близки, но притворялись чужими,
Если я вдруг исчезну, ты не при чём.
Мы любили друг друга, но мы друг про друга забыли.
И снова над черной широкой рекой, что едва заметно поблескивает за окном, клубится туман, а над нашими головами – дым. И снова плывет разговор, который прервется только к полуночи, когда выйдет из соседней комнаты Олег, деловито поправит семейные трусы, хлебнет из ведра воды, и начнет ныть, протирая красные глаза, мол, сколько можно мешать спать, завтра надо успеть на первую пару (ведь все равно проспит), совести у нас совсем нет…
- Юра, сколько раз в жизни человек может влюбляться?
- Нормальный - от трех до пяти раз. Если больше – значит, либо он слишком влюбчив, а это уже психологическое отклонение, либо склонен называть любовью значительное увлечение. Если меньше – значит, он просто не хотел любить. Ведь любовь порождает массу проблем, она заставляет тратить время и деньги, рассеивает внимание, отвлекая тебя от более важных вопросов.
- А как же утверждение, что настоящая – лишь одна? Может, вторая и третья по ранжиру – тоже увлечения.
- Глупости. Если любишь по-настоящему, то каждая следующая, будь она третья или четвертая, для тебя – одновременно и первая и последняя. Ты просто отмахнешься от всего, что было раньше, и забьешь на всё, что должно случится после. «Но где она живет, вечная любовь, - Юрка с усмешкой перешел на цитаты, - уж я-то к ней всегда готов». А ты, выходит, влюбился? Или же увлеченность, смахивающая на страсть?
- Нет, это любовь, смахивающая на гибель. Не отвертеться.
Свет погашен, окурки умерли, ночь обнимает сладковато - нежно и с убаюкивающей искренностью темных коридоров. Пора спать. Завтра будет новый день, день без нее.
22. С головой уйти в работу. Заставить себя подчиниться ей целиком, не оставляя ни часа (а по возможности – ни минуты) на безделье. Найти в ней лекарство, найти тонкий, но прочный, канат, по которому только и можно перейти над глубоким ущельем, у которого не видно дна, а лишь слышна кладбищенская сырость, недостижимая для дневного света. Стать роботом, что запрограммирован на бесперебойное выполнение поставленных заданий – номер один, номер два, и так весь день, и так всю неделю. Забыть, что существует понедельник и пятница, слить их воедино, и смотреть на это мельтешение дней и ночей, как смотрит едущий в машине на череду светлых и темных полос, отбрасываемых деревьями у дороги в лучах предзакатного солнца.
С утра – большая чашка крепкого кофе, сигарета и пять минут у широкого кухонного окна, чтобы расслабиться. А дальше – бешенный ритм, будто африканские барабаны беспрестанно стучат у самого уха. Погладить рубашку, затянуть галстук – и побыстрее на пары. Быть самым активным, чтобы Юрка ухмыльнулся, тихонько толкнув в плечо – «ну ты сегодня и в ударе». Знать ответы на все вопросы, вызывая зависть одногрупников- троечников и гордость преподавателей, а иногда даже задавать вопросы, на которые ответы не найдутся ни у тех, ни у других. На переменах – встречи с клиентами, то у парапета при входе на факультет, то под универом с сигаретой в руках. Три минуты – оговорить тему реферата или контрольной, цену, и оптимальные строки выполнения. Тебе переделать? Не вопрос, на завтра будет. Но переделываю я только в виде исключения, обычно моя работа принимается преподавателем с первого раза.
Потом – обед, беготня по кухне с ножом и сковородкой под музыку «Танцы минус», извечный спор о том, чья очередь мыть посуду и убирать на столах и плите.
Помыв тарелки и выпив еще чашку кофе – только б не расслабится, не уснуть, спешу в библиотеку. Там как правило почти пусто, лишь три-четыре перво- или второкурсника корпят над книгами. Видеть их порой смешно – они только учатся писать рефераты и выискивать в море информации капли полезной. А ведь каких-нибудь три года назад и я был таким же. Иногда мне кажется, что это было только вчера. Иногда – что с той поры прошла целая жизнь. Теперь же я уподобился акуле, которая чует запах крови на большом расстоянии, бросается на жертву стремительно, и оставляет место трапезы только оставив за собой обглоданные кости. Написать реферат на любую тему – не вопрос, самые сложные готовятся за три – четыре часа, полегче – и часа хватит. Так за день можно успеть сделать до пяти рефератов. До закрытия библиотеки – собрать всю необходимую информацию, после – забежать в магазин, купить чего-нибудь к ужину, да еще не забыть пива для Олега, ведь материалы еще нужно просканировать, а сканер в общежитии только у него.
Когда конспекты просмотрены, а заказанные рефераты – распечатаны, можно и отдохнуть. Но отдых тоже должен быть активным – никакого пива, карт, и прочих столь привычных способов убить время. Телевизор – ни в коем случае, этот мусор для мозгов мне явно не нужен. Из под дивана достаются Кафка или Сартр, которые уже успели слегка припасть пылью, я снова готовлю себе кофе, и вперед – делая в блокноте короткие, обрывистые пометки по поводу прочитанного. Зачем мне эти пометки, вернусь ли я к ним когда-нибудь? Не время размышлять о том, что будет через месяц или год. В 23.15 – отбой, почти с армейской точностью.
Даже общение с соседями и друзьями стало меняться. Теперь я разговаривал с ними только по поводу учебы или вопросов типа «когда освободится компьютер» или «кто сегодня готовит ужин». Отпали посиделки с воспоминанием давнишних пьянок и розыгрышей. У кого-то день рождение? Нет, извините, я сегодня слишком занят. Поход на пиво? Нет, не могу, я хочу почитать пару статей по макроэкономике. Юра, сегодня не до песен, давай как-нибудь в пятницу, на выходных, на следующей неделе. Покурить, выпить черный, как апрельская (ах, уже апрель, как же я не заметил – пора и за курсовые браться, горячие деньки наступают, клиентов все больше, а еще и себе надо бы что-то навалять, а то все другим и другим) ночь, кофе, и дальше – в работу, как в мутную воду, как в облако. Как там у Кинга – «опустить голову – и вперед!». И времечко летит, не оставляя времени на остановку, и все вокруг меняется, даже за футболом не всегда успеваю проследить. Нет, только не оглядываться, только не давать себе поблажки, не позволять тоске, что отстала от меня где-то в холодные мартовские дни, догнать, настичь меня снова. Ну ладно, Юра, сыграй мне, прошу тебя, пару песен. Десять минут, чтобы немного освежить сознание. Десять минут, чтобы отдать себе песне, что выпьет до дна твою усталость, оставив по себе небольшой комок энергии – несущественно, какой – позитивной или негативной, но способной подвигнуть на дальнейшие труды.
Отправь мне пару писем, быть может, они нужны,
Кто менее зависим, тот раньше уйдет из тьмы.
Налей мне немного виски, я пью его сама.
И не подходи так близко, а то сойду с ума.
23. Когда она вернется, ты не сумеешь с нею совладать. Когда она снова придет, накроет тебя, заметет тебя, как заметает первая ноябрьская метель, ты вдруг поймешь, что бороться с ней бесполезно. Тщетно. Борьба эта пройдет втуне, ведь то, против чего ты борешься, гораздо сильнее тебя. Ты плывешь против течения, ты стараешься сбить барьеры, что поднимаются по ходу твоего движения, ты видишь, что перед тобой сотня бурунов, но преодолеть их – это не в твоей власти.
Если бы мне сказали, что я умер - поверил бы. Я бы ни на минуту не засомневался – так оно и случилось. Так оно однажды и произошло, без моего согласия и ведома, я только оглянулся, а уже кто-то прошептал «он умер», задул свечу и все. Не будет завтра. Не будет после. Все предано - уже в который раз. Все продано – уже который день. И не важно кем, когда – просто конец всему! Я плыву, но плыть просто некуда, я бегу, но каков смысл моего бега?
Так может пройти сотня дней. Так можно одолеть сто дорог, сто стран, но ничего не изменится. Завтра все будет так, как было до того, как я встал на эту стезю. Завтра ничего не изменит. Иногда мне даже кажется, что завтра не существует, что есть только сегодня, как блик, как дагерротип, который останется на много-много месяцев и лет, но будет строго сиюминутный.
Я перестал посещать больницу. Ирина Ивановна, тепло улыбаясь, сказала, что я включился в нормальный ритм жизни, и готов перейти на дистанционное лечение. Последующие недели все так же глотал таблетки, все так же просыпался с легким туманом в голове, все так же смотрел на мир сквозь затемненные очки. Ничего не меняется. Я все такой же больной, я все так же нахожусь на лечении, только больницей теперь стал этот огромный город, нелепый и смешной, будто вылепленный из пластилина малышом - неумехой. Зачем обманывать себя? Можно занять себя работой на пару недель, на месяц, может, даже немножко дольше, но это не станет частью тебя, ты не сможешь поменять оболочку, подобно змее. Однажды все вернется, и ударит по твоим глазам, ушам, губам почти забытой болью. Глупый, ты надеялся спрятаться. Так можно прятать снеговика в мартовском сугробе – укрыть его с головой, создать огромный курган, кажущийся нерушимым – но едва пригреет солнышко, и все растает, станет тоненьким ручейком.
Мне даже катализатор не потребовался, как бывает в подобных случаях. Один мой друг решил бросить курить, и делал это довольно своеобразно - в первые три дня выкуривал по пачке (своей нормальной суточной норме), потом – по 19 сигарет, еще три дня – по 18. Так дошел он до трех сигарет за день, когда его девушка сказала, что беременна, и он опять начал курить по пачке, если не больше. Я же просто однажды вышел после обеда на балкон, затянулся, и вдруг услышал ее голос. Это совершенно не было похоже на галлюцинации, что случались во время моих кризисов. Просто воздух вокруг вдруг наполнился ее дыханием, она была везде, в порыве ветра и полете ласточек. Теплый апрельский день стал ее репродукцией. Думать о чем-то или о ком-то другом я уже не мог. Только одна она. Таблетки в тумбочке, рядом с мыльницей. Да нет, к черту таблетки. Все равно она сильнее. Все равно она в каждом вдохе, в каждом взгляде. Мне нужно ее найти. Непременно найти. Пусть знаю о ней очень мало, но я смогу.
Весь вечер будто в тумане. Только бы не сорваться, не покатиться по той наклонной, что так хорошо мне знакома. Новый страх ведет меня за руку, и он очень силен, я это чувствую кожей. Это страх никогда больше с ней не встретиться.
Лучшее место для любви
© Copyright: Неверленгер, 2010
Свидетельство о публикации №210042600820
Свидетельство о публикации №210042600820
Рецензии