И в аду цветут тюльпаны

1. Полночный спор
Спор затянулся за полночь. Если точнее, то когда бармен принялся протирать стаканы, лениво зевая, и мысленно проклиная комаров, которые за вечер налетели в заведение, часы показывали пятнадцать минут первого. Бар был небольшим и довольно уютным – круглые черные столики, темно-серая отделка стен, большой телевизор под потолком, где «Никита» в который раз за день исполняла свои «Веревки». Бармен подхватил пульт и сделал немного погромче, с интересом наблюдая за происходящим на экране. Вокруг четырех ламп, бросающих большие круги желтоватого, полнолунного света, которые пересекались в центре, создавая как бы яркий перекресток лучей, кружились неугомонные комары, насвистывая свою песню. Один из сидящих за угловым столом, просто под большим постером «Сплина», на котором Васильев что-то лукаво и задорно выкрикивал в микрофон, произнес, наблюдая причудливый танец насекомых:
- А знаешь, чем отличается комар от блондинки?
- И чем же? – Переспросил его собеседник, высокий, скуластый парень.
- Когда комар сосет, его не надо гладить по голове.
- А ты так и остался пошляком, мой друг, - заметил скуластый, хотя было заметно, что шутка ему понравилась.
Его собеседник был небольшого роста, худощавый, на голове – копна рыжих волос. Он был очень эмоционален, и то и дело взрывался, размахивая руками, поднимая выцветшие брови, и подаваясь вперед, будто напирая на своего оппонента. Чуть оттопыренные уши придавали ему вид глуповатый и немного разгильдяйский,  но всякий, с кем он пересекался, мог подтвердить, что за этой внешностью Лепрекона (когда-то его наградили этим прозвищем, и оно прилипло прочно, как затвердевшая жвачка к столу) скрывался тонкий, расчетливый ум, способный в считанные секунды принимать верное решение. Он был страстным поклонником Коэльо, и на память знал «Книгу воина света», чем нередко пользовался как в разговоре, так и в делах своих.
- Но что-то мы ушли от темы нашего разговора, - заметил Лепрекон, - все равно, твои аргументы сыплются, как карточный домик (он взмахнул руками, сбрасывая несуществующий домик с гладкой поверхности стола), и я остаюсь при своем мнении – смерть является более приемлемым исходом, чем безумие. Смерть дарит нам надежду, ведь недаром в каждой религии, в той или иной форме совершаются попытки предвосхитить реинкарнацию, пусть даже в виде растения. А безумие – это гибель разума – заметь, я преднамеренно не отождествляю понятия гибели и смерти, поскольку между этими понятиями бездна такая же, как между закатом и Концом света.
- Но ведь ты, разрушая мой карточный домик, на его месте тотчас же сооружаешь свой, - возражал ему собеседник. – Если воспринимать безумие, как гибель разума, с чем я не согласен… - он остановился, призадумался и прищурился, что указывало на его крайнюю сосредоточенность. Он был достаточно высок, под метр девяносто, широкоплеч, но при этом крайне сухопар, над выпирающими скулами горели темные глубокие глаза фанатика. На вскидку было ему под тридцать. С каким взором инквизитор выносил смертный приговор еретику, и с таким же взором еретик, подняв подбородок к небу, шептал: «Eppur si muove!». Высокий лоб, над которым торчал короткий «ежик», тонкие губы, за которыми скрывались желтые зубы – на память о временах, когда он выкуривал по полторы пачки «Честера». Он до сих пор, призадумавшись, тянулся тонкими костлявыми пальцами к нагрудному карману темно-бордовой тенниски (в тусклом свете лампы она и вовсе казалась черной).
- Почему же ты не согласен? – рыжий опять подался вперед, вперив в него гневный взгляд, и не выдержав зависшей паузы. – что значит «если»?
- Не горячись, мой друг, - отвечал ему скуластый, совершая пальцами движения, как будто переворачивая невидимую зажигалку (тоже дань былой привычке) - просто безумие, в моем понимании – категория слишком широкая, и края ее размыты, как концы радуги. Разве ты станешь спорить, что Кортасар в какой-то мере безумен, складывая из абсолютно отчужденных осколков свою модель.
- Нет, он гениален! Помни – Воин света неизменно поступает вразрез с общепринятыми правилами.
- А Ван-Гог, отрезающий себе ухо? Конечно, гениальность первична, но не стоит ли за ней огромная темная тень безумия, только и выжидая момента, чтобы вырваться на волю, подобно Конан-дойлевскому Хайду. Я собственно о том, что иногда безумие выступает неким фоном, на котором, как на гумусе, цветут прекрасные цветы человеческого разума. А переродится в следующей жизни травой – это куда хуже некоторых видов безумия, так как жизнь определяется движением, и по моему мнению быть безумным, но быстрым все же получше, чем умным, но недвижимым.
- «Смерть – только место для тех, кто ходил босиком по алмазной ржи», - Лепрекон почему-то припомнил цитату Летова. – кажется в этой фразе и лежит определение перехода из состояния безумия к смерти.
- Иногда ты бросаешь невесть когда услышанные фразы, смысл которых и сам не понимаешь. Остерегайся! – скуластый иронически улыбнулся, чуть прикусив нижнюю губу, - глупец примет это за мудрость, но мудрый может и не оценить. Ясность – кратчайшая дорога к истине.
Рыжий нахмурился и, сделав ладонью рубящее движение по диагонали, откинулся на спинку стула. В этот момент скуластый заметил тень, мелькнувшую за стеклом, и едва заметно кивнул собеседнику. Тот обернулся. Перед узкой стеклянной дверью стояла невысокая худенькая девушка, держась руками за плечи. Вечер был прохладен, и тонкая черная футболка с нарисованным маленьким ярким покемоном, который, кажется именовался Пикачу, явно не согревала ее. Она с сомнением смотрела на красные цифры на стекле. Время работы: с 9-00 до 23-30. Покопалась в сумочке, достала мобилку, щелкнула пару раз и тут же спрятала. Потом решительно толкнула дверь и вошла. Приветливо, но чуть грустно улыбнулась бармену.
- Привет, Антон.
Антон, полноватый добродушный парень, который учился на заочном, и через полгода должен был получить диплом инженера буровых установок, после чего собирался податься в поисках длинного рубля (а если повезет – длинного доллара), имел просто необходимый для представителей его профессии дар – располагать к себе посетителей. Нередко случалось, что прохожий, забежавший в бар, дабы спрятаться от налетевшего ливня и выпить чашечку кофе, оставался на пару часов, рассказывал бармену о своих проблемах, а после становился частым гостем в этом заведении.
- Привет, Алёна, - он оторвал глаза от своего бокала, и положил белое полотенце под стойку. – что тебе налить – кофе?
- Нет, кофе на ночь вредно. – Лепрекону показалось, что губы девушки едва дрожат, хотя с точки, где они сидели, такие детали вряд ли были различимы. – Налей лучше пятьдесят коньяка.
Антон едва слышно хмыкнул, и выставил на стойку коньячный бокал. Открыл бутылку закарпатского четырехзвездочного, плеснул, потом откуда-то из-за полки с сухариками и орешками достал коробку шоколадных конфет. «За счет заведения», бросил коротко, но ласково.
Метнув короткий взгляд на настенные часы, Алёна принялась пить коньяк совсем мелкими глотками, наблюдая, как медленно, словно опасаясь слиться с жидкостью на дне, стекают капли по прозрачной боковой поверхности.
- Что-то ты не слишком спешишь домой, - заметил бармен.
 - Не хочу спешить туда, где меня не больно и ждут. – скривилась, словно в коньяке ей попалась перчинка.
Высокий мужчина произнес:
- Кажется, это твоя клиентка. Взгляни-ка, с кем предстоит иметь дело.
На лице Лепрекона проявилась, как фотография в мелкой ванночке, досада. Казалось – еще минута, и он заскрипит зубами.
- Ну почему мне все чаще попадаются красивые девушки?
- Потому что старушки тебе абсолютно безразличны, а безразличие в нашей работе – смертный грех.
Девушка отбросила коротенькую челку со лба, допила коньяк, и стала рыться в сумочке, ища деньги. В это время зазвонил телефон. У нее была «Нокия», модель недорогая, но стильная, с розовым корпусом.
- Да, мама, скоро буду. Только что вышла из «маршрутки». Пять минут. Хорошо.
Она взяла со стойки сдачу, десятку и кучу мелочи, и неспешно пошла к выходу. Телевизор под потолком принялся напевать очередной хит Меладзе: «И со вчерашнего дня меня лишь половина». Бармен ополоснул за ней бокал, вытер его, и выключил телевизор. Поглядел на часы. Двадцать пять минут первого, давно пора закрываться.
- Ну что же, удачи тебе, Лепрекон, в твоем непростом труде!
Они одновременно бесшумно поднялись и пожали друг другу руки.
- И тебе удачи, Акриус. Я надеюсь мы еще встретимся.
Бармен взял с вешалки куртку, набросил на плечи, щелкнул выключателем у выхода и вышел на улицу, на ходу поджигая сигарету.

2. Газетный лоток
Вагон метро резко притормозил, и Андрей выскочил на площадку. В утренний час на «Петровке» было не протолкнуться. Бежали в свои офисы «белые воротнички», две абсолютно идентичные бабушки тянули на рынок две абсолютно идентичные сумки. В «подземке» сквозило немилосердно. Андрей то и дело поглядывал на мобилку, сверяя время. Поднялся к выходу. Слева стояли ряды цветов – розы, гвоздики, тюльпаны. Закурил. Кивком поздоровался с парнем, пополняющим счет. Они иногда перебрасывались парой шуток, но знакомы не были. Блин, это уже пятая сигарета с утра, а на часах всего-то начало восьмого. Когда же я брошу курить?! А вот и лоток, место работы, будь оно неладно, к которому за последние полгода прикипел намертво, аргонная сварка отдыхает. Торговля газетами, журналами. С восьми до семнадцати. В дождь, снег, под палящим солнцем. Кто в палатке – легче. А ведь когда вручали красный диплом менеджера по внешнеэкономической деятельности престижного киевского ВУЗа(хотя кто их разберет – который престижный, а который не очень), казалось, весь мир у ног. Хотя чего жаловаться – слева торгует дипломированный инженер, справа – учитель истории. Люди образованные, за словом в карман не лезущие. Можно и о политике парой слов перекинутся, и о стратегических путях развития родного государства. А сколько их еще таких за спиной, на вещевом рынке сбывает турецкий ширпотреб.
- Здравствуй, Андрей, дай «Команду»!  - еще не успел разложить газеты на раскладке, как уже появился первый покупатель. Невысокий мужчина средних лет с пухлым портфелем. Николай Иванович Предположительно – бухгалтер. Любитель футбола, а конкретнее – «Милана» и «Динамо». Наверняка глорихантер. Любит постоять пару минут у лотка, побалагурить о последних матчах. Для таких футбол кончается у комнатных тапочек возле дивана. Впрочем, Андрей и сам был из таких болельщиков. Появляется этот бухгалтер два раза в неделю.
Андрей сгреб в лоток мелочь, брошенную поверх газет, закурил. В пачке оставалось три сигареты. Ничего, сигаретный киоск в двух шагах. Андрей крутил между пальцами зажигалку. Что-то они стали быстро расходится. Пощелкает неделю – и все.
Ближе к девяти поток прохожих увеличился. Многие останавливались, брали «Факты» или «Сегодня». Это были офисные работники, которые в обеденный перерыв любили достать бутерброд и почитать о очередном маньяке, невесть откуда взявшемся под Тулой, или о новом скандале, разгоревшемся в московском шоу-бизнесе. Или же завалится вечерком у телевизора, чтобы уснуть с газетным листом на лице. Тяжела жизнь офис-менеджера, только и разрядки – что вечером в пятницу нажраться да попытаться снять такого же офис-менеджера противоположного пола. Тут хоть свежим (с примесью пыли и выхлопных газов) воздухом дышишь.
Ближе к обеду появлялись настоящие футбольные фанаты. Эти останавливались на перекур, обсуждали последние новости. Большинство из них Андрей знал в лицо, некоторых – по имени. Когда подошел Вовка, озорной парнишка – студент, вечно шныряющий в толпе в красно-синей футболке «Барселоны», Андрей пил кофе.
- Как там «Барса»?
Вовка широко улыбнулся, показывая, что у его любимого клуба дела идут превосходно. Он покупал спортивную прессу раз в неделю, обычно – во вторник, реже – пятницу.
Чуть позже Андрей купил себе чебурек в киоске. По негласному закону рынка продавец не мог впарить ему собачатину, так что хоть в этом он чувствовал себе в привилегированном положении. Из киоска с дисками доносился голос Паскаля, поющий о шелковой боли. У тротуара, в каких-нибудь трех метрах от газетного лотка, эвакуатор поднимал старенькое «Рено». «Вот дурак, -  заметил Андрей, - даже на сигналку не поставил». Через минуту появился хозяин машины, матеря коммунальщиков и мэра иже с ними. Но делал он это как-то лениво. Когда водитель эвакуатора спрятал шуршащую купюру в карман и уехал, Андрей доел чебурек и закурил. Ветер, гладящий с утра глянец журналов, и то и дело порывающийся их почитать, стих. Город постепенно сковывала жара, настоящая летняя жара, хотя до лета, собственно, оставалось три недели. Прохожие расстегивали верхние пуговицы, некоторые отходили от его лотка обмахиваясь свежее купленными газетами. У тротуара притормозил черный «Аутландер», оттуда выскочил весь сияющий мажор, пренебрежительно оглядывая прохожих, томящихся от жары. Купил четыре пухлых глянцевых журнала, и назад – в искусственную прохладу салона.
Ближе к обеду появлялся Аркадий, мужчина среднего возраста, и среднего отношения к власти. В смысле, что он никогда не упускал повода показать ей средний палец. Этот останавливался надолго, пробегал глазами по заголовкам, не спеша что-то покупать, и начинал свою обычную тираду. Когда он пришел впервые, Андрей из вежливости сделал вид, что внимательно слушает, и это была большая ошибка. Когда ребенок видит, что на его крик прибегают родители, он начинает кричать гораздо чаще. На следующий день продавцу стало казаться, что он слышит повтор вчерашнего монолога, в котором лишь слегка переставили слова. На четвертый раз Андрей перестал изображать внимание, но Аркашка, как ласково называла его тетка, торгующая чебуреками, не отстал. На восьмой – начинал нервничать, заметив его в толпе. На шестнадцатый – перестал нервничать и воспринимал его гневные тирады, как жужжание осы, кружащейся у воротника тенниски. На тридцать второй – начал подшучивать над Аркашкой, вставляя в его многословное объяснение причин несостоятельности оппозиции в стране такие ремарки, что в ближайшем одежном ряду умирали со смеху. Но уличного трибуна смех не смущал, он так же упрямо приходил на это место, чтобы снова и снова высказать все свои претензии всем, кто мог их слышать. Кстати, газеты в конце монолога он все же покупал.
Андрей смотрел на толпы, снующие мимо, и вспоминал Кэрролла – «В этом городе надо бежать очень быстро, чтобы оставаться на месте, и еще быстрее – чтобы куда-то попасть». Он всегда любил людей, любящих жизнь – вот юная нимфа под палящим полдневным солнцем есть мороженное, улыбаясь сама себе, вот бабушка остановилась, купила булочку и принялась кормить голубей, вот парнишка с гитарой, любовно уложенной в футляр, остановился у входа метро, спел «Сказочную тайгу» и «На войне», потом спрятал свой инструмент и неспешно спустился вниз. Андрей и работу свою любил за возможность постоять, покурить, за чашечкой кофе поразмыслить о самых разных вещах. Скоро ли наступит конец света (на глаза попалась передовица об очередном землетрясении в Италии), является ли пьянство и дебош органическими чертами славянского менталитета в глазах электората, и насколько эти черты влияют на рейтинг политика (газеты который день обсуждали франкфуртский вояж Луценка), удастся ли Украине провести футбольный Чемпионат Европы, если деньги на него разворовываются быстрее, чем выделяются из бюджета. В общем, обдумывание глобальных проблем, долетевших на сероватых страницах свежих газет. Мир постепенно сужался. Еще недавно, размышлял он, он был огромен, но вначале пароход завернул один из его краев, потом за другой зацепился своим винтом самолет. Потом – телевидение. Стало возможно на облезлом диване прокатится по Амазонке и выпить рюмку-другую, чокаясь с любимым актером. Потом пришел интернет, и это был последний удар по старому мифу, что наш мир огромен, и что писем можно ждать неделями, сгорая от нетерпения, и молясь на почтальона, как на старозаветного голубя, несущего оливковую ветвь.

3. Золотые пески «Авалона».
После работы Андрей заскочил в магазин, купил на ужин три сосиски, упаковку кетчупа и пачку спичек (надоело играться возле газовой плиты зажигалкой), потом - домой, в тесную комнатушку на Отрадном, в которой помещалась кровать, стол и одежный шкаф. В дверях он столкнулся с хозяйкой, Мариной Ивановной, женщиной в возрасте, живо интересующейся молодежной музыкой и современной живописью. Обычно Андрей сталкивался с ней дважды в месяц – в первых числах, когда приходил срок платить за квартиру и где-то около двадцатого числа, когда она заходила на чай (Андрей и его сосед, Сергей, работающий в одном из «Call – центре», пили кофе, но специально для хозяйки заваривали душистый «Липтон» в маленьком чайничке с васильками на боках), проверяла, не развели ли парни беспорядок, беседовала с ними минут пятнадцать о молодежном кино или о их предпочтениях в составе «Виагры».
- Здравствуй, Андрюша, как твои дела?
- Спасибо, Марина Ивановна, и вам того же желаю…
- Чего желаешь? – Она на секунду пришла в замешательство.
Вот блин, иногда что-то скажешь, и сам потом не поймешь. Нельзя мерить людей по себе.
- Здоровья и финансового благополучия.
- Ну, спасибо. А я вот зашла забрать журнал с фотографиями. Решила с соседкой посмотреть на досуге.
Поужинав (соседа еще не было, он появлялся после семи, так что Андрей оставил ему на плите макароны), он вышел на балкон перекурить. Затянулся, набрал на своем «Ерикссоне» старого друга, Сашку.
- Привет, как ваше ничего.
- Угу.
- Работа кипит?
Сашка работал в огромном развлекательном центре «Авалон» в самом сердце столицы. Когда-то они учились в одной школе, вместе тайком курили и получали по ушам от физрука, который не знать с какой стати завернул за угол. Потом Андрей стал увлекаться литературой и пивом, причем, вторым – чаще, Сашка – спортом, и их дорожки разошлись. В институт Александра взяли как спортсмена, на третьем курсе получил первый разряд по боксу, ему пророчили большое будущее, если отдаст спорту себя до остатка. Но он решил, что это – слишком, завязал с боксом, начал курить. После института пришел в казино. «Хочу работать у вас охранником». Начальник службы безопасности, серьезный бритоголовый мужчина с толстой золотой цепочкой, с интересом отнесся к этому заявлению: «Завтра придешь в спортивном, станешь в спарринг с одним из моих ребят». Пять минут покружили по рингу, обменялись плотными, но аккуратными ударами. Так он получил работу.
Андрей захватил с собой черный пакет, бросал в него толстую тетрадку, ручку, калькулятор, и выходил на улицу. Жара не спадала. Короткий перекур у остановки трамвая, что уже подбегал с радующим ухо звоном . В трамвае он вставил в уши черные кружки наушников, врубил на мобилке «Расмус» погромче, и отвернулся к окну. Пассажиров было меньше половины салона, открытые окна не спасали, гоняли горячий воздух.
Вот и казино, красивое трехэтажное здание. Маякнул Сашке. Тот вышел, закурил, пожал руку. Рука у него большая, крепкая.
- Ну как там у вас?
Сашка едва заметно улыбается.
- Сегодня спокойно. Почти никого нет.
В четверг, да еще в послеобеденную пору – конечно, почти никого. Это завтра здесь будет не протолкнутся, шикарные «Лексусы» выстроятся в ряд, блистая черными боками, словно гордые киты. Они будут курить, но отнюдь не «Честер» («Откуда во мне эти проблески  снобизма, - содрогнулся Андрей, - ведь и сам каких-нибудь два года назад курил дешевый «Президент» за гривну сорок, и с легкой завистью смотрел на сокурсников, что могли себе позволить элитный «Честер» за два семьдесят), пить дорогой коньяк, пахнуть элитными духами и швырять на игровой стол сотенные купюры.
Андрей относился к категории, которые крупье между собой называли «Вычислителями». Таких очень не любили в казино, и по возможности выводили под белы рученьки подышать свежим воздухом. Они приходили с карманным компьютером или тетрадями, записывали комбинации, выпадающие на автомате, и потом пытались найти «золотой алгоритм». Первый раз Андрей услышал этот термин два месяца назад, когда забрел к Сашке попить кофе, и стоя с сигаретой у рулетки, задумался о судьбе коал в южном Китае. Вдруг за спиной раздался негромкий шуршащий голос: «Ну как, получается просчитать «золотой алгоритм?». Он удивленно бросил: «А что это такое?». И тогда, выйдя на улицу, он услышал историю об игроке из Вегаса, который серьезно увлекаясь математическим анализом три года провел в казино, и в итоге вывел формулу, по которой можно было сорвать «Джек-пот». По версии рассказчика, этот игрок трижды выходил из казино (из разных!) с полными карманами денег, после чего хозяева увеселительных заведений сбросились на киллера, и живо расправились с удачливым математиком. «Это же тридцатые, смутное время бутлегеров и мафиози» - затянулся господин Вычислитель. «Да уж, и на наше время киллеров хватит. Были бы такие гении» - подумал Андрей.
Через неделю он узнал о «точке слома». Если вычислить «золотой алгоритм», и постепенно вытягивать из цепких лап (а сколько лап у однорукого бандита, хм…) автомата денежку, наступит момент, когда он перестанет давать выигрыш, и сколько после того его не дергай – не поможет. Постепенно Андрей загорелся этой идеей. Он никогда не был азартен, и в «Авалоне» во время своих походов к Сашке (целью этих походов было единственно скоротать время: свое – досуга, и товарища - работы) отдал автомату «десятку». Это была пыль по сравнению с тем, на какие деньги там шла игра. Но при полном отсутствии азарта, услышав о таинственном и волшебном алгоритме, Андрей вдруг с головой бросился в темный омут. Он купил на соседней раскладке большую тетрадь и принялся за дело. Два-три раза в неделю (когда была Сашкина смена) он приходил в казино и часами записывал выпавшие номера, делая это совершенно между делом, обговаривая с другом новый клип, или потягивая очередную сигарету. Он знал, что много курит, и давно собирался бросить, даже прочел до половины Карра, которым увлекались тогда все вокруг, так что его книга, принесенная с книжного рынка, ходила по одежным рядам, как некий артефакт, и когда Андрей видел ее, проходя по рядам у совершенно не знакомого человека, испытывал странное, но приятное поглаживание в районе солнечного сплетения – как же, она все еще продолжает свой путь; он даже бросил, но, увы – не курить, а читать подобные нравоучения.
Он заказал себе легкий коктейль, и принялся за дело – поставил дату, слева – нумерацию. За столиком сидели Сашка и молоденькая девушка-крупье, Оля. У нее был бархатный голос, и Андрей особенно любил, когда именно она ставала за рулетку, и называть выпавшие номера. Из ее уст это звучало, как музыка. По телеку «Би-2» искали свою Варвару.
- Как можно слушать такую музыку? – вздохнула белокурая Ольга. Она была типичным ребенком девяностых, вскормленной на песнях «Ручек» и «Иванушек», тогда как оба друга были давними почитателями рока.
- Ее нельзя слушать, ней нужно дышать, - заметил Александр.
- Ага, да не убей в себе Сида, - саркастически добавил Андрей.
- А кто такой Сид? – взмах длинных ресниц и чуть приподнятый подбородок, ожидающий ответа.
- Сид – это рок.
-Ага, - подхватил Сашка, - а тишина – это смерть.
Они иногда любили поиграть в логическую перестрелку, как мысленно называл это занятие Андрей. Когда он на несколько секунд остановил взгляд на мальчишке с крашенной челкой, который бурно реагировал на выигрыш на «вишенках» (за последние месяцы Сашка рассказал ему «погремухи» всех автоматов, и иногда слушая эти рассказы, Андрей подозревал в нем скрытого авто-фетишиста), как друг тихонько начинал напевать: «Младший брат любовью чистой…», на что следовало оправдывающееся: «Как будто горькое вино…», и на следующий выпад: «Как хорошо без женщин и без фраз…» парировал: «Иду по улице с довольной рожей…». Потом Андрей объяснял улыбающемуся ангелу напротив, что на ее языке это должно звучать, как: - Что, гомосексуальное влечение? – Нет, я же гетеросексуалист. – Как, без женщин?! – У меня есть всё, и даже они. Иногда один из них заворачивал такое, что другой выпадал в ступор, пытаясь разгадать смысл последнего «выстрела», и именно в таких моментах была вся соль, особенно если другой уходил в сторону, под воздействием ложного эха, и в ответ сам создавал ложное это, запутывая собеседника.
- Андрей, а и вправду, почему у тебя нет девушки. Может, ты действительно… - она сделала большие выразительные глаза.
- Любить – значит, брать на себя слишком большие обязанности. А я к этому не готов. Чем ближе ты становишься человеку, тем больнее ты можешь его ранить – ну, типа, как секс у ежиков.
Сашка рядом только присвистнул:
- Ты его еще послушай, романтика хренового. Есть у него девушка, есть. Проблема только в том, что эта девушка каждую неделю новая.
- Да ладно тебе. – Андрей призадумался, глядя, как крупье бросает шарик. – Этот пацан мне кого-то сильно напоминает, я это заметил уже давно, но только что понял кого. Он же вылитый Кевин Дэвис.
- Ну ты в своем стиле, - Сашка развел руками, - ты же знаешь, что мы не только не видели этого Дэвиса, но и вряд ли о нем слышали. Он хоть кто?
- Да был такой классный футболист в девяностых. За «Сотон» бегал.
- А-а, понятно. Извечная любовь к английскому футболу! Сколько их таких бегало…
- Ну да. Ведь «святых» на Руси только, знай, выноси.

4.Жар.
«Жар по телу ходит, хороводы водит». Андрей открыл глаза, потянулся за телефоном. По старой привычке он менял сигнал будильника каждую неделю, иначе появлялся риск возненавидеть исполнителя. 7.00. Сто-оп! Сегодня же суббота, выходной. Совсем забыл. Согласно договоренности, выходные у него выпадали по принципу: два дня через семь. А все же это в первый раз его выходные совпали с общенародными. А сна ни в одном глазу. Не фиг было вчера засыпать в полдесятого. Что же делать? Сосед мирно посапывал, наполняя комнату прекраснейшим перегаром. Он вчера неплохо погулял. Андрей же две недели не поддавался на чарующее обаяние пятницы, так как перед тем набрался так, что даже автопилот начал сбиваться, дважды доставляя его в чужой подъезд, прежде чем взять нужный курс. На следующее утро Серёжка осуждающе начал рассказывать, что Андрей уснул под дверью, проснувшись, начал поносить градостроителей за однотипность планировки домов (понятно, что форма, в которой он это излагал, была гораздо грубее), отказался идти к кровати, отказался от помощи, и, пораскинув остатками того, что утром было мозгами, решил добираться до кровати на четвереньках. С тех пор он решил, что три коктейля – допустимый максимум, и дальше этого буйка не заплывал.
Но чем же себя занять? Уснуть уже не удастся, Андрей прекрасно это осознавал. Включил компьютер, запустил «Симс». Поставил чайник. Вышел на балкон закурить. Дворник в ярко-оранжевой униформе подметал тротуар, лениво перемещая метлу. Пока докурил, закипел чайник. Потягивая горячий кофе без сахара, принялся за игрушку. Так убил минут сорок. Надоело. Взгляд упал на толстую темно-зеленую тетрадку на столе. Заняться наукой, что ли. Он давно собирался набрать литературы, чтобы вплотную поработать над проблемой «золотого алгоритма».
Достать нужный теоретический материал не было проблемным. Приехал к политеху, вызвонил знакомую (однажды в марте зашли с Сашкой на пиво в какой-то дешевенький бар, познакомились с девчонками-студентками), на ее студенческий билет набрал десяток книг: так, что здесь у нас – три по «вышке», две – по матанализу, еще одна – по эконометрии (что-то смутно-интригующее всплыло в памяти - что из себя представляет этот предмет, он представлял очень туманно, но книгу заказал – авось, пригодится), толстый томик по теории вероятности, и чуть тоньше – по теории игр. Что здесь? Так, Монгенштерн, Шеллинг, Оуэн. В общем никого знакомого. Зато люди авторитетные, если верить старику Нобелю.
Возвратившись домой, Андрей принялся за работу. Разложил книги по столе. Пробежался бегло по содержанию. Ага, типа, то, что нужно. Подхватил со стола остро отточенный карандаш, сочного желтого цвета. Пальцы заработали с необычайной скоростью. Мозг, который в трамвае проявлял легкое своеволие, указывая на раннее время подъема, включился, и начал набирать обороты, как дьявольский маховик. Серёга проснулся, выпил кофе, и теперь ходил по квартире, почесывая затылок и изнемогая от жары, медленно вползающей через открытые настежь балконные двери, и похмелья, что сверлило мозг хуже соседа сверху, который на прошлой неделе начал ремонт в твердой уверенности, что сверлильные работы оптимально проводить в утренний час. Через каждые полчаса – перекур, коротенькая передышка, чтобы с новыми силами наброситься на бесконечные ряды цифр, интегралов, выборок, объяснений, которые на первый взгляд казались тарабарской грамотой, но понемногу отдавали свои секреты, открываясь, как ракушка, скрывающая жемчужину.
Когда солнце взошло в зенит, Сергей заглянул с ножом в руках, позвал помочь готовить обед. В ускоренном темпе почистил десяток больших картофелин, быстро всунул ноги в кроссовки, и побежал в магазин. Пачку масла, перец, пачку «Честера». Спасибо. В ускоренном темпе – обратно, закуривая на бегу.
Так прошло два дня. В тетради уже двенадцать страниц заполнились торопящимся, неаккуратным почерком с массой зачеркиваний и ремарок на полях, пепельница на балконе напоминала инопланетного ежика. От цифр рябило в глазах, выборка, как некормленый младенец, упорно требовала нового материала. Когда он в пятый раз открыл старый, пахнущий временем или же просто плесенью, том по математическому анализу, оттуда выпал сложенный вдвое лист из тетради в клеточку, списанный девичьим (или мальчишеским, смахивающим на девичий) почерком. Андрей принялся читать, и за несколько минут вспомнил, что эти строки единожды уже попадали ему на глаза – это был стих Брюсова:
Своей улыбкой, странно-длительной,
Глубокой тенью черных глаз
Он часто, юноша пленительный,
Обворожает, скорбных, нас.
В ночном кафе, где электрический
Свет обличает и томит
Он речью, дьявольски-логической,
Вскрывает в жизни нашей стыд.
Он в вечер одинокий - вспомните,-
Когда глухие сны томят,
Как врач искусный в нашей комнате,
Нам подает в стакане яд.

Ох уж, эти любительницы поэзии! Андрей попытался представить, как выглядела девушка, переписывающая этот стих. Ночь, тишина, сверчки, что сходят с ума под окном, чашечка кофе на столе, непокорный каштановый локон, который то и дело приходится поправлять, открытая на середине книга стихов. А если… Он еще раз прочел стих, и мгновенно перед глазами пробежала другая картина. Та же ночь, но у девушки на глазах слезы, в руке – тонкое лезвие, сердце стучит отбойным молотком, страх сковывает движения, но уже просыпается безумная, горячая решимость. Уф, и придумается же такое на ночь глядя.

И полетели дни, «как стаи упреков». Работа проходила, как бы стороной, сероватым туманом по реке, что растает с первыми лучами. За неделя формула, что выглядела, как фантасмагорическая корова, обросшая хвостами в виде интегралов и рожками в виде степеней, стала открывать глаза, приобретая осмысленные окончательные очертания. Но в то же время у Андрея глаза начинали закрываться. Бессонные ночи выстраивались в бесконечные шеренги, и дни теряли счет, теряли цвет, и выливались в однообразную белую полосу. «Но мне нравится жить посередине дороги, сидя на белой полосе». Не раз случалось, что лишь рассвет, заглянувший в окно, заставлял его вспомнить о сне. Кофе и сигареты позволяли продержаться под палящим полдневным солнцем, а потом… Потом сон отступал и приходил азарт. «Та суббота была его страстной  субботой  и завершилась  лихорадкой с жаром… Кто-то заметил, что его  бьет озноб,  и  сообщил  капитану…» - Дедушка Габриель, знал ли ты, что где-то между любовью и чумой притаился жар настоящего игрока. Когда нетерпение заставляет снова и снова тянутся за сигаретой, когда жест крупье, бросающего шарик, выглядит, как движение иллюзиониста, вытаскивающем из цилиндра снежно-белого кролика, когда время, нарушая законы физики, начинает двигаться пульсирующими, неравномерными толчками.
Однажды, когда Андрей поздно вечером возвращался из супермаркета, внимание его привлек шум на другой стороне дороги. Там три широких тени что-то активно втолковывали четвертой, чуть поменьше. В темноте не было видно лиц, так как диалог происходил точно посредине расстояния, разделяющее фонари. Это был явный «гоп-стоп». Когда Андрей поравнялся с ними, почувствовал на себе колючие взгляды. Эта колючесть была почти физическая. Он ступил еще два шага, стараясь не менять темп хода, чтобы не привлекать внимания. Блин, жалко пацана, он-то попал. Вернуться бы. Вон напротив идет еще один полночный прохожий, может три на три и справились бы. Если окликнет – вернусь. Андрей бросил взгляд на встречного. Тот с опаской осматривал на компанию и на него, немного ускоряясь. Не остановится, это уж точно. Ну ладно…
Уже не балконе, смачно затянувшись, Андрей задумался о происшедшем. Стоило вернутся или нет? В лучшем случае, подтянулись бы еще прохожие, и проучили гопников. Но на это надежды немного, все же вечер темный, да и прохожих немного. С большей вероятностей можно было предположить, что получил бы по лицу, и назавтра вышел на работу в совершенно непредставительном виде. Но почему же тоненькая змейка все поворачивается где-то в груди, не уймется, и нашептывает, что совершил неправильно, подло, допустил, чтобы хорошему человеку сделали плохо. Хотя и не факт, что хорошему – отзывается чертик на плече. Когда Андрей на следующий день рассказал о случившемся Сашке, тот хмыкнул: «Ничего странного. В психологии это называется «эффектом свидетеля», и ты далеко не первый, ступивший на этот лед. Так что сильно не парься по этому поводу».

5. Плюс 28.
На улице стояла все та же жара. Даже ночь не приносила облегчения, в открытые окна врывался шум большого холода и потное, вязкое тепло ночного тепла. Метро спасало, метро манило к себе, и выход из него казался экзекуцией.
Докурив, Андрей вошел в казино. Кондиционеры работали, не покладая лопастей. На столе, за которым Санёк что-то тихо рассказывал Оле, лукаво водя пальцами по края стакана с соком, лежала пухлая тетрадка (и когда же он успел списать ее наполовину) и ноутбук. Аренда этого ноутбука на вечер стоила Андрею сорок минут уговоров, две ром-колы, и обещания сводить владелицу в кафешку на кофе с бисквитом. Вечер выдался необычайно подходящим для задуманного. Начальник службы безопасности «Авалона» на пару-тройку дней умчал на море, и Сашка остался за старшего. Он не без сомнений согласился стать соучастником. Оставалось дождаться момента, когда «Дэвис» уйдет домой, сдав пост за рулеткой Оленьке. Андрей нетерпеливо крутил в руках зажигалку. Старая привычка. Из телевизора доносился сладкий голос Лагутенко «И этот город останется так же загадочно любим». В зале было пусто, только за «Пиратским островом» стоял мужик в светло-голубой джинсовой тенниске, уже полчаса безрезультатно вбрасывающий монеты в железную глотку безучастного грабителя.
Ну вот, наконец-то пришло время смены. Оля приподнялась, пригладила черную блестящую юбку, отлично подчеркивающую прелести ее фигуры, и подошла к коллеге. Перебросились парой слов, и тот, закрыв карманный вариант «Турецкого гамбита», и бросив сухое «Пока», вышел.
Время пришло. Вот оно, горячее, сносящее все на своем пути, цунами. Руки на некоторое время сковываются, не в силах дотянутся до коктейля. Пауза длится несколько мгновений, или минут – время более не воспринимается, снова скручивается в огромную спираль, готовую выстрелить при малейшем дуновении ветерка.
Первый шар. Семнадцать. Так, вносим. Он быстро щелкнул по клавиатуре. Трижды. Незаметно для себя, Андрей начал барабанить по краю игрового стола пальцами, мысленно подгоняя рулетку, которая, кажется, кружилась минут пять, не в силах остановится. Второй пошел. Единичка. Так-с, вносим в базу. Формула была рассчитана на вычисление шестого или седьмого шара, и с каждым последующим волнение Андрея все нарастало, обострялось. Когда выпал пятый шар, девятнадцать, у него на лбу выступили мелкие капельки пота. Кондиционеры более не спасали, жар, исходящий изнутри, был неодолим, казалось, еще секунда и тонкая футболка вспыхнет. Сашка стоял за плечом, он только сейчас его заметил. Успокоиться. Дышать ровно. Андрей достал сигарету, подкуривая, заметил, как сильно дрожат пальцы. Шестой шар. Тридцать четыре. Пора ставить. Он нажал «Enter», и ноутбук выдал диапазон ожидаемого результата: 34-36. Интересно, 34 только что выпадало. Он поднял глаза, встретил пытливый взгляд Оли. Вспомнил вчерашний разговор с ней: «Скажи, а ты можешь выбирать сектор, куда ляжет шарик?» - «Нет, - с наигранным сожалением произнесла она, - для этого нужны годы опыта, и немного таланта, я же – новичок». Ну и ладно, это только на руку, если она не врет.
Он втоптал окурок в пепельницу с такой силой, будто именно его ненавидел с младенческого возраста. Бросил по три недорогих фишки на три предсказанных числа. Рулетка раскрутилась, Ольга бросила шарик, и в то мгновение Андрею показалось, что она сделала это неловко, коряво, совсем не так, как это надлежало сделать. Шарик бежал по желобу целую вечность, казалось, он не замедляется, а наоборот, набирает всё большую и большую скорость, чтобы через минуту перескочить через борт и со скоростью пули улететь к стене. Андрей смахнул пот. Рулетка замедлилась, изменив частоту своего голоса. Он заметил выпавшее число очень рано, на грани человеческих возможностей. Он поймал этот момент очень четко, с четкостью фотоаппарата. Санёк еще смотрел, затаив дыхание, на вращающийся диск, Оля еще стояла, прикусывая нижнюю губу. Тридцать пять. Сашка похлопал его по плечу. «Отлично, я почти поверил в твой «золотой алгоритм»! Еще бы. Он же работает.
На следующий заход программа выдала результат 21-23. Андрей сбегал к бару, купил себе бокал обжигающе холодного пива, разделил все фишки (а их было на четыреста гривен – двести своих и двести выигранных) на три числа. Из телевизора раздавалось «Crazy» «Aerosmith»’ов. Напряжение держалось на стабильно высоком уровне, как управляемая ядерная реакция. 21. Андрей подскочил и вскрикнул, потом бросился обнимать Сашку, целовать ошеломленную Олю. Теперь перед ним лежала соблазнительная стопка фишек на четыре восемьсот. Сашка задумчиво посмотрел на камеру слежения, прикидывая, как не спалиться. «Ну еще раз – и хватит, не зарывайся, Андрюха». Так, что у нас по программе? 1-3. Он расставил фишки по полям. Раскрутка. Щелчок. Шарик стремительно летит по кругу. 4. совсем рядом, но все же мимо. Сердце, как эквилибрист, застыло на тонком канате, и рвануло вниз, в черную бездонную пропасть. «Саня, еще раз, самый последний». Сашка махнул рукой, не без сомнений соглашаясь. А, может, не стоит? Может, это и есть та самая «точка слома», может, пора уходить? Но упрямый чертик на плече все прыгал, неугомонный, подбивая продолжить игру. Ну что же, теперь поступим иначе. Программа выдала результат 34-36. Андрей достал из кармана деньги на квартиру. Полторы тысячи. Дрожащими руками взял фишки, расставил их по полях с 31 по 36. Встал, так как усидеть а месте более не мог. Выбросил окурок, который был скурен почти до фильтра. Захотелось попрыгать на месте. Удержался. «У меня в груди звенит – С4». Звук разгоняющейся рулетки звучал набатом. Он на несколько секунд закрыл глаза, стараясь умерить бешенную скачку сердца, бьющего в виски. Когда шарик лег в ячейку, перед его глазами поплыл серый туман, или это не туман, а миллионы мелких черных насекомых? Оля даже не назвала выпавшее число. Они молча смотрели на рулетку, все трое, и сколько времени продолжалась эта молчанка, Андрей определить не мог. Вечность. Целую вечность кружилась эта черная мелкая мошкара между глазами.
- Андрей, у тебя деньги остались, или одолжить? – голос Александра звучал откуда-то издалека.
- Нет, спасибо. Это были мои отложенные. – Он с трудом подавил комок в горле. – Всё в порядке.
На ватных ногах он вышел из казино, дошел до бульвара Шевченка. Достал мобилку, чтобы посмотреть время. Полдвенадцатого. До «Университетской» - рукой подать. Пора домой. Но эта мошкара перед глазами…
Будто в чумном бреду он ступил на проезжую часть. Со стороны «Университетской» несся огромный черный «Бимер». Живут же люди. Андрей ступил еще один шаг, а потом – рывок, стремительный, будто в детстве к футбольным воротам. Удар. Он еще успел услышать звук экстренного торможение, стук упавшего ноутбука, крик откуда-то со стороны, увидел расширенные глаза водителя сквозь слегка тонированное лобовое стекло. Полет над машиной. И все. Тишина. Тьма.

6. Лепрекон.
Из тьмы внезапно стали пробиваться звуки. Кто-то рядом оживленно оправдывался. О чем – Андрей не слышал. Мчали машины, ревя моторами.
- Ну, хватить отлеживаться. Вставай. – услышал совсем рядом. Открыл глаза. Рядом, присев на корточках, улыбался рыжий молодой человек с чуть оттопыренными ушами и трехдневной светлой щетиной. На нем – темная футболка с надписью «Всегда есть вторая попытка». Андрей повернул голову. Все тот же бульвар. Как странно, боли не было совсем. Осмотрел себя. Ни капли крови, руки-ноги целы, даже грязных пятен на одежде не было. Вот же лузер, даже умереть по-человечески не может.
- Хватит осматриваться, вставай, говорю тебе.
«Ад или рай? – промелькнуло в голове Андрея, - странно, если центр Киева и сопоставим с преисподней, то не может же это быть настолько буквальной аналогией».
- Я в аду?
- Не тешь себя надежами. – злорадно произнес рыжик. – Пока еще рано.
Андрей поднялся, машинально отряхиваясь.
- Пошли со мной, - махнул рукой его новый знакомый.
- Чего еще…
- Ну, как хочешь. В принципе, я не обязан присматривать за тобой. Иди своей дорогой. Но самому разобраться будет потруднее.
- Разобраться в чем? – удивился Андрей.
- Ты не находишь в случившемся ничего странного? – он указал рукой в сторону дороги.
У Андрея мороз побежал по коже, а во рту появился неприятный металлический привкус. В каких-нибудь тридцати метрах стоял все тот же черный «Бимер», его капот был изрядно примят, а впереди лежало безжизненное тело, вне всяких сомнений, его тело.
- Это ж как… - Он попытался собраться с мыслями. - Что, я теперь – призрак?
- А ты как считаешь? После такого удара не выживают.
- Куда мы идем? – Рыжий круто повернул и пошел через дорогу, не обращая ни малейшего внимания на машины, что мчались мимо. Андрей старался не отставать от него, передвигаясь короткими перебежками.
- Искать тебе оружие.
- Зачем? – Андрей на миг засомневался – а чего-то он идет за незнакомым человеком, вернее, призраком. Но в данной ситуации остаться одному ему хотелось менее всего.
- Я всё расскажу, вот только переберемся на улицу потише. Не люблю перекрикивать городской шум. – Он недовольно покосился на иномарку, из которой, во всю мощь огромных колонок, разлетались звуки и стуки танцевальной музыки, если только монотонные глухие удары можно назвать музыкой.
- Первым делом тебе надо выбрать имя. Не знаю почему, но так заведено, что переходя к нам, надлежит забыть о прошлой жизни и отречься от имени. Выбирай любую кличку.
- Чудно, совсем по Кинчеву – время менять имена. А тебя как зовут? – Они шагали рядом по тихому двору. Возле подъезда целовалась парочка, возле следующего – горел огонёк сигареты.
- Курить хочется? – спросил рыжий.
- Еще бы… Может, стрельнуть?
- Во дурак. Он же тебя не видит. Смотри.
Рыжий подошел к курившему и с размаха залепил пощечину. Андрей был настолько готов услышать звук удара, что почти услышал его. Но рука прошла сквозь щеку. Выглядело это довольно жутко.
- А насчет курения – потерпи. Три-четыре дня, и зависимость пройдет. Если будет совсем плохо – просто постой возле курильщика, немного полегчает.
- Я понял. Так как твое имя?
- Лепрекон.
- Почему? – Повернулся к нему Андрей.
- Сейчас не обо мне разговор. Как тебя-то звать?
Андрей хотел назвать свое имя, то, что было его при жизни, но вдруг осознал, что забыл его. Напрочь. Оно как бы и крутилось в голове, но смешалось с другими именами, стало таким же, как все. Словно маленький зеленый листик в огромной кроне старого дуба.
- Пусть будет Акриус.
- А почему Акриус? – в его глазах появился интерес.
- Ну, по латыни это означает «особенный».
Рыжий остановился и стал хохотать в полный голос. Смеялся он долго, временами хватаясь за живот и вытирая слезы.
- Говоришь, «особенный»?
- Не вижу ничего смешного, – нахмурился Акриус (отныне, коль уж он и сам забыл свое прежнее имя, то и я стану называть его по-новому) – по-моему, Лепрекон звучит не лучше.
- Да перестань. Я не с имени смеюсь. Оно нормальное. Просто эта твоя латынь… «Acrius» - значит «острее». Ты же, наверняка, выдернул это слово из «Quod not licet, acrius urit». Типичная ошибка – пытаться переводить латинские поговорки дословно. Ну да ладно, Акриус, пошли теперь искать тебе оружие.
- Это еще зачем?
- Ну да, – на секунду Лепрекон остановился, будто собираясь с мыслями. -  наверное, с этого и стоило начать. И он начал рассказ, неспешно шагая между высоких тополей.
- В мифологии почти всех народов, населяющих этот мир, существует ангел смерти. У некоторых – ангел суицида. Я слышал о таком в китайской и хакасской мифологии, хотя, при желании, можно было бы найти еще несколько вариаций на эту тему. Так вот, ангел суицида действительно существует. Или демон. Да-да, - Лепрекон перешел с разговора на бормотание, так что Акриус с трудом улавливал его слова, – хотя, в чем-то разница, темный ангел, светлый демон, выдумают себе разные названия, будто одного мало. Так вот, - он поднял глаза и снова перешел на нормальный разговор. – расскажу я тебе одну легенду. Ты ее выслушай, а уж потом сам решай, как поступать. Как известно, на седьмой день Бог создал первых людей – Адам был создан из праха земного, а Лилит – из лунного света. Посмотрел Бог на творение свое, и понял, что настолько прекрасной вышла у него Лилит, что красотой своей затмевает ангелов небесных. Задумался Бог, ведь не надлежало роду людскому встать вровень с воинством божьим. И тогда он усыпил Адама, и из ребра его сделал Еву, куда же пропала Лилит, никто и никогда не узнал. Да только горько зарыдал первый мужчина, когда увидел замену. День и ночь он ходил и искал свою возлюбленную, не обращая на Еву никакого внимания. Когда же понял, что ее не найти, разогнался и прыгнул в реку, что текла в райском саду. Разгневался Бог, поскольку считал Человека своей игрушкой, которой не дано определять срок собственной жизни. Но вступился за Адама сильнейший из ангелов, прозванный Сатаной, и произнес: «Разве не создал ты человека по образу и подобию своему? Так дай ему самому вершить свою судьбу». Говорят, с тех пор между Богом и Сатаной и пошла вечная распря. С тех пор, когда кто-то замышляет самоубийство, Антихрист присылает к нему своих демонов, которые, кружа вокруг, подвигают совершить непоправимое. Но на противовес им есть армия стражей, или Воинов света, как говаривал Коэльо. Называй как хочешь, единого обозначения для этого воинства не существует. Все мы прошли через суицид, и теперь призваны защитить тех, кто только собирается что-то предпринять. У каждого из нас свое оружие, которое тебе еще предстоит обрести. У каждого из нас свой строк пребывания в этом положении, и никто не знает, когда он закончится.
- А если я не захочу бороться с демонами? – Акриус первый раз попытался вставить вопрос в монолог Лепрекона. Они все еще пробирались старыми киевскими дворами, и чем дальше, тем меньше новоиспеченный призрак понимал, где находится.
- Есть кое-что, что я не смогу объяснить. Одна из таких штук – зов. Когда где-то рядом - хотя, бывало, что рядом для меня составляло шестьдесят километров – возникает вероятность суицида, кто-то из нас, но только один, слышит зов. Я бы назвал это «голосом сердца» или «внутренним голосом», но все это не совсем подходит. Самое точное сравнение, которое я могу найти – феромоны. Тебя очень сильно влечет в определенном направлении, настолько сильно, что голова кружится, что волоски на руках встают дыбом, но почему влечет, ты сказать не можешь. Бороться с этим влечением – все равно, что наркоману бороться с ломкой. До первого раза это выглядит довольно странным, но потом – ты поймешь, о чем я.
- Стой. Мы, кажется, пришли. – Акриус сам удивился, как крепка была в нем уверенность, что цель близка, если он даже не знал в чем цель.
- Отлично, а то я думал, что придется всю ночь блуждать по городу.
Акриус присел и принялся рыть землю. Теплый грунт поддавался на удивление легко. Зачем он это делает, он вряд ли смог бы ответить. «Но если мне не задали вопрос, то откуда я знаю ответ» - вспомнил он цитату из «Воздуха». Лепрекон стоял рядом, в лунном свете его лицо казалось высеченным из камня лицом палача. Еще одна деталь усиливала это сходство. Когда роющийся призрак заметил эту деталь, он вздрогнул, и еле удержался, чтобы не вскрикнуть. Хотя, чего уж там, все равно этот вскрик услышал бы только один человек – вот он, стоит над головой, а в руке его (именно это напугало Акриуса, который продолжал рыть, разбрасывая вокруг горсти земли) короткий меч, поблескивающий волшебным серебристым светом. Вначале показалось, что это все луна, зависшая над городом, но потом Акриус понял, что это свечение – результат чего-то еще, потому что как не ярко было небесное светило, но таких отблесков создать не могло. Он даже вспомнил название такого меча – он видел его в книге по средневековой истории – «анелас». Как странно, он прекрасно помнил, как выглядел этот меч в книге, помнил, как выглядела книга, но совершенно не мог вспомнить, как эта книга к нему попала. Вообще, его память в эту ночь повела себя, как ветер в пустыне, что поднимая тучи песка, заносит следы, но открывает старые развалины. Он забыл собственное имя, но помнил весь прошедший путь (хотя в прошлой жизни запоминать дорогу по незнакомым улицам было для него большой проблемой), и мог бы вернуться, казалось, с закрытыми глазами.
Прошло минут двадцать прежде, чем он нашел то, что искал. Пальцы его коснулись чего-то твердого, и он невольно улыбнулся. Достал, вытер тонкое лезвие. Это была катана. Он повертел ее в руке, и увидел что она постепенно впитывает в себя то же сияние, что струилось от анеласа Лепрекона. Поднявшись на ноги, он обратился к своему неожиданному попутчику.
- Это несомненно оно, мое оружие. Вот ведь, - хмыкнул он, - никогда не думал, что призраки могут рыть ямы.
- Это не совсем так. Она существует лишь в нашем мире, или, если тебе больше нравиться, в нашем воображении. Так же и наши мечи. Мир не может видеть нас, но мы можем влиять на мир, и это главное.
Акриус повернул катану и увидел на лезвии иероглифы. Он мог поклясться, что в жизни никогда не знал ни слова по-японски, кроме «самурай» и «камикадзе», но эту надпись мог прочесть совершенно четко: «Kan o ooite koto sadamaru». Когда закроется гроб, тогда и определятся дела человека. Интересно было бы увидеть, как закрывается крышка собственного гроба. От этой мысли у Акриуса вдруг побежали мурашки по коже.

7. Я вижу то, что вижу
«Ты не будешь знать сна. Стражи не спят, но это не значит, что им не нужен отдых и покой. Медитируй». Акриус сидел на крыше небоскреба и смотрел на Днепр с высоты двадцати четырех этажей. Лепрекон принялся за свою медитацию, и теперь звать его было бессмысленно. Что-то он в последнее время стал растерянным, вроде как отсутствующим. Акриус не любил медитацию, и использовал это средство «восстановить силы и перезагрузиться голове», как говаривал его товарищ, по минимуму. Гораздо больше он любил неспешные разговоры со своим веселым товарищем.
- Скажи, ты чувствуешь себя счастливее, чем при жизни?
- Не знаю. В нашем положении все оцениваешь совершенно по другому. Вчерашние проблемы кажутся не такими острыми.
- Почему же такие, как мы, берутся за нож или яд?
- Потому, что человеку свойственно преувеличивать чужое счастье и собственные горести.
- А ты не задумывался о том, куда мы попадем после смерти? По всем религиям, наш путь – в ад.
- Ничего, Акриус, я придерживаюсь мысли, что даже в аду цветут тюльпаны.
За два месяца, прошедшие со дня их встречи, Лепрекон всего дважды слышал таинственный зов и устремлялся в атаку. Первый раз он оставил ученика одного, пропадал четыре дня, а возвратившись на свою крышу («здесь я отдыхаю, так что если захочешь когда-то меня найти, и если я не исчерпаю отведенный мне срок, приходи»), ушел в астрал еще на четыре. Он выглядел сонным и уставшим. Акриус развлекался тем, что бегал наперегонки с иномарками на Печерске (открыв в себе стремительность гепарда, он принялся выяснять, на что еще способен – разгон, крутой поворот, фактически на месте, рывок, и резкая остановка), да учился материализовать свой меч. Когда в первую ночь их знакомства он увлекся расспросами учителя, то жутко растерялся, когда увидел, что его катана пропала. Но Лепрекон по своей извечной привычке стал безудержно хохотать, смотря, как мучается его ученик, пытаясь вспомнить, куда подевал оружие. Потом, немного утихнув, он рассказал Акриусу, что их оружие материализуется и дематериализуется усилием воли, потому таскать его повсюду не обязательно. «Иногда стражам достаются тяжелые скандинавские мечи. Такие с собой не очень-то поносишь, а к месту сражения надобно прибывать очень быстро. Время работает против нас». Второй раз, всего неделю назад, услышав зов, Лепрекон произнес: «Ну что, если успеешь, беги за мной!» и безудержно бросился вниз по вертикальной стене. Акриус старался не отставать, но сделать это для него было очень трудно. Тот с легкостью перепрыгивал автомобили, а для Акриуса такие прыжки были еще слишком трудны, тот бежал между пешеходами, не обращая на них никакого внимания, но при этом не сталкиваясь ни с кем, а Акриусу приходилось напрягать все внимание, чтобы миновать эти живые препятствия. Наконец на площади, где, звеня, поворачивал старенький трамвай, он понял, что потерял своего учителя из виду. Акриус остановился, огорчившись, что оказался недостаточно расторопен. И тогда он увидел нечто. За угол вел небольшой шлейф легкого сиреневого дыма. Если не присматриваться, можно и не заметить среди этой адской беготни городского полдня. Но ведь заметил, и, более того, поразмыслив всего пару секунд, понял, что это след, оставляемый при беге Лепреконом. Он догнал рыжего розовощекого призрака (До сих пор не мог поверить, что призрак может иметь настолько цветущий вид; а как же бледность, разлагающиеся ткани и т.д.?) на Контрактовой площади, где трамваи разворачивались, чтобы начать очередной рейс. «Только от края до края» - мелькнуло в голове. Потом он увидел Лепрекона. Тот стоял у стены, опустив свой меч книзу, смотря перед собой с тоской обманутого дворового пса. В каких-нибудь трех шагах молоденькая девушка рассматривала устройство трамвайных колес. Потом повернула голову, пробежала взглядом по толпе, и медленно побрела по направлению к входу в метро.
Лепрекон следовал за ней, но меч не поднимал, и вид свой раздосадованный не скрывал. Акриус догнал его, и пошел рядом.
- Что случилось, на тебе лица нет?
Лепрекон продолжал мысленно блуждать где-то очень далеко:
- Воин света умеет распознавать противника, который сильнее его. Он понимает, что если встретиться лицом к лицу…
- Стоп, при чем здесь Коэльо!? Поспешим за ней.
- Акриус, ты еще неопытен, потому так судишь. Это не моя битва. Я чувствую, что этот демон сильнее меня, потому бесполезно пытаться победить его. Когда-то, услышав зов, ты ринешься в бой, но почувствуешь это – называй такое чувство унынием, или подсознательным примирением с проигрышем.
- Но если я помогу тебе?
- Не горячись, говорю тебе еще раз. - поднял глаза Лепрекон. От его обычной веселости не было и следа. – Ты не можешь участвовать в чужой битве.
Но Акриус не слышал его. Он уже бежал к метро. На глазах возникал меч, сразу же зажигаясь слабым сиреневым сиянием. А потом, уже на ступеньках, он увидел демона. Огромная черная кошка (пума – определил он на бегу) неспешно прогуливалась по станции, не отводя глаз от своей жертвы. Акриус бросился вниз по стойке, разделяющей две ленты эскалатора, держа свой меч наготове. Он уже полностью материализовался (Лепрекон умел делать это за пару секунд, но Акриус не имел опыта, и потому, даже сосредотачивая все свои силы, делал это за полминуты), рука ощутила вес оружия, его приятную прохладу. Девушка стояла у края перрона и смотрела вглубь туннеля, откуда должен был появится поезд. Его еще не было видно, но едва слышный шум уже нарастал, усиливаясь ежесекундно.
Они начали движение одновременно – девушка, ступившая маленький шаг вперед, за ограничительную черту, пума, присевшая на крепкие, пружинистые лапы, и воин, очертя голову бросившийся наперерез. У этого увлекательного спектакля был всего один зритель, да и тот стоял в стороне с видом озадаченным и крайне отрешенным. Его глаза одинаково отсутствующе смотрели и на разыгрывающуюся драму, и на толпу, снующую мимо.
Акриус летел на огромной скорости и потому удар был особенно сильным и ошеломляющим. Невидимая стена, выросшая перед ним (странно, если он сам был невидимый, то как же охарактеризовать стену, которая была невидимой даже для него? Невидимой в квадрате), слегка прогнулась и нанесла ему мощный болезненный удар, от которого на миг перехватило дыхание, а в голове завертелась адская карусель. Эта боль взорвалась в голове огромным шаром, но, вопреки привычному ожиданию, не разошлась по телу – болели не руки и ноги, болело что-то внутри, но что именно, Акриус определить не мог совершенно.
Пока он медленно приходил в себя, перед его взглядом, затянутой пеленой то ли кровавых слез, то ли густого и липкого тумана, промелькнуло черное упругое тело пумы. Она прыгнула на девушку, и та, будто лишь в ничтожной степени ощущая зверя на своих плечах, шагнула вперед. Всего один небольшой шажок. Но этого ей вполне хватило. Она как в замедленной съемке скользнула вниз, под колеса. У Акриуса вдруг возникла странная нарастающая тошнота, он нервно сглотнул, превозмогая боль, и в голове с потрясающей ясностью, будто на фото с повышенной контрастностью, возникла схожая картина. Неужели это было с ним?
Они вышли с метро, не говоря ни слова. Лепрекон шел впереди, все так же отрешенно передвигая ноги, Акриус шагал чуть поодаль. В голове его все так же кружилась серая густая пыль, все вокруг выглядели ненастоящими (призраками – промелькнуло на миг, и Акриус вдруг невольно улыбнулся такой аллегории).
- Лепрекон, как ты думаешь, чего больше в суициде – мужества или сумасшествия?
- Нашел кого спрашивать. Был бы я чуть понормальнее – наверняка ответил бы, что сумасшествия. Но мы в данном случае «стоим с той стороны зеркального стекла».
Они проходили мимо газетного лотка, и Акриус мельком взглянул на передовицы. Почти профессиональный взгляд. Одна из газет заставила его остановится и призадуматься. «Вчера в Киеве были закрыты все казино». Как будто что-то кружившее под самой кромкой тонкого льда, скрывшего его память, вдруг заметалось, закрутилось, силясь вырваться наружу, но так и не вырвалось.

8. Возьми кирпич
Это случилось в тихий августовский вечер, когда ярко-красный закат лизал покатые жестяные крыши где-то в пригороде, куда они забрались в беге от городского шума. Они вели негромкий разговор, свесив ноги с высоты девятиэтажки, которая была построена здесь совсем недавно.
- Коэльо говорит, что у Воина света на каждое поражение приходится две победы. Скажу тебя, основываясь на собственном опыте – у нас так и выходит. А все же, весь ужас нашей работы в том, что если бы рядом с потенциальным самоубийцей находился человек, готовый выслушать, помочь советом (а другой помощи в большинстве случаев не надо), это уменьшило объем нашей работы втрое, а то и вчетверо. Но, к сожалению, мы находим понимание и соучастие очень редко.
- А кто это «мы»? – не без иронии переспросил Акриус. На протяжении многих дней он привыкал к своему новому статусу, к тому, что не надо отскакивать от едущей на тебя машины, что запахи и цвета воспринимаются острее и ярче, но ощущение касания – лишь изредка, когда материализуется меч, или же когда они в шутку начинают бесится с Лепреконом, устраивая гладиаторские бои.
- Cogito ergo sum. Пока мы мыслим, мы находимся ближе к этому миру, чем к миру мертвым. Хотя, кто знает какой он, тот мир. Быть может, в нем тоже есть воины, которые невидимы нам, но помогают в боях с демонами…
- Лепрекон, а почему мы не пересекаемся с другими стражами?
Рыжий призрак, обычно веселый и беззаботный, вдруг помрачнел.
- Страж обречен на одиночество. Как только я научу тебя всему, что знаю, и ты вынужден будешь вступить в поединок, придет время расстаться. Может, мы еще встретимся, а, может, и нет.
И вот тогда в первый раз Акриус ощутил это влечение. Он уже слышал о нем трижды от своего наставника, но каждый раз поражался и не мог понять – как же это должно происходить?
Это был зуд. Медленно нарастающий, вначале слабенький, как огонь свечи в дикой степи среди ночи, но постепенно это пламя обретало ярость костра, оно ширилось и становилось все сильнее. Едва ли не с первых минут стало ясно, что оно усиливается, и вскоре наступит момент, когда игнорировать его не будет ни малейшей возможности. Но Акриус уже знал, что игнорировать этот зуд нельзя, что лучше сразу поддаться ему, пойти на поводу у этой неведомой, но непреодолимой силы, чем сопротивляться ей. И тогда он пошел. Он не совсем понимал, куда идет, но направление знал совершенно. Наверное, таким же зудом руководятся журавли, которые в холодном и зябком марте летят на север, в дальние неприветливые края. И тогда он посмотрел в глаза Лепрекона и пошел. Он шагал по шумному бульвару, потом свернул к четырехэтажному домику, построенному еще во времена сталинского социализма, оглянулся, убедившись в том Лепрекон безмолвной, сосредоточенной тенью следует за ним, и вошел в подъезд, дышащий мочой – то ли кошачьей, то ли человеческой. Второй этаж, старая дверь, за которой – полутемная прохожая, в которой двумя рядами стояла обувь.
Стражи прошли на кухню, где двое – мать и сын – заканчивали ужин. Акриусу понадобилось лишь какое-то мгновение, пару секунд, в которые будто включился и набрал обороты неведомый орган, отвечающий за интуицию (или все же правда, что за шестое чувство отвечает пятая точка?), чтобы определить, к кому он приставлен, или вернее, ниспослан.
Ему было лет пятнадцать. Стражи подошли к столу, чтобы лучше рассмотреть паренька. Короткая стрижка, широкое лицо, на котором блуждала тень улыбки – сперва им показалось, что это безумие оставило свою печать, но после это прошло. Был он невысокий, худощавый, чуть сутулый. Пока мать убирала со стола, он допивал чай, поглядывая в окно, как будто спрашивая у неба, когда же спадет жара.
- Гарик, - мать потрясла розовой бутылкой из-под моющего средства, - сбегай в магазин, пожалуйста, купи моющего. А, еще соли. Ну, и если чего-то захочешь вкусненького, купишь. Деньги возьмешь у меня в сумке.
Она не поворачивала головы, и не видела, какую реакцию произвели ее слова на сына, иначе бы несомненно удивилась. С лица Гарика медленно сползла улыбка, и появилось нечто другое. Не сразу Акриус понял, что это страх. Он как будто хотел возразить, но передумал и покорно пошел искать сумку.
Они спустились за пацаном, не говоря ни слова. Лепрекон с интересом наблюдал за своим учеником. Акриус невольно сжал эфес катаны. Гляди-ка, оружие материализовалось без усилий, более того, почти подсознательным посылом. Перехватив его взгляд, Лепрекон удовлетворенно кивнул. Тем временем Гарик дошел до супермаркета, поминутно оглядываясь, будто киногерой, опасающийся слежки. Акриус чувствовал, что зуд усиливается, намекая ему, что демон смерти где-то рядом. Он шагал между двумя рядами банок и бутылок с хозяйственными принадлежностями. Касса. Выход. Дорога домой. Стоп. Все трое – и парень, и стражи, остановились, как по команде. Из-за угла вышла компанию парней. Их было четверо, весело переговаривающихся молодых людей с пивными банками в руках. Гарик с досадой посмотрел по сторонам, соображая, стоит ли попытаться улизнуть с их пути. Но было поздно.
- О, кефирчик, здарова! (Понимая, что полностью передать лексику диалога не удастся ввиду отсутствия в русском языке некоторых звуков, употребляемых в речи после третей бутылки пива, я все же попытаюсь). Чё-то ты ваще пропал, а мы-то побазарить хотели.
- Мне не о чем с вами говорить. – Гарик попытался пройти мимо, но один из парней перегородил путь.
- А мне кажется, что есть. Не спеши. Слушай, дай бабок, а то реально «на нуле», не за что пива выпить. – Говоривший сделал большой глоток из бутылки, как бы показывая, что пива действительно очень хочется.
- У меня нет с собой.
- Послушай, кефирчик. Мы же живем в одном дворе, и должны дружить. Ты же не хочешь стать нам врагом. Или хочешь?
Гарик смотрел снизу вверх на говорившего и изо всех старался найти резон, чтобы побыстрее уйти от них.
- Пацаны, я спешу, меня мать ждет, давайте, в следующий раз я вам дам на пиво.
- До следующего раза можно и не дожить. Значит так, баклан, ща метнулся на хату, и принес нам полтинник, догнал?
- А чего ж так много?
- Во-первых, дружба деньгами не измеряется. А во-вторых, к пиву мы любим сухарики, так что сам сосчитай.
- Ладно, я сейчас вынесу.
- Тока не думай нас кидануть. Все равно ж найдем. Тебе же хуже. Мы ждем на лавке.
Гарик зашел в подъезд. Акриус замешкался (в голове упорно крутился призыв Lumen;а – «Возьми кирпич и дай им сдачи») и услышал кусочек разговора между парнями.
- Бате не сдаст?
- Не, тут важно не перегнуть палку. Если с него сбивать штуку – сдаст. А так за полгода мы сбили уже больше штуки, но по мелкотне, так что он к бате не пойдет.
Зайдя в квартиру, Акриус заметил новый предмет в прихожей. На трельяже появилась милицейская фуражка.
- Отец пришел. – пока Гарик выкладывал на стол покупки, мать сидела, с тихой отрешенной грустью рассматривая фикус на окне. – Опять нажрался, как свинья, слова сказать не может. Еле брюки стянула. Зайди, полюбуйся.
Гарик прошел в комнату, взглянул на тихо похрапывающее тело. Потом взгляд его упал на кобуру отцовского пистолета. В это мгновения появилась она – Акриус впервые видел нечто подобное, и невольно встряхнул головой, будто пытаясь прогнать визуальную галлюцинацию. В углу комнаты, то ли возникнув из воздуха, то ли пройдя сквозь стенку, появилось нечто – это было существо с телом змеи и головой женщины. Головой, следует признать, очень красивой. Длину тела, покрытого мелкой золотистой чешуёй, он не мог определить – оно было скручено в большой клубок. Где-то за спиной послышался голос Лепрекона:
- Это Ламия. Старая знакомая. Но, боже, как же она прекрасна.
Когда Гарик достал пистолет из кобуры, Акриус решил, что пришло время и для его оружие. Катана вышла из ножен абсолютно безшумно. Ламия следила за парнем, но и стражей видела – когда показалось лезвие катаны, ее голова слегка покачнулась. Когда Гарик проверил кобуру, убедился, что она пуста и полез на шкаф за патронами, Ламия стала медленно тянутся к центру комнаты. Акриус ступил два шага навстречу. Их глаза встретились. Да, Лепрекон был совершенно прав, это была чистая идеальная красота, от этих глаз оказалось достаточно трудно оторваться. Когда Гарик вставил патроны (почему-то два) в обойму, бой начался. Ламия оказалась очень быстрой, движения ее обладали редким и прекрасным соединением плавности и молниеносности. Они кружились по комнате, стараясь не упустить из виду Гарика, при этом концентрируясь на сопернике. Тем временем парень, стараясь не шуметь, щелкнул затвором и поднес пистолет к виску. В голове Акриуса откуда-то с глубин сознания, занесенных илом прожитых дней, вдруг стали всплывать строки книги, прочтенной очень давно, так давно, что он и вспомнить не мог, откуда же они просачиваются. «Никогда не  знаешь,  что  с  тобой  случится,  если выстрелить себе в  голову.  Пуля  может  срикошетить  от  черепа  и  убить кого-нибудь другого. А может просто  скользнуть  по  черепу,  не  причинив почти никакого вреда. А может и застрять в мозгу, не убив  вас,  но  лишив зрения». «Выстрел – еще не конец», - думал Акриус, но вера его уже была поколеблена. Когда прозвучал выстрел, он его не услышал, скорее ощутил изменения в воздухе. За пару секунд то того, как Гарик нажал на курок, Ламия, извернувшись и уйдя от полета катаны, нанесла ответный удар толстым хвостом, от которого Акриуса отбросило в дальний угол. И снова тупая боль прокатилась по телу горячей волной, проникая в каждую клеточку, касаясь каждого нерва. Он постарался побыстрее вернутся в бой, но за то мгновение, пока поднимался на ноги, Ламия успела переместиться на шею юноше и сжать свои безжалостные объятия. Прозвучал выстрел, и поменять что-либо было уже поздно. Все так же тихо тикали японские настенные часы, все так же за окном летали машины, где-то очень далеко, будто из-подо льда слышался крик матери, но Акриус уже был извне этой комнаты, извне всего, что происходило. Он впервые почувствовал себя призраком – или же призрачным стал сам мир, окружающий его, но такой чужой и страшный.
Он пробивался на улицу сквозь густую пелену, не замечая Лепрекона, поддерживающего его за локоть, и пытаясь говорить какие-то успокаивающие слова. Не было больше ничего, только звук выстрела, которые обрел стоголосое эхо, и теперь преследовал его - как казалось, навсегда.

9. Кризис, скорей бы зима!
А вот и я – кризис! Довольно долго это слово просто кружило в воздухе, как ноябрьский снег, и никому до него не было дела, кроме бродячего философа, решившего поднять голову вверх. Это было далеко, это было чуждо им, как каналы на Марсе. Вечером велись разговоры – на кухне, за чашкой кофе, вполне спокойно – а нас когда-нибудь зацепит. А если зацепит – то как, урежут на двадцатку зарплату, или уволят одного из шестидесяти тунеядцев, сидящих в родном офисе.
Но потом все переменилось. Резко, буквально за пару недель это слово обрело материальную, колющую и больно бьющую по голову, форму. Оно незаметно подкралось к дверям, просочилось в прихожую, и теперь избавится от него было невозможно. «едва захмелев – протрезвели и поняли». Вот ты какой, кризис – так ты родной брат ****еца!
Акриус понял, чем грозит этот кризис лично ему в день, когда прогуливаясь по Крещатику рано утром, встретил троих офисных работников, типичных «белых воротничков», вдрызг пьяными. От них вдруг отчетливо подуло – нет, не горем, и даже не досадой, а горьким, как полынь, отчаянием, ощущениям, что дальше стена, и сколько об нее не бейся головой – выхода нет.
Стражи трудились в поте лица, но и для них наступили смутные времена. То был сезон самоубийц. Многие теряли работу, многие не могли расплатится за съемную квартиру, и заявление – «ты с понедельника будешь работать за двоих» - звучало, как благословение. «Заметь, как в глазах меркнет мир». Все в этом мире можно пережить, и любую бурю выдержит корабль, крепко держащийся якорем за дно. Но у большинства такого якоря не было, а было нечто, что долгие месяцы сходило за якорь, но едва налетел ураган – оказалось, всего лишь мираж, яркая и почти осязаемая галлюцинация. Многие из стражей пали, но их ряды было кому пополнить. Акриус дважды выступал наставником, получая от этой роли наслаждение, смешанное с грустью – приятно, когда рядом кто-то, подобный тебе, с кем можно перекинуться парой слов, но немного жутко от воспоминания о том, как ученик попал к тебе. «Сколько в моей жизни было этих самолетов»– совсем юных, слабеньких, с порезанными венами, с тонкой синей линией на шее, шагнувших с края высотки и выпивших яда. «Наверное, это просто природный отбор» - сказал Лепрекон, когда они однажды пересеклись глухой зимней ночью на мосту через Днепр, и в тот раз Акриус впервые ему возразил – «Неправда, Бог забирает молодых не потому, что они слабые. Просто, в аду тоже должны цвести тюльпаны».

10. Я знаю, зачем иду по земле.
Июль выдался очень жарким, к середине лета температура поднялась до «плюс 34», ночь не спасала, ночью температура не опускалась ниже двадцати. В пятницу выдался день бухгалтера, и поздравив с утра бухгалтера своей фирмы, Василий получил устное приглашение после работы приехать к пруду за городом. Их город был совсем маленьким, и едва ли половину жителей составляли столичные студенты, снимающие здесь жилье. В пять двадцать Васька с коллегой вышли из офиса, покурили и поехали к пруду.
Ах да, пару слов о нашем новом герое. Ему было 27, возраст Башлачева и Моррисона, и был он таким же, как они – талантливым, но сильно пьющим. «Я пью, потому что у меня нет девушки – говорил он другу, и тот с усмешкой парировал – нет, у тебя нет девушки, потому что ты пьешь.
Когда праздник окончился, на часах было полвосьмого. Мозги до той поры ушли на заслуженный за неделю отдых, а душа требовала продолжения. И было пиво с чипсами на летней терассе маленького кафе, была водка под лимончик в старом парке, попытка поцеловать девушку, сидевшую рядом, потом – десять минут на дискотеке, и извечное – «пошли отсюда, мы уже стары для этого места!». В общем, когда Василий с соседом, которого встретил возле дискотеки и уговорил раздавить бутылочку коньяка, часы коварно завернули на субботу. Они шагали рядом, покуривая, оба – в стельку пьяные, но еще не утратившие стремления к разговору. У самого их дома светился круглосуточный магазинчик, а на его пороге плакала девушка. Если бы они могли видеть призраков, то заметили бы, что возле девушки сидит молодой человек с катаной в руке, а в каких-нибудь десяти шагах, не отрывая глаз от этой парочки ходит смерть – до хохота похожая на ту, которую рисуют в книгах – в черном плаще и с длинной косой.
Акриус сидел возле девушки уже полчаса, и все эти полчаса она безудержно рыдала. Он знал, что в ее сумочке, между косметических принадлежностей лежала упаковка сильнодействующего снотворного.
Когда демонесса решила, что время пришло, и ринулась в атаку, Василий с другом как раз миновали магазинчик. Но тихий плач привлек их внимание, и парни завернули к магазину. Васька знал большинство местных девушек, но эту видел впервые. Значит, студентка.
Акриус чувствовал, что его соперница понемногу слабеет. Каждый раз, когда перекрещивались меч и коса, уверенность в позитивном исходе все увеличивалась. И в том свою роль сыграл нежданный помощник Акриуса.
- Привет, - Васька присел рядом с девушкой, – что у тебя случилось? Подожди, не плачь. Лучше расскажи, в чем дело.
- Мальчики, идите своей дорогой. Вы мне не поможете, – она не поднимала головы с колен.
- Да ладно, ты расскажи, а там посмотрим. – Он достал из пачки две сигареты, одну протянул товарищу, с хмельной задумчивостью посмотрел на девушку. – Тебя как зовут-то?
- Какая вам разница. Я же сказала, не трогайте меня.
Акриус чуть оступился, зацепившись за край канализационного люка, выступающий из асфальта, и успел отбить выпад лишь в последний момент.
- И все же, ты нам расскажи. Боль, поделенная на два, или даже на три, - он оглянулся на друга, - будет жечь тебя в три раза слабее.
- Да от меня парень ушел, а я его так любила, - она приподняла голову, и парни заметили две полоски туши на ее щеках. – Больше жизни.
- Девочка моя, запомни, в этой жизни у тебя всего одно хорошее настроение, и сотня сволочей, готовых его испортить. Не разменивайся.
- Но я его так любила. То есть, люблю. – Новый всхлип.
- И все?! Ясно. «Меня предали, без синих глаз оставили». Да плюнь на него. Хочешь, я стану твоим парнем. По крайней мере, на сегодняшнюю ночь. – А в ответ только всхлипы.
- Нет, это не все, есть еще кое-что. Я залетела от него.
- Это уже сложнее. Ну, рассказывай, а мы подумаем, как тебе помочь.
Они проболтали полчаса. За это время было выпито по бутылке ром-колы и выкурено по три сигареты. Разговаривать с женщиной – значит, уметь ее слушать, чем, собственно, парни и занимались. Когда они поднялись, ее голос звучал немного тверже и уверенней.
- Спасибо, ребята, я все поняла. Вы мне действительно помогли.
… Ни Акриуса, ни демонессы в этот момент поблизости уже не было. Когда парни скрылись в подъезде, девушка вытерла мокрой салфеткой глаза, подошла к урне у подъезда, и выбросила туда таблетки.
11. Где любовь – океан.
Когда он подошел к этому дому, первое, что бросилась в голову, была табличка, едва заметная за огромным кустом сирени – «Пионерская, 38». Ну как же, может, и бар «Аквариум» где-нибудь за углом. Наверное, именно из такого дворика, со старыми гниющими «Жигулями», с мамашами, сторожащими своих чад, пока те копаются в песочнице, с ленивым дворником, метущим заплеванный асфальт, и вышел БГ.
В маленькой комнатушке тихо играла музыку. Вроде как «Fleur»… «Это был бы хороший конец всему». За столом, склонившись над книжкой, сидела невысокая, крайне худощавая девушка. Нога на ногу, рядом с книгой тарелка с тремя спелыми яблоками. Акриус невольно улыбнулся, глядя на эту картинку. Что-то в ней было общего с девушкой, что бросилась под поезд метро, его первой подопечной. Неуловимое и неописуемое, что верней всего можно было определить как «тень самоубийства». Чтобы увидеть эту тень, ему даже не надо было смотреть ей в глаза.
Почему же так? Почему смерть выбирает именно таких – молодых и далеко не глупых. Ведь дело не в том (он вспомнил свои долгие диалоги с Лепреконом), что они слабее, и легче следуют на зов демона смерти. Наверное, у нее просто прекрасный вкус.
В дверь заглянула женщина:
- Яночка, иди кушать.
- Не хочу, мамуль, может попозже. – Она на миг подняла длинные ресницы, метнула птичий взгляд. Когда дверь закрылась, она отложила в сторону книгу Акриус заметил, что это был «Фарс, или Долой одиночество» Воннегута, одна из его любимых книг. Боже мой, как же давно это было, будто в прошлой жизни. Или не «будто»? Ну что же, за такую нужно бороться.
Она отложила книгу в сторону, достала из стола тетрадку. «Дневник» - заметил Акриус подпись, выведенную каллиграфическим почерком.
«Мой милый дневник. Сегодня прошел еще один пустой день. Сколько же их было – наверное, даже больше, чем нужно мне, чтобы сломаться. Меня часто спрашивают – чего еще не хватает. Мне повезло с родителями – они всегда давали мне то, что я хотела. Повезло с образованием – красный диплом универа до сих пылится рядом с выпускными фотками. Повезло с работой – о таком месте в мои-то годы мечтают многие. Чего же нет? Любви? Не верю я в нее, потому и нет. Так чего же еще? Нет голода по жизни, нет стремления проживать каждый день так, будто он и вовсе не день, а глоток дорогого вина. Это горько, но мне двадцать три, у меня есть все, чего бы мне хотелось, но пути вперед я не вижу. Это тупик».
Это был еще тупик. Две недели Акриус ходил вслед за Яной, сидел рядом с ее монитором на работе, скучал в метро, слушая доносящийся из ее плеера «Ляпис», ходил на девичьи перекуры. Но демона не было. Он ясно чувствовал, что демон уже где-то рядом, загляни за угол ближайшего дома – увидишь, но его все не было. Дважды он ходил за ней на свидание – один раз это был коллега по офису, второй – парень, с которым она познакомилась в чате. Акриус со временем стал острее чувствовать фальшь, и эти встречи были ему в тягость – Яна была абсолютно безразлична к обеим, пытаясь при этом показать хоть какую-то заинтересованность. После второго свидания в дневнике появилась запись:
«Мой любимый дневник. Мне всегда везло на «не тех» мужчин. Наверное, дело все же во мне, я не знаю чего хочу, дура романтичная, и все такое, но все же… Почему же мне не попадется нормальный – то наркоман, то вор со стажем, то какой-то психованный. И главное – им же на меня наплевать, никто не пытается приблизится. Или секс, или еще какие интересы, но только не любовь. И чем я таких привлекаю? Ведь все, что мне надо – это маленький кусочек любви, маленький кусочек тепла и понимания. Где ж его взять?».
Где его взять, Акриус знал. Вот только, как его отдать было для него неразрешенной загадкой. За две недели он полюбил эту девушку, он ловил ее запах, как прекрасный аромат полевых цветов, он слушал ее голос, как музыку. Он бродил за ней повсюду, хотя иногда и чувствовал, что необходимости в том нет – зуд чуть ослабевал, становясь совсем незаметным на фоне все усиливающегося влечения к этой тоненькой, хрупкой фигуре.
- Алло, - она держала телефон, искоса рассматривая парочку, сидящую за столиком пиццерии. – Олег, нам надо встретится. Мне нужно у тебя купить немного товара, возьми если можешь. Да, деньги при мне, расплачусь – не бойся. Да, хорошо, я успею доехать.
Акриус был немало удивлен этим разговором. Видел он этого Олега, законченный наркоман, который говорил комплименты, а через секунду клянчил денег на дозу. Но Яна?! Зачем? Неужели это жажда новых приключений? Не верится.
Пока поезд метро набирал скорость, Акриус стоял за ее плечом, как истинный ангел-хранитель, вдыхая тонкий аромат, сводивший его с ума который день подряд. Это не был запах самоубийц, это было нечто новое, доселе неведомое, но безумно приятное. Она покопалась в сумочке, достала небольшую потрепанную книгу. Он мельком взглянул на строки, которые читала эта странная, худенькая девушка:
В его улыбке, странно-длительной,
В глубокой тени черных глаз
Есть омут тайны соблазнительной,
Властительно влекущей нас...

Что-то очень знакомое, будто бы этот стих он уже читал, но настолько давно это было, что совсем забылось – где, при каких обстоятельствах – осталась лишь легкая тень, воздушный поцелуй той, иной жизни.
Многие самоубийцы стремятся уйти из жизни красиво. Не каждый решится ступить с края крыши, если задумается о том, как его мозги будут соскребать с асфальта. Гораздо приятнее сделать это с изяществом и легкостью. Глотнуть упаковку таблеток, и уснуть сном Джульетты.
Яна выбрала лучший из вариантов уйти. «Золотой укол». Такое в практике Акриуса случалось впервые, но он знал, с чем имеет дело – когда-то Лепрекон рассказал о подобном случае, указав, что он крайне редко случается, но, по его мнению, является самым романтичным и красивым. Наркоманы редко идут на такое – слишком уж любят себя, драгоценного, чтобы так уйти.
Они остановились у стеклянной двери, под вывеской «кафе-бар «Оазис». Девушка выпила в маленьком уютном кафе немного коньяка, борясь с мерзким холодным комком, подходящим к горлу. Потом взяла сумку и пошла в туалет. Акриус на миг задержался перед дверью с черной фигуркой в платьице. Стоит ли идти за ней в женский туалет. Бесспорно. Ведь именно там это случится. Он чувствовал приближение демона. Приближение неумолимое и необратимое. Катана уже грела ему руку.
В туалете было пусто. Она прошла в крайнюю кабинку, достала из сумки шприц и ампулу. С интересом рассмотрела свою руку, выбирая место, где вена виднее – не промахнуться бы.
За год, проведенный в роли стража Акриус насмотрелся на разных демонов смерти – некоторые из них, как огромная черная кошка, становились на его пути несколько раз, некоторые – только однажды. Но никогда еще он не имел дела с подобным существом. Эта была бабочка, хрупкая, яркая, кружившая в воздухе,  вызывающая одновременно и восторг своей красотой и ужас своим предназначением. Как же с ней бороться?
Сначала он попытался поймать ее рукой. Лишь только коснулся крыла – ощутил весьма болезненное жжение. Нет, это не метод. Когда села на тонкое запястье, он взмахнул катаной, про себя проклиная узость кабинки, в которую их занесло. Острый стальной меч отскочил от золотистых крыльев, словно они были созданы из нефрита. Бабочка медленно поползла вверх по руке. Блеснула тонкая игла и медленно проткнула нежную девичью кожу. Акриус попытался еще раз убить соперницу катаной, вкладывая в удар всю свою силу, взращенную нежностью к этой девушке. Снова безрезультатно – лишь сноп маленьких искр (или это пыльца с ярких крыльев?) взметнулся над этой белой рукой.
 Это был соперник не по его силам – осознал Акриус. Оставалось принять поражение и смотреть, как вытекает жизнь из этих прекрасных темных глаз. Отчаяние тянуло вниз, куда-то под землю, туда, где не было ни этих битв, ни поражений. Страшно, когда ты не можешь защитить того, кого любишь.
Отбросив меч в сторону, Акриус решился на последний шаг. Разум подсказывал о его бессмысленности, но глупое сердце не верило. «Слушай голос разума» - говорил ему Лепрекон – «сердце может вознести тебя к облакам, но оно не удержит от падения с них». Но впервые Акриусу совершенно не хотелось слушать этот тихий голосок в голове, твердивший, что бороться бесполезно. Он глубоко вдохнул, вызывая свою решимость наружу, делая е оружием гораздо страшнее, чем катана, лежащая у самых его ног. Бабочка остановилась в районе локтевого сустава, и тогда страж увидел, как из нее медленно появляется острое жало. Задержка на несколько секунд означала смерть. Он схватил бабочку обеими руками и со всех сил дернул на себя. От боли потемнело в глазах и он не смог удержаться на ногах. Последнее, что запомнилось - голубоватый потолок, который вдруг превратился в Кортасаровское другое небо.

Сознание возвращалось медленно, постепенно вырисовывая больничную палату, в которой он находился. Из открытого окна вливался теплый августовский воздух. Через проход от него лежала девушка под капельницей. Он немного поднял голову и увидел, что это – Яна. На тумбочке, разделяющей их кровати, стоял большой букет ярко-красных тюльпанов. Так значит, самый главный свой бой он все же выиграл. Но почему же он здесь? Или же…
- Неужели я в аду? – произнес он задумчиво.
- Странное замечание. Даже если и в аду, - послышался шуршащий девичий голос, который он не мог спутать ни с одним в этом мире, - то согласись, что здесь тоже растут тюльпаны.
 В комнату вошла полненькая улыбающаяся медсестра.
- С добрым утром. Ну, как дела наших больных? Андрей, я смотрю наркоз уже вышел? Как ладони?
Андрей? Как же так? Так, значит, он вернулся. Но так же не бывает! Он поднял руки. Кисти были перебинтованы, лишь теперь он ощутил ожоги.
- Яна, ты себя как чувствуешь? Голова не кружится?
- Немножко, но уже полегче.
- Все правильно, организм твой очищается, но все равно еще нужно полежать несколько дней. Доктор придет к тебе через полчасика.
Она развернулась, чтобы уйти, но Яна еще успела спросить:
- А кто принес тюльпаны?
- Какой-то парень, весь такой рыжий и веснушчатый. Веселый – страх. Да, он просил передать, что эти цветы – для обеих.
Они остались вдвоем. Вначале воцарилась тишина, но потом они перебрасываться шутками, и ощущение неловкости постепенно спало. Через полчаса, когда появился доктор – старенький маленький психиатр с огромных размеров блокнотом, в который он постоянно что-то вписывал эльфийским почерком, они уже общались, как старые друзья. Пока он расспрашивал Яну о случившимся (общались они тихо, так что Андрей мог слышать только отдельные обрывки фраз – его пять чувства стали обычными, обострение призрака пропала), в голове бывшего стража затаились сомнения. Что это за отделение? Если ожоговое – то что здесь делает Яна? Но тогда…
- Доктор, а что это за палата? Где я?
- Психиатрическое, голубчик. Не волнуйся, ничего у нас страшного нет. Просто, когда услышали о том, что ты говорил в бреду… в первый раз сталкиваюсь с таким полетом фантазии. К тому же, есть подозрение, что у тебя – амнезия. Помнишь, как сюда попал?
Андрей задумался. Если рассказать ему о стражах и демонах – точно начнет лечить. С психиатром шутки плохи.
- Не совсем, достаточно туманно.
- Ну так я расскажу тебе. Тебя нашли в прошлую пятницу за баром «Оазис» в центре – думаю, знаешь, где это с сильными ожогами обеих рук. Ты что-то бормотал о войне с бабочками, но был совершенно невменяем. Как же ты умудрился так обжечься? Горячую сковородку схватил, что ли? – задумчиво произнес он. – Ну да ладно. Не пытайся вспомнить все и сразу. Это тебе вредно. Время на твоей стороне, так что выздоравливай.
Когда он ушел, Яна не без колебаний все же решила рассказать, что с ней случилось. Андрей слушал, ловя каждое слово, хотя эту историю он знал прекрасно. Когда она закончила свой рассказ, он произнес, стараясь скрыть нежность и теплоту голоса, выскочившие неясно откуда, и поселить на их месте серьезность:
- Ты – лучшее, что случалось со мной за много дней, или даже лет. Это не дежурный комплимент, поверь. Мне кажется, что мы познакомились не час назад, а гораздо раньше. Пообещай, что ты больше не повторишь такого.
Яна смотрела на него спокойным ясным взглядом, от которого хотелось бежать на край света, и которого убежать не было сил.
- У меня тоже ощущение, что мы старые друзья. Обещаю. Кажется, я знаю, зачем иду по земле.
 - И будет легко улетать, - окончил Андрей за нее, - я тоже теперь знаю.