Солнечный человек

               
        Он был похож на чудище из сказки про аленький цветочек, ходил по сугробам по пояс голым, и размахивал руками, как спортсмен на разминке. Накануне всю ночь валил снег, а утром небо прояснилось, циклон умчался на восток, и холодная лазурь растеклась по небу до самого горизонта. Солнце сияло в неотразимом блеске, отражаясь в чистоте белоснежных полей, и в этот миг старику необыкновенно легко дышалось. Альберт Петрович Короедов стоял босыми ногами по колено в хрустящем снегу, и, обратив развернутые ладони к Солнцу, жадно впитывал в себя его энергию. Эта процедура была вместо утренней зарядки или, может быть, вместо молитвы, после чего он резво бежал по тропинке к живописному озеру, нырял  с головой в полынью, затем, кряхтя, растирался на берегу дырявым полотенцем, и только после этого приступал к многочисленным хозяйским деревенским заботам.
         После шести часов непрерывной езды я вылез из машины в зимней куртке и сразу же почувствовал свежий морозец, а старик стоял невозмутимо, как древнегреческий олимпиец, словно не в холодной России, а в солнечной Элладе.   
- Доброго здоровья, Альберт Петрович! – крикнул я.
- И тебе не хворать! – ответил он. С загорелым крепким торсом и в офицерских галифе он выглядел как постаревший Рембо на пенсии. Загорелая сухая кожа обтягивала эластичные мышцы. Если б не седая борода, да, к сожалению, не вполне здоровые зубы, выдававшие его истинный возраст, то его телу можно было бы дать не больше  пятидесяти лет. Но я знал, что Альберту Петровичу  уже исполнилось 78, поскольку он как-то обмолвился, что является ровесником моих родителей.   
        Альберт Петрович был нашим соседом по деревенской даче, которую оставили   родители мне в наследство. Они сочли, что уже не имеют сил сюда ездить и содержать хозяйство в образцовом порядке. А от меня родители не хотели  никоим образом зависеть, т.е. от того, когда я найду время и возможность отвезти их  на своей машине  за пятьсот с лишним километров от Москвы,   и поэтому оформили мне дарственную. В обычной русской деревне, в стороне от шоссейных дорог и вблизи чудесного лесного озера Лучистое, стоят шесть домов. Один из них мой. Но из-за большой занятости, я не был здесь почти всё лето и вырвался только сейчас, поздней осенью, когда уже выпал  снег. И то, только для того, чтобы  запереть как следует дом на случай вторжения мародеров, и укрыть на зиму роскошные кустовые розы, черенки которых я купил когда-то по дешевке у Альберта Петровича.
          Двадцать лет тому назад мои родители купили и благоустроили проседающий деревенский пятистенок, окультурили заброшенную землю, и вместе с фруктовым садом здесь уже выросли  мои сыновья. А лет пятнадцать тому назад  по соседству с нами появился Альберт Петрович Короедов и стал строить свой дом прямо в чистом поле. За глаза я прозвал его Робинзоном, потому что он  носил длинные седые волосы с окладистой  бородой и жил отшельником. Робинзон строил дом в гордом одиночестве своими руками,  никто ему не помогал. И даже к нам он не обратился за соседской помощью ни разу. Видимо,  у него было катастрофически мало средств и, когда  закончились кирпичи, Робинзон пошел собирать камни. Он разбивал их кувалдой, укладывал в специальную форму,  и заливал цементом, создавая самопальные кирпичи, из которых достроил дом.
        Глядя на его старания, я скептически думал о том, что он, наверное, поздновато затеял строительство. Но Робинзон был целеустремлен и одержим, словно Микеланджело, когда  тот расписывал Сикстинскую капеллу. Для него это было вопросом всей жизни. А я не верил, что в одиночку можно построить дом. Да, еще такой большой и рациональный.  Но сначала Робинзон построил себе баню,  напоминающую скорее землянку времен Великой Отечественной  и жил в ней целых три года, зимой и летом, пока не подвел дом под крышу. Наш сад был отделен от его участка высокими старыми деревьями,  и мы даже не заметили, как  по соседству поднялся ладный каменный дом, сложенный оригинальной кирпичной кладкой, с высокой крышей, крытой шифером, и просторными окнами. Рамы для окон Робинзон привез с городской свалки. Их  кто-то выкинул, а он смекалисто приспособил  для себя.
             Иногда по утрам, когда я летом жил на даче,  Робинзон частенько попадался мне бегущим по проселочной дороге в одних спортивных трусах и кедах. А в другой раз встречался мне на шоссе километрах в двадцати  от дома, когда я мчался на машине из Москвы в деревню. И только пару лет назад Альберт Петрович прекратил бегать марафонские дистанции, когда у него чуть было не остановилось сердце. Спасли Робинзона  пчёлы, которых он взялся разводить уже после того, как достроил дом.  Они так сильно его «приголубили» жалами, что сердце снова застучало. Для  пчел Робинзон посадил в низине  оврага около двух тысяч акаций и других медоносных деревьев, преобразовав тем самым весь местный ландшафт.  А еще у себя в саду он выращивал виноград и сумасшедшей красоты кустовые розы.

Робинзон увидел меня, обрадовался и пошел мне навстречу, улыбаясь с хитрецой в седую бороду. Сейчас он был похож на чудаковатого деда Мороза, скинувшего сгоряча жаркую шубу.
- Не холодно? – спросил я, протянув для рукопожатия ладонь.
- Да, ты что, Дорогой мой? Разве от такого солнца может быть холодно?
Мы пожали руки. Я почувствовал его натруженные сухие мозоли.  Робинзон сжал мне руку не слабым стариковским рукопожатием, а вполне энергичным хватом,  давая понять, что силы в нём ещё много.
 - Ты посмотри, какая благодать! – улыбнулся Робинзон, - Я зимой даже в тридцати градусный мороз загораю, если солнце есть. А сейчас -  всего-то минус девять и на небе - ни облачка.  Мне  бегать больше нельзя, так вот я гантельки себе соорудил, чтобы мышцы были в тонусе. Хочешь, покажу?

        Мы вошли в дом Робинзона. Он стал показывать бесхитростные самопальные спортивные снаряды, а я с интересом рассматривал, как всё в доме устроено. Дом был  сложен из самопальных кирпичей и состоял практически из одной комнаты с высоким, почти под три метра потолком. Перегородок не было, вместо них использовались старые шкафы, разделяющие пространство на отдельные закутки.  Посередине стояла здоровая  русская печь, служащая  главным отопительным прибором. На ней Робинзон  готовил еду, сушил яблоки, грибы, бельё, и грел спину во время долгих зимних ночей.
- Я мышцы подкачаю, а потом загораю на крыльце, -  сказал Робинзон и чуть поднапряг бицебс. - Солнце – это жизнь. Вся энергия от солнца! Без него – мы ничто! Поэтому каждый день я хотя бы  минут пятнадцать впитываю в себя его энергию.
        Глядя на его руки, плечи, плоский живот и сухие рельефные мышцы, обтянутые загорелой кожей, я поймал себя на мысли, что тело Робинзона настолько эстетично, что по нему вполне можно было бы изучать анатомию для занятий живописью. Чёрт побери,  если бы был художником, то не нашёл бы лучшего натурщика для картины под названием «Распятие Христа», - размечтался я про себя.
-  А, как ваше сердце, Альберт Петрович? –  поинтересовался я.
- Да, вроде бы ничего, дорогой мой, больше не жалуюсь, – спокойно ответил  Робинзон. –  Как перестал по тридцать километров бегать, так оно сразу и успокоилось.
- Ну, а спина, например, не болит у вас?
- Да, нет, чего ей болеть….
- И остеохондроз не мучает?
- Я каждый день гимнастикой занимаюсь, дорогой мой, так, что ему меня мучить? – ещё шире улыбнулся Робинзон.
- Да, не может этого быть, - не поверил я. – Мне сорок лет, а остеохондроз  просто житья не дает.
-  Так, это потому что ты всё время сидишь, - начал меня «лечить» Робинзон. - В машине сидишь. На работе сидишь. Когда сценарии  пишешь  - опять сидишь. А я не сижу - я все время двигаюсь.
- И что, телевизор не смотрите?
- А у меня - его нет. Зачем он мне? Мне и радио хватает узнать, что в мире творится. А тупо пялиться в ящик для дураков - у меня  нет времени. Пойдем, я лучше  тебе покажу, какой урожай вырастил.
        Мы  спустились  в подвал. Робинзон с гордостью начал показывать   кочаны капусты, отборную морковь и свеклу, выращенные на своём огороде. Но что более всего меня удивило, так это аккуратно сложенные в ящички  кисти мелкого винограда.
- А виноград, вы тоже сами вырастили? – недоверчиво спрашиваю я.
- А кто же? – отвечает Альберт Петрович, - да, что такого?
- Просто я никогда в жизни не встречал, чтобы в средней полосе России выращивали виноград, – сказал я.
- Ну, и что? У меня  в этом году и арбузы выросли.  Хочешь, угощу?
Альберт достал из бочки маленький арбузик, размером со здоровое яблоко и ловким движением разрезал на четыре части. Арбуз оказался солёным и не очень вкусным, но я все равно съел  кусок из уважения к хозяину.
- Я арбузы засолил вместо огурцов. Отличное мочегонное средство! – воскликнул Робинзон.
- А зачем  нужно гнать мочу? – спросил я.
- Как зачем? Ты посмотри на ручей в овраге. Знаешь, почему в нём вода такая свежая? Да, потому что она всё время течёт. Это только в болоте вода стоит и тухнет, а в живой природе постоянно должно быть обновление. Вот, ты, сколько в день воды выпиваешь?
- Да, чёрт его знает, я как-то не задумывался, - ответил я.
- А ты задумайся. Может, у тебя тогда остеохондроз пройдет. Я, например, каждый день выпиваю не меньше четырех литров родниковой воды, помимо чая. И ничего у меня не болит. Вот так, мил человек.
         Я немного приуныл при напоминании о моём злосчастном остеохондрозе.
- А картошку выращиваете?
- Не- е-е, с картошкой я не люблю возиться, - сказал Робинзон, - с ней мороки много. Её покупать сейчас выгоднее.
- И не устаете так много работать? – спросил я. – Вас в город не тянет?
- Да, ты что, дорогой мой! – воскликнул Альберт, - я работать люблю.  А  в городе – это разве жизнь? Разве могут люди жить в норах, да без солнца? Дышать каждый день автомобильной гарью? Да, есть всякое говно?  Я – человек, друг мой, а не крот.
- Где ж вы норы то в городе видели? – решил я вступиться за городской образ жизни.
- А все ваши пятиэтажки, да «хрущевки». Чем тебе не норы? Это ж, как надо было не любить людей, чтобы строить такие бездушные каменные бараки?
- Да, время такое тогда было. Будто вы не знаете…  А вы что предлагаете?
- Как что? Землю надо было людям раздать, они сами себе и построили бы, что нужно. Смотри, сколько бесхозной земли вокруг зарастает лесом. А когда человек живет в норе, он же солнца то не видит, вот отсюда все болезни и смертность ранняя. Как ты думаешь, сколько человек должен жить?
        Я немного задумался. Нигде, ни в одном законе не прописано, сколько обязан жить человек. Ни в одном документе. Есть какая-то среднестатистическая продолжительность жизни людей и всё. Но статистика меня меньше всего интересует. Я ей, честно говоря, не доверяю.  Меня интересует только, сколько еще проживет моя мама,  близкие, ну и, в конце концов, я сам.
- Умные головастики из Москвы посчитали, что средняя продолжительность жизни человека сейчас около 65 лет, – продолжил Альберт Петрович. - Это, наверное, чтобы пенсию не выплачивать. Значит, по их представлениям, я должен был бы давно уже умереть.  А ты, посмотри на меня? Да, я всех этих умников три раза переживу! И знаешь почему? Потому что  одни неучи сказали другим, что жить можно столько-то. А те сдуру им поверили! А, знаешь ли ты, что потенциально организм человека способен полноценно функционировать до 120 – 130 лет! Легко!!! Все зависит только от того, какую ты даёшь себе установку и что для этого делаешь. Но если ты настраиваешь себя умереть в 65 лет, то  умрёшь ещё раньше, не дожив до этого трепетного возраста.  А если  настроился жить долго, хрен ли тебе указки из Москвы?
       Мы вернулись из подвала в дом, Альберт Петрович налил мне крепкого чаю с травами и начал рассказывать о том, как раньше, еще до того, как он вышел на пенсию, у него была двухкомнатная «хрущевка» в районном центре. И жить с семьей в ней было просто невыносимо, по причине того, что двое сыновей  выросли, обзавелись своими интересами, и для деятельной натуры Альберта Петровича стало в «хрущевке» слишком тесно.  Тогда-то  он и  решил построить дом. В то время Альберт работал на Заволжском моторном заводе и был на хорошем счету, поскольку в молодости окончил военное инженерное училище,  и был классным специалистом по авиадвигателям. Служил он на Дальнем Востоке, охранял в одном из авиа гарнизонов наши дальневосточные границы от американских агрессоров в то самое опасное время, когда они хотели сбросить на нас атомную бомбу. Как этого не произошло, для Альберта Петровича до сих пор остаётся загадкой.

- Ну, и как вы тогда жили на Дальнем Востоке? – поинтересовался я.
- Как, как? За тысячи миль никого в округе. Только сопки, ветер, да туман.
В свободное время от службы пили  страшно, а спирта было – хоть залейся. Мы им двигатели самолётов промывали.

Альберт Петрович, стал рассказывать, как офицеры пили чистый спирт - командиры от вечного напряга со стороны начальства, а  подчиненные от безысходности. И сам он страшно пил, а однажды  так напился, что чуть не умер. С тех пор решил, что так жить нельзя и спиртного больше ни капли в рот не брал. Было ему тогда всего 28 лет.  А как только появилась возможность демобилизоваться из Армии, точнее сбежать из неё,  сразу же уволился в запас, поскольку условий для нормальной человеческой жизни в военной части не было решительно никаких и это стало порождать бесчисленные конфликты с теми, кто почему-то придерживался противоположного мнения.  Уволился Альберт из Армии в звании майора с ответственной должности. А еще причиной для увольнения послужило то, что он  был  уже женат, имел двоих детей и думал об их будущем, а его то, как раз у них и не было в заброшенном дальневосточном гарнизоне.
Переехав с Дальнего Востока в нижегородский край, на гражданке Альберту пришлось начинать всё сначала. Работая на моторном заводе мастером, пятнадцать лет стоял  в очереди на квартиру. Всё это время мыкался с семьей по разным углам. А когда получили двухкомнатную «хрущевку», дети уже выросли. И все равно радость  поначалу была беспредельная, но продлилась она недолго.
       Тогда и стал  Альберт Петрович откладывать  сбережения, чтобы, уйдя на пенсию, построить дом в деревне. Стоило  скопить  немного, как грянула «перестройка», СССР в одночасье рухнул  и все сбережения превратились в фантики.
 - Эх, надо было вместо того, чтобы копить деньги, покупать строительные
материалы. Потому что стоили они тогда  копейки,  только хранить их было негде, - вздыхает Альберт Петрович. – Я бы тогда не только себе дом, я бы целую деревню построил. И каждому сыну по дому подарил.
- А чем занимаются ваши сыновья? – интересуюсь я.
- Да, не спрашивай, беда у них сплошная, - помрачнел Альберт Петрович. - Старший – бизнесом занимался, да прогорел. Остался всем должен,  за долги его чуть было не убили в прошлом году. Младшему жена досталась не больно умная, да  шибко ветреная. Бросила его с двумя детьми.
Альберт Петрович вздохнул тяжко, и было видно, что рассказывать о проблемах  детей не доставляет ему большой радости.
- Ты сам-то, зачем из Москвы за пятьсот верст прилетел? – Альберт решительно перевел разговор на другую тему.
- Да, вот хотел до заморозков розы укрыть, чтоб не погибли, - сказал я, - да, видимо, опоздал.
- Это ты, молодец, что вспомнил про розы, – ответил Альберт. – Но не переживай, я укрыл их. Неужто, я такую красоту погибать оставлю?

Робинзон не переставал удивлять меня широтой своей щедрой натуры. Оказывается, он укрыл  мои розы полиэтиленовой пленкой, положил сверху еловых веточек, чтобы цветы припорошило снегом, и они не замерзли зимой. И сделал это совершенно бескорыстно. Пару лет назад Робинзон продал мне совсем недорого несколько саженцев, из которых выросли огромные кустовые розы. Летом они расцветали, заполняя сумасшедшей красотой и чудесным запахом весь сад. Но оттого, что теперь эти розы  были моими, он не перестал чувствовать свою ответственность за их судьбу. Это был его скромный бизнес – выращивать саженцы и разводить пчел. Жена Робинзона – пожилая  бабулечка – не разделяла его любви к натуральному образу жизни и круглогодичному проживанию в деревне. Она осталась жить в городе в двухкомнатной «хрущевке». Во время сезона она продавала выращенные Робинзоном саженцы  на  рынке, это давало солидное подспорье к нищенской пенсии. А вот с пчелами Альберту Петровичу пока не везло. Они каждый год гибли по непонятным причинам.

Мне захотелось отблагодарить Робинзона, я достал из сумки бутылку коньяка,  пакет с томатным соком, полкило сырокопченой колбасы, кусочек красной рыбы, и буханку свежего ржаного хлеба. Но все моё угощение оставило равнодушным Альберта Петровича.
- Неужели, вы даже коньяк не пьёте? – удивился я.
- Нет.
- Ну, а мясо то, вы едите?
-  Это, дорогой мой, сплошная отрава, -  показал Робинзон рукой на колбасу, -  человеческий организм от природы изначально был ориентирован на то, чтобы есть сырую пищу, а мы его всякой гадостью губим. Поверь, от продуктов питания, подвергшихся термической обработке, никакой пользы – одни шлаки. Они только засоряют организм.
- А что ж вы тогда едите? – не переставал удивляться я.
- Ем  как можно больше сырой и натуральной пищи – капусты, моркови, самых разных овощей, яблок, мед, творог, сырые яйца. Когда варю рис, я специально  чуть не довариваю, чтобы был слегка сыроватым. Желудок – тоже состоит из мышц. А мышцы, чтобы не атрофировались, нагружать надо.

Я догадался, что Альберту Петровичу не нужно было от меня ровным счетом никакой благодарности. Вместо неё он хотел, чтобы я с ним просто немного поговорил и выслушал.

- Ну, так что ж, мне теперь все это выкинуть, что ли? – сказал я, разыгрывая недоумение.
- Зачем? Ешь, коли тебе нравится. Ты пока еще молодой и не знаешь цену  здоровой жизни. А вот еще десяток годков пройдет, и тебе нужно будет переходить на диету, если, конечно, хочешь жить долго и счастливо. А то, ведь у нас, как получается? Люди хотят быть богатыми, да не хотят работать. Все хотят жить долго, да ничего не хотят для этого делать? А большая жизнь – это большая работа. Вот так, мой дорогой.
- То есть, вы стараетесь целиком придерживаться натурального образа жизни? – стал я умничать. – Живете натуральным хозяйством, едите натуральную пищу, загораете  на солнце, а что это вам дает? 
- Как что? – удивился Робинзон. – Здоровье и полноту жизни!
- Вы не будете против, если  после дороги налью себе рюмку коньяку, - спросил я, на самом деле оттягивая время, чтобы задать еще пару деликатных вопросов.
- Да, на здоровье, мил человек! Лишь бы тебе на пользу пошло. Я ведь не ханжа, - ответил Робинзон.
Я налил коньяк, сделал глоток и почувствовал, как благородное тепло растеклось внутри грудной клетки.
 - Не сочтите за наглость с моей стороны, Альберт Петрович, - начал я прелюдию, - позвольте  задать  вопрос, который, вполне возможно, вам не очень понравится?
- Да, хоть два, -  улыбнулся Робинзон, - у меня от тебя тайн нет.
- Вы ведете натуральный образ жизни,  а мужскую силу в себе чувствуете?
- А то? –  ответил Робинзон и лукаво прищурился.
- И как вам это удается? – удивился я.
- Да, очень просто, - сказал Робинзон, - держи яйца в холоде – вот и весь секрет. Купайся в проруби или хотя бы принимай холодный душ, но не давай мошонке опуститься. Держи ее в таком холоде, чтобы она в аккурат сжималась, как крепкий грецкий орешек. Это ведь только люди держат придатки в тепле, а  животные наоборот – держат в холоде. Я не имею в виду баб – у них другие проблемы, им простужать свои прелести никак нельзя, а мы с тобой должны закаляться.
      Его ответ поставил меня в тупик. Я видел, что Робинзон не врёт, и знал, что у многих сорокалетних друзей в этой области были серьезные проблемы. Правда, они их скрывали, но внезапно распавшиеся браки, говорили лучше всяких слов.
- А в Бога, вы верите? – спросил я.
- Нет, - спокойно ответил Альберт Петрович. – Я родился в эпоху воинствующего атеизма, и, как у нас тогда говорили: на Бога надейся, а сам не плошай.  Поэтому, ты уж меня прости, но я сам себе Бог.
Перед отъездом я спросил разрешения и сфотографировал Робинзона себе на память. На фото он получился похожим вовсе не на Христа, а на какого-то брутального хиппаря с голым торсом. От солнца он немного щурился, ветер дул в лицо, беспорядочно развевая остатки длинных волос, и трепал старика за седую бороду.

         На следующий день я возвращался в заваленную снегом Москву, несколько часов толкаясь в жуткой пробке.  От выхлопных газов  першило в горле, хотелось надеть противогаз или плюнуть в окно. А от наглости некоторых водителей, бесцеремонно пытавшихся пролезть вперёд,  копилось раздражение, которое я гасил воспоминаниями о «солнечном человеке».
              А затем я вдруг представил себя и людей, сидящих  в машинах, голыми. Они в таком виде двигались пешком по скользкой дороге и выглядели жалко. Большинство были крайне нездоровыми от невоздержанного образа жизни и внушали отвращение. И всё равно  продолжали куда-то нагло переть, толкались, суетились. Показывали растопыренными пальцами оскорбительные знаки друг другу,  и мерзко ругались в погоне за неведомым счастьем. А где-то далеко, в маленькой деревне, стоял на заснеженном крыльце  старик, обратив жилистое тело к Солнцу, будто внутри него были неисчерпаемые солнечные батареи.



А.Г.

   22 ноября 2008г.
 Нижний Новгород - Москва