Бабель

                Однажды я открыла для себя Бабеля.
                Случилось это в стареньком, сильно расшатанном, сильно скрипящем плацкартном вагоне с капающей на голову водой в дурно пахнувшем туалете, со сломанным титаном и злым, всю долгую дорогу не просыхавшим проводником. Пассажиры смирились с горькой своей участью, бегали в соседние вагоны за кипятком и по надобности, зорко следили за рассеянными и алкающими, чтобы те не проехали свою станцию, да помогали выносить многочисленные узлы, мешки и мешочки бабушкам-дедушкам. А сто лет отработавший вагончик, приговоренный к списанию, то ли по ошибке, то ли из вредности включили в состав дальнего следования, и он честно повез, кого куда надо было.
                Мне надо было в Новосибирск.

                В вагонном окне менялись пейзажи, станции, полустанки. Кое-где в перелесках еще лежал снег, посеревший и невзрачный, вот-вот растает и здесь скоро. Земля показывалась из-под снега озябшая, буренькая, с прошлогодней пожухлой травкой на проталинах, неряшливая, растрепанная, как распутница после гульбы. Земля надеялась на жалость, на солнечную ласку, погреться надеялась, а солнце спряталось за беременную то ли снегом, то ли дождем черную тучу.   
               
                Храпел со свистом и музыкальными трелями молодой сосед на верхней полке, вахтовик из Тюмени, всю дорогу нежно смотревший на молоденьких студенток, особенно на одну, белокуренькую. На станции он набрал стопку книг, аккуратно сложил их на столике корешками в мою сторону и теперь спал. Устав смотреть в окно, я прошлась взглядом по корешкам: Воронов, Быков, Бабель, Тришин. Бабель? Бабель…. Я позволила себе сначала глянуть на картинку, потом прочитать предисловие, оно оказалось коротким и - так себе. Сосед спал. Я прочитала один рассказ, второй…. Не скажу, что оторваться было трудно, нет, но неожиданность художественного слога, мягкий, скрытый юморок, не обидная сатира так меня удивили, что я поймала себя на внутренней улыбке и улыбнулась этому откровенно.

                Сосед все спал, я читала дальше, и мне до слез было жаль бедного еврейского мальчика из местечковой одесской окраины. И Беню Крика…. тоже жалко.
Конечно, сборник этот не относился к числу книг для дамского чтения, какие в огромных количествах предлагали современные издательства: банальные, слюнявенькие, порой откровенно глупые и пошлые, но с полногрудыми особями женского рода на цветных обложках, демонстрировавшими все, на их взгляд, соблазнительные кусочки дамского тела и даже не пытавшимися прикрыть полторы извилины серого вещества.

                Но это был Бабель, прошлый век, тяжелые годы, красно-серо-зеленое с белым время, к тому же – Одесса. Когда-то я пролистывала сборник рассказов Бабеля, так, для знакомства. Помню, мы с детьми прослышали, что в котельной приготовлены книги для топки, якобы пришедшие в негодность. Мы с санками, пешком отправились на другой край города и набрали там два полных мешка книг, и каких! Среди них был и томик И.Бабеля, его «Конармия», кажется. В то время я ее пробежала с большим трудом, книга заставляла думать о черном и преступном в том обществе, на которое нас учили смотреть светло, думать о нем только радостно и прекрасно. Собственно, поэтому ее и приговорили к сжиганию, за правду.

                Есть люди, их мало, которых хочется слушать и слушать. И говорят-то они совсем немного, но хочется, чтобы сказали еще. А есть такие, которых нужно останавливать уже со второго слова, - как еще проще, понятнее и лаконичнее можно объяснить отношение к человеческой сути и мысли, чем это сделал Бабель.

                И мы встретились: Исаак Бабель,умный, страдающий писатель начала прошлого века, пытавшийся выжить в то жуткое время, старавшийся не потерять себя и нам кое-что оставить после себя, и я.
                Я рада нашей встрече.
                Март. Нижний Новгород