Нещасная...

"Нещасная..."

Кто-то сбивается с пути только потому,
что другой судьбы для него не существует.
Томас Манн.


ПРОЛОГ


Верочка поступила в детский дом в конце июля. Она еще успела посмотреть у Евгении Федоровны, старенькой соседки, у которой жила после гибели родителей, церемонию закрытия Олимпиады, они вместе всплакнули над улетавшим в вечернее небо мишкой, а через неделю за ней пришли из Совета и отвезли в другой город в дом, который называли детским. Через месяц она окончательно поняла, что папы и мамы больше никогда-никогда не будет, потому что они остались там, под одним холмиком на красивом питерском кладбище с ангелами и цветами. Не будет и дяди Гены, который приезжал к ним в гости и привозил с собой праздник. Она это поняла и попробовала жить дальше. Ее определили в восьмой «А» класс, указали место в спальной палате, выдали школьную форму и короткое, не по росту, клетчатое пальтишко.         


-  Ты кто? – спросила ее Ритка из второй палаты.
-  Верочка… Вера.
-  Ой, Веерочка! Ты – Верка.
-  Вера, - упрямо повторила девочка и отошла к окну.

За окном в детдомовском парке обреченно желтели березы, шалил ветер, было солнечно, тепло и грустно. Пахло прелой травой, землей и грибами. У ограды тлели листья. Верочка  вспомнила, как давным-давно, позапрошлым летом, она танцевала на лужайке, и вместе с ней по голубому небу летели в стремительном вихре золотые кроны берез. Так же, как сегодня, пела незнакомая птаха в кустах шиповника, а запах осеннего леса напоминал мамины духи. Она сочиняла танец Анитры, и та дивная мелодия, под которую она танцевала, звучала в каждом па, в каждом желтом листочке, в осеннем воздухе, в ней самой! Верочка со всхлипом вздохнула и отвернулась от окна. Мечта ушла. Жизнь теперь пахла хлоркой из туалета и капустой из столовой.   
   

В конце первой четверти после контрольной по математике Семка из пятой палаты заглянул к девочкам и крикнул:
-  Новенькую – на проверку, - и убежал.
-  Иди, - кивнув на дверь, криво усмехнулась Ритка, - давай.
-  А что за проверка? - спросила недоуменно Верочка, - голову? А почему только меня?
-  Ну, голову, - снова усмехнулась Ритка.
-  Почему - меня? – переспросила Верочка, не трогаясь с места.
-  Не ходи, Верка, не ходи, - всхлипнула из-под одеяла Катя, - не ходи.
-  Тебя спрашивают? Спрашивают? – подлетела к ней Ритка. Другие девочки молча вышли из спальни, Ритку боялись даже мальчишки: она дралась.   
-  Куда идти-то, - нехотя спросила Верочка, - я не знаю еще, где какой кабинет.
-  На первый этаж и вниз по лестнице, а там увидишь, - Ритка вытолкнула ее из палаты и обернулась к Кате, - смотри, тоже скоро пойдешь, раскрой мне рот только.
-  Я уже ходила, -  прошептала Катя и отвернулась к стене.


Верочка спустилась вниз, потом еще прошла по лестнице и увидела двоих мальчиков, они стояли у закрытой двери.
-  Здесь проверка? – спросила девочка.
-  Ну-у, - ухмыльнулся тот, что повыше.
-  Я – за тобой?
-  Не-е, иди, - и он раскрыл перед ней дверь.

Верочка вошла и все поняла. В полуподвальной комнате, заваленной разным хламом, находился один Генка из девятого, он был без штанов и шел к ней. Верочка торкнулась в дверь, но с той стороны дверь придерживали. Она сверху вниз (мальчишка оказался прыщавым, лопоухим недоростком) глянула на него и с презрением проговорила:
-  Отойди.
-  Щас. Ага.
-  Отойди, я сказала, - повторила она, отталкивая его руки, и отводя глаза от выпирающего из-под рубахи бугра, - ты, скот.
 

Через два месяца Верочку почистили. Они делали это так больно, что девочка теряла сознание, проваливалась в спасительное забытье, но от чудовищной боли ненадолго приходила в себя, выныривала в боль и ужас, в стыд и страх, в насмешливую жестокость красивой врачихи в очках и белом халате.

-  Ну? Очухалась? – спокойно спрашивала та интеллигентным голосом, ковыряясь чем-то железным и острым в нежном теле девочки, - ничего-о, чем больнее, тем меньше по подвалам да сараям ошиваться будешь, - и обращалась к санитарке и уборщице, державшим Верочку с двух сторон, - пожалуйста, держите крепче, невозможно же работать. 
-  Я не ошивалась, - распухшими, изжеванными губами сипела Верочка и вновь проваливалась в черную спасительную яму забытья. 
               
Потом она долго болела. А, выздоровев, перестала выполнять самые безобидные поручения и больше времени проводила в наказательной комнате, где табуном ходили мыши, было очень холодно, за дверью стоял дежурный с красной повязкой на рукаве, но там она была одна!

В начале весны, когда на проталинах запестрели первые крокусы, на тополе застучал дятел, и скворцы устроили гвалт из-за единственного скворечника, когда в бальную сиреневую дымку завернулись березы, а детдомовцам сменили валенки на ботинки, Верочка убежала из того дома, который называли детским. 


                * * * * * * * * * * * *



Ранняя весна угрюмо вползала в город. Пришла она, как осень: хмурая, холодная и почти без солнца. Глаза прыгали по грязным, не протаявшим до дна лужам, а промокшие ноги перескакивали с одного ледяного горба на другой в тщетной попытке найти сухое место. Не радовала погода: утром – мокрый снег, в обед – снег с дождем, к вечеру – дождь со снегом и ветром. Сегодня дождя не предвиделось, но и солнце где-то спряталось. Мрачные, тяжелые тучи наперегонки с белыми облаками нервно метались по небу, разбегались, вновь сталкивались, густели. Изредка мелькнет узкая полоска лазури, и крошечной искрой затлеет надежда, что улыбнется с небес долгожданное солнце!

               
У здания Московского вокзала в Нижнем Новгороде звучала живая музыка. Местные музыканты развлекали белый свет: выводили нежные попурри на известные мелодии,  играли джазовые ритмы, страстные танго, томные блюзы. Прилично случаю, они были в белоснежных сорочках и черных фраках. Галстуки «бабочка» цвета бордо в белый горошек дополняли наряд музыкантов, придавая им вид фатоватый, и дарили яркий штрих в промозглость серого дня.

По стране, словно Мамай прошел: закрывались театры, музыканты играли в переходах, чтобы не отучиться от публики и не потерять профессионализм. Девяносто третий год шагал по стране, смутный и мутный. Многое вдруг стало продаваться: служебные места, дружба, дети, любовь, красота и даже смерть. Но оставались еще те, для кого плыли в распадках туманы, запах тайги будоражил голову, сердце стучало в ритме любви – к жизни, к миру, к музыке. Они-то и исполняли сейчас на своих инструментах зажигательную неаполитанскую тарантеллу, расположившись с подветренной стороны вокзального здания на верхней площадке наружной лестницы.


Под их музыку, неуклюже двигаясь, танцевали несколько бомжей, три мужчины и одна женщина - привокзальные нищие. На короткие минуты музыкального забвения они пытались создать иллюзию той, потерянной, жизни, когда было все, а теперь лишь пук смердящего тряпья да два дырявых прокисших тулупа. Толпа транзитных пассажиров и случайных прохожих молчаливо наблюдала за танцующими.
Антракт. Публика сдержанно поаплодировала. Музыканты, накинув на фраки теплые куртки, негромко разговаривали, чему-то смеялись, курили. Бомжи отошли в сторонку, положили в коробку из-под шоколада какую-то мелочь и поднесли ее музыкантам.


-  Ребята, извините, что мало. Спасибо вам, - прохрипел простуженным басом один из них, удрученно развел руками и медленно зашагал прочь.


Коробочка сиротливо простояла на нижней ступени. К малой лепте подвального люда никто не присоединился. Лишь спустя час, в нее опустила десятку местная вокзальная проститутка. Сегодня был понедельник, самый пустой день недели, не наработаешь, и она подала только десять рублей.

 
*
 

Женщина эта выглядела уже не молодой. Одутловатое, чрезмерно накрашенное лицо ее не вязалось с молодежной одеждой и смотрелось как бы отдельно от тела, легкомысленно одетого в тесные джинсовые капри до колена и короткую серебристую курточку из искусственного меха.  Шнурованные ботинки на сумасшедшей шпильке заставляли ее осторожно переставлять ноги, словно на ходулях, что еще больше подчеркивало худобу. Она прошла к поездам и некоторое время дефилировала по перрону. Вернувшись в здание вокзала, обошла оба зала ожидания на первом этаже, поднялась на второй, внимательно с галереи обвела взглядом пассажиров, медленно спустилась вниз, задержавшись на сквозной лестнице. Клиент не шел. Она присела на пять минут, снова обошла залы, профессионально определяя известную заинтересованность к себе. Никого…


Вечер начинался неудачно: понедельник, пассажиров мало. После выходных мужчины сытые или усталые с дороги. «Прибьет меня Тит, на этот раз точно прибьет, - устало вздохнула проститутка, - ведь хожу, за столиками не сижу, виляю. Правда, и вилять-то уже нечем, но стараюсь же. А клюют мало. Девки говорят, что кураж нужен». Она остановилась у вокзального окна:  напротив у ЦУМа зажглись стильные, крупными матовыми гроздьями фонари, залившие прилегающую площадь праздничным светом. «Будто – праздник… когда он был у меня?» - женщина опустилась на стул у окна и тоскливо задумалась.
 

Из смутного далека на ночном стекле вдруг проявился образ седовласого мужчины в усах, с глубоким шрамом на лбу, в каракулевой кубанке и грустным взглядом серых глаз. «Дядя Гена! Праздник наступал, когда приезжал дядя Гена, - она машинально потрогала голое запястье левой руки, - он часики на день рождения подарил, маленький кубик золотого цвета с коричневым ремешком и золотистой застежкой. Тринадцать тогда исполнилось, что ли? Нет, двенадцать. Потом они все погибли, мама, папа и дядя Гена. А часики… их в детдоме отобрали. И дедушка Семен Петрович тоже потерялся, маленький, седенький!.. Нет-нет, - резко одернула она себя, - нет-нет!» – и, с силой сжав сцепленные в замок руки, постучала ими по коленям.
Неожиданно она качнулась от сильного, грубого толчка в спину и непроизвольно сделала два шага вперед, выставив для равновесия руки.


-  Работать кто будет? Пушкин? – писклявым голосом проверещал высокий, худощавый, дорого и со вкусом одетый молодой мужчина лет тридцати пяти, гладко выбритый, гладко причесанный, в очках, поправляя на шее белый кашемировый шарф. Фальцет привносил странный диссонанс в его облик, поэтому на ухоженном лице молодого человека хотелось внимательно разглядеть нечто, не вязавшееся с его внешним видом.

-  Да я все залы по три раза обошла, не присела, Тит. Понедельник же, - оправдывалась проститутка. Она восстановила равновесие, но тут же получила новый тычок, правда, не такой сильный, но болезненный, костяшками согнутых Титовых пальцев. Девчонки называли их железными тюкалками, после них на теле оставались долго не проходившие синяки.
-  Иди, работай, шняга, - пропищал тот и неторопливо зашагал к выходу уверенной походкой человека, уже достаточно твердо стоящего на ногах и кое-чего достигшего в этой жизни.


Из-за боковой колонны к нему подскочил вертлявый типчик с блудливым взглядом и сильно потасканным старческим лицом. 


-  Что, Тит, отработала свое Минетка? – хихикнул он, гоняя молнию вверх-вниз на красной курточке и суетливо забегая вперед.
-  Пусть еще походит, она мне долг не отдала, - не останавливаясь и не глядя на прилипчивого типа, проговорил сутенер.
-  Жалко, - продолжал тип, не отставая и семеня мелкими, скользящими шажками за Титом, - жалко, классно она это делает. У нее и братки бывали, и заезжие гастролеры, и из города кое-кто наезжал. Жалко, - повторил он, - товар она была хороший.
-  А я не знаю, - с издевкой пропищал Тит.
-  Ну, если надумаешь, я приму ее в наш дружный кол-лэк-тив, - хрипловато рассмеялся тип и уже в спину удаляющемуся сутенеру спросил, - где она сейчас живет?
-  Там, - махнул рукой Тит в сторону жилого дома у вокзальной площади, - в подвале у кого-то, - и ускорил шаги, заметив в противоположном конце зала двух полицейских. Но  прежде, чем выйти, повернулся и быстрым взглядом обвел зал ожидания. Минетка клеила средних лет мужчину с серым саквояжем, пузцом и залысинами. «Ну, вот, - едко усмехнулся сутенер, скривив в сторону рот в брезгливой гримасе, - поработает еще», - и вышел через стеклянные двери, услужливо автоматически перед ним раскрывшиеся.

               
 *


Тоскливо начиналась весна. Добавила она безнадеги и в безотрадную жизнь вокзальной проститутки Верки-Минетки. Ночь, пустая и грязная, ушла. Настало утро, и она вернулась домой. Сюда, в подвальную каптерку, ее взяла на постой дворничиха Лида. Здесь было тепло, пахло метлами, составленными в углу, дешевым стиральным порошком и еще чем-то сырым и подвальным. У стены стоял старый продавленный диван, застеленный синим пикейным покрывалом, у окна – стол под цветастой клеенкой. Два колченогих стула дополняли убогий интерьер. Верка выставила на стол бутылку пива - свой ежедневный завтрак, положила пачку сигарет и дешевенькую зажигалку, не раздеваясь, закурила и взобралась на подоконник. В верхнюю часть подвального окна видны были ноги прохожих. Она подтянула колени к подбородку и вздохнула.


 «Эх-х-х! Верка, Верка… где жизнь твоя? Ты – не девочка в сверкающих одеждах, и не валютная бабочка, не содержанка, ты – вокзальная шалава. Скоро будешь давать за рубль и в канаве». Она сильно затянулась, но успокоения сигарета не принесла. Верка неловко спрыгнула с подоконника, нашла в сумочке пакетик с травкой, размяла ее между пальцами, всыпала в самодельный рожок и зажгла. Закрыв глаза, быстро-быстро несколько раз вдохнула дым… вот оно! Легкий туман поплыл в голове, но – мало! А Тит больше не даст. Она прилегла на диван, докурила, да так и осталась лежать с закрытыми глазами, не пытаясь бороться с неумолимыми думами. От спинки дивана тянуло затхлостью и проодеколоненным потом.

«Я уже забыла, что такое сердечность… чистота. Я и слова-то эти вспоминаю с трудом. Вокруг меня грязь, одна грязь и благодарная форма мужской утробы! Как будто повязка у меня на душе, на глазах. Зачем живу?.. Остановиться? Уже пробовала, и не раз. Да и зачем? Ради чего? Ради кого? Как выбраться из этой ядовитой болотной жижи?.. Мне уже ничего не стыдно, ни-че-го. Всякое повидала, все испытала. Кому я нужна? Ни-ко-му. А мне? Что надо мне?! Заснуть, - Верка легла на спину и закрыла глаза, - заснуть и проснуться бы зимой, чтобы – солнце, ветер, чтобы - снег огромными ватными хлопьями, а я одна под тем танцующим снегом, и - никого кругом! Только снег и ветер, снег и ветер. Или – бескрайнее поле без домов, без машин, без людей, без всего, как за кладбищем. И я там – одна… одна».


Клеенка на столе пахла одуряюще, и у Верки разболелась голова. Она поднялась,  с досадой порылась в сумочке, нашла одну завалявшуюся таблетку, не важно – чего, и проглотила, запив пивом из бутылки. Прислушалась: боль не проходила. «Должен же здесь быть какой-нибудь медицинский шкафчик или сумка с бинтами, йодом. А, в столе есть ящик, там было что-то вроде барсетки». И действительно, среди столовых приборов, гвоздей, шурупов, отверток в ящике стола оказалась старая автомобильная аптечка. Женщина облегченно вздохнула и раскрыла ее: анальгин нашелся. Она оторвала от блистера сразу четыре таблетки и положила в рот. Машинально перебирая и рассеянно просматривая содержимое аптечки, она обнаружила небольшой патрончик с маленькими таблетками желтого цвета, близоруко прищурилась и улыбнулась, прочитав: «Обойдусь без Тита, выпью штук пять, и будет кайф!» В патрончике оказалось шестнадцать штук. Она отсчитала таблетки и проглотила их. Но ожидаемый эффект не наступал. Тогда она высыпала оставшиеся таблетки на ладонь и выпила их тоже. 


От успокоенности или внезапно нахлынувшей приятной слабости головная боль постепенно и незаметно истаяла. Верка стала проваливаться то ли в полусон, то ли в полуявь.  «Как жарко, надо снять куртку. Зачем так топят? А! Подвал же!»  Она приподнялась, было, но тут же тяжело опустилась на продавленный диван. «Странно, все странно и непонятно. Здесь были только машины, одни машины, одни машины. Я долго не могла перейти дорогу».

Она вновь приподнялась, опираясь на спинку дивана. Посидела, вскидывая легкую, будто надутый воздушный шар, голову с тяжелеющими веками, потом медленно-медленно склонилась к подушке и тихонько уснула. Засыпая, она чувствовала, как проваливается в незнакомую темь, и она, темь эта, казалась ей бесконечной, враждебной и бездонной. Верка в тревоге пыталась открыть глаза, чтобы осмотреться хоть, куда это ее несет, но на веки, словно по гире повесили. С закрытыми глазами падать было еще страшнее. От обступившей жути трепетало сердце, давило горло и немел язык. Тогда она собрала все силы и закричала: «Ой! Ой!» И еще раз: «О-о-ой!» Надо бы крикнуть что-то другое, но Верка не знала – что, и все падала, и падала, и падала в ту наполненную страхом и неизвестностью бездну.

      
                Чудовищным усилием ей все-таки удалось скинуть с век гири, она с силой распахнула глаза и… по-детски открыто, растерянно улыбнулась: по широкому шоссе катился, подгоняемый сердитым мартовским ветром, сдутый розовый шарик, настоящий розовый шарик с торчащей сбоку длинной соской. «Шарик, - со слабой радостью подумала она, - сдулся совсем, а – розовый, красивый. Жалко. Со свадебной машины, наверное». Шарик каким-то чудом умудрялся выскакивать из-под колес мчавшихся машин, подпрыгивал невысоко, отскакивал от боков следующей машины, тем спасался и юрко пробивался дальше. Казалось, летит он не по воле холодного, злого ветра, а – по своим делам. Вот он прибился к припаркованной у обочины машине, еще разок упруго подпрыгнул, как детский мячик, и затаился под ее брюхом. Верка испугалась: «Если машина тронется, то раздавит его!» И она, забыв про себя, про яму, в которую падала, про липкий  ужас, накрывавший ее, кинулась под машину, залезла под нее и ухватила шарик. Там осторожно, ласково прижала его к груди, ощущая под пальцами податливую, вонькую резину, и понеслась вместе с ним в кромешную пустоту, уже не в силах бороться с вновь набросившимся ужасом.


*

Дворничиха Лида похоронила Верку на собственные деньги. Она помнила добро: в прошлом году Верка помогла ей купить инвалидную коляску для сына, вернувшегося с чеченской войны без ног. Лида знала, что отчество ее – Валерьевна, лет ей – около тридцати. Паспорта у Верки не было, фамилию ее Лида не знала, поэтому тело долго не выдавали. Но, в конце концов, Лида договорилась, дала «на лапу» и проводила свою жиличку на последнюю и постоянную земную квартиру.

За лето земля на могиле осела. В сентябре, пока не зарядили осенние дожди, Лида упросила соседа сбить деревянный крест из двух найденных за дорогой брусьев. Его и установили на могиле. Лида украсила памятник бумажными цветочками, перекрестье повязала длинным красным Веркиным шарфом, на поле подобрала выброшенный, еще вполне пригодный венок из искусственной хвои, прислонила его к самодельному памятнику и подписала шариковой ручкой, обводя каждую буковку дважды: «Вера Валерьевна, 30лет». Потом сровняла землю, подмела у могилы и дальше, вдавила в холмик обрезанную пластиковую бутылку из-под пива и поставила в нее несколько трепетных, нежно-желтых березовых веточек. Хорошая получилась могилка, аккуратная и даже красивая.


Долго думала, что еще можно написать, место-то осталось. Дворничиха прикатила круглый чурбачок оттуда же, где и венок нашла, поставила его у могилы и тяжело опустилась. День был пасмурный, но теплый, тихий. С недальнего лесочка тянуло грибным духом, землей и травой, уже квелой. На противоположной стороне кладбища, там, где располагались богатые могилы, ходила комолая корова, отбившаяся от стада. Мальчик-пастушок лет двенадцати громко щелкал кнутом, норовя стегнуть по строптивой спине, но корова увертывались, смешно взбрыкивала костистыми ногами и, качая из стороны в сторону полным выменем, удирала. Лида грустно усмехнулась, вздохнула и еще раз обвела: «Вера Валерьевна, 30лет», подумала и ниже написала: «Горемыка». Поставила точку. Но внезапно спохватилась, стала ее стирать пальцем, обратным концом шариковой ручки, потом оставила бесполезные усилия и через точку приписала: «Нещасная». Неграмотно подписала, так она на нее и не претендовала, на грамотность. Не в школе же, не для отметки, - для памяти и от благодарного сердца писала.


Бесхитростная, незамысловатая эпитафия эта продержалась довольно долго, до первых осенних дождей следующего года. Постепенно пропадали буквы, истекая синими слезами, смываясь бесстрастными потоками. Спустя год от них остались одни блестящие бороздки. Вскоре исчезли и они…



                Март 2008г.
                Нижний Новгород