Кап

                Мы переезжали на новое место службы в город, где прошли мои детство и юность. В этом городе жила мама, и мы временно у нее разместились. Контейнер с нашими вещами вот-вот должен был подойти, а мы еще не купили квартиру. В одно  раннее летнее утро я отправилась по одному из адресов, указанных в газете, с припиской «спросить дворника».

                Утро благоухало медоносом, гудело роем ос над цветущей у соседнего подъезда липой и освежало прохладой. Запах этот шел оттуда, из детства, он бережно и ненавязчиво соединял тот наивный кусочек моей жизни с настоящим и прошлое – с будущим. Я намеренно вышла спозаранку, так как в городе нашем (а он по-прежнему оставался моим, родным и любимым) дворники всегда вставали раньше всех, и я с детства привыкла просыпаться под монотонное шорканье их метел с весны до поздней осени или под стук широких, окованных жестью лопат - зимой. Уже побежали первые полупустые автобусы с играющими в окнах зайчиками, а по проспекту вниз к реке шли  первые купальщики с огромными резиновыми кругами, разноцветными мячами, надувными матрасами. Таежный город на сибирской реке встречал новый летний день, и он обещал быть знойным.

                Дом находился за тенистым парком. Дворника, к которому следовало обратиться, во дворе не оказалось, но у крайнего подъезда виднелась наметенная кучка мусора, рядом лежали метла и большой совок. Вскоре из-за угла дома появился средних лет мужчина с пустым ведром, в красной футболке с короткими рукавами, открывавшими сильно загорелые, мускулистые руки. Расстегнутый жилет цвета хаки с множеством карманов не скрывал внушительного мужского торса. Он подошел и стал сноровисто наполнять ведро мусором. «Это у него надо спрашивать? – недоуменно подумала я, наблюдая, как выпукло перекатываются и напрягаются бугры мышц на плечах, - наверное, заменяет кого-то, может, родственника», - разрешила я мысленный вопрос, ни минуты не допуская, что с такой статью, мускулами и… дворник?

                -  Доброе утро, - обратилась я к нему, - это у вас можно узнать о квартире, которая продается?
                - Да, - мужчина приподнял голову, не переставая работать, - доброе утро. Подождите, пожалуйста, я сейчас закончу, - и он унес ведро с мусором за дом. Вернувшись, поднял с земли лопату, метлу, внимательно оглядел двор, - подождите, сейчас возьму ключи, - и он ушел.


                «Хм, - размышляла я, ожидая его, - студенты подрабатывают, молодые отцы, но этот-то – далеко не студенческого возраста, под пятьдесят». Через несколько минут дворник вышел. Он переоделся, на нем были светлые летние брюки и стильная голубая рубашка-поло. Мой женский взгляд, заостренный любопытством и прежним недоумением, отметил и внешний вид мужчины, и аромат хорошего мужского парфюма. Он держал голову так, что напрашивалось понятие «выправка», и по-особенному ровно ставил ноги в светлых туфлях. Я не рассмотрела лицо мужчины, но вот глаза выделялись, хотя нет, не глаза,  а взгляд - глубокий, пристальный взгляд темных глаз, карих или черных. Мы прошли в первый подъезд и поднялись на этаж, он открыл дверь квартиры, мы вошли. Осмотром я осталась довольна. Квартира мне понравилась: сухая, светлая, просторная, современной планировки, а лоджия с видом на реку и на заречную тайгу просто покорила. Единственно, что немного смущало, это – покупка по доверенности.


                -  Ну, что… мне нравится.
                -  Условия?
                -  Все вполне устраивает. Вот только доверенность… – я замялась, – квартиру ваши родственники продают?
                -  Нет. Чужие мне люди. Но мне доверили.
                -  Мы вечером с мужем зайдем. Можно?
                -  Да, конечно.
                -  Правда, хотелось бы пониже, этаж второй или первый, но здесь близко от мамы, это подкупает.
                -  А почему – ниже?
                -  Да пианино у нас старинное, вещь тяжелая и капризная.
                - Ну-у, - усмехнулся он, - разве это проблема? Меня позовите, когда контейнер придет, не стесняйтесь.
                -  Спасибо, - растерянно поблагодарила я.
                -  Хорошая квартира, я бы ее только за одни окна взял, - дворник задержался у окна.
                -  За окна? – не поняла я.
                - За вид из окон, - уточнил он, - далеко видно: река, тайга на той стороне, небо, острова, горизонт. И на пленэр не надо выезжать, пиши – не хочу!
                -  Вы пишете? – я отвела взгляд, чтобы скрыть изумление: «Он еще и картины пишет!»
                -  Так, немного. Хотите, прежде, чем идти к нотариусу, посмотреть документы?

                Я согласилась. В конторе, куда мы зашли за документами, дворника сразу же «расхватали».
                -  Георгий Михайлович, не возьмете еще один дом? Жильцы вас очень просят.
                -  Георгий Михайлович, когда ваш вернисаж? Хочу дочке показать ваши работы.
                -  Ваша жена уже выходит? Георгий Михайлович?
                -  Михалыч, зайди на минутку, очень прошу, не разберемся никак.

                Он шагал по коридору с дружеской приветливостью на гладко выбритом лице и отвечал коротко: «Нет – в феврале – пока на костылях – зайду завтра ближе к вечеру». Мы быстро ознакомились с документами, договорились о встрече у нотариуса на завтра и разошлись.
                Но интерес, нет, не интерес – некоторое потрясение, испытанное мною от знакомства с этим необычным человеком, перерастало банальное любопытство. Я собрала в единое целое все, что о нем услышала и увидела, и вот что я узнала впоследствии



                Георгий Михайлович Р., бывший офицер, танкист, один из немногих в нашей стране в смутное время конца восьмидесятых прошлого века открыто поддержал известного академика Сахарова в его тщетных и небезопасных стараниях обратить внимание на войну в Афганистане. Там гибли молоденькие восемнадцатилетние мальчики, погибали офицеры, к несчастным матерям жутким потоком шли цинковые гробы, а по стране летело черное и печальное понятие «Груз двести». В результате академик оказался в Горьком в  ссылке. Георгий Михайлович съездил в Горький, чтобы навестить и поддержать опального ученого, но встретиться с ним ему не позволили: на лестничной площадке постоянно дежурили два сотрудника в гражданской одежде. Они проверили документы Георгия Михайловича, некоторое время подержали его в машине, припаркованной у подъезда, куда-то позвонили, кому-то сообщили, с кем-то посоветовались и отпустили офицера восвояси. Поездка в Горький к А.Д.Сахарову была зачтена, как определенная жизненная позиция, в результате чего офицера под благовидным предлогом из армии уволили.

                Дальше по жизни он пошел с «волчьим» билетом. Ткнулся бывший офицер в школу, хотел военруком устроиться, не взяли. В спортивную школу тренером -  то же самое. Он обходил строительные организации, ремонтные мастерские, юридические конторы, и только на заводе пожилой кадровик, устало глянув поверх очков на сильного молодого мужчину, стоявшего перед ним, негромко посоветовал: «Не ходи ты больше никуда, не унижайся. А коль не стыдно будет дворы мести, то устройся дворником». Сказать, что Георгий Михайлович не испытывал чувства унижения, потерянности, нет, он это пропустил через себя и пережил. Но другое чувство, чувство правоты, замешенное на боли, досаде, утрате привычных моральных и нравственных ценностей, перевесило тяжелые сомнения. Он немного поколебался, да и пошел в дворники, не уговаривая себя, что, мол, не место красит человека. А чтобы не запить с горя – русский же - достал с антресолей старенький мольберт, вспомнил юношеское увлечение живописью и через несколько лет заявил о себе, как тонкий художник-пейзажист. Узнала я все это о нем уже некоторое время спустя, когда мы обустроились на новом месте. К тому времени я познакомилась с соседями, появились коллеги по работе, новые друзья, они-то и поведали о жизненных терниях офицера-дворника-художника.


                В феврале состоялся его вернисаж, организованный в местной школе. Все было, как надо: открытие, цветы, теплые слова, произнесенные в его честь, живая музыка. Цветы он передавал моложавой, одетой в красивое черное платье женщине, она скромно сидела в кресле у фигурного столика, рядом стояли костыли. Говорили, что после аварии она почти год не вставала, ухаживал за женой Георгий Михайлович сам. Выглядела женщина великолепно: русые волосы, перехваченные голубой атласной лентой, выразительные, ласковые, карие глаза, лицо – мягкое, славное. А еще - улыбка, изумительная улыбка счастливой женщины.

                На полотнах были в основном пейзажи: правый скалистый берег Томи, поросший соснами и кедрами, сама река с островами, березки и березы, не по-мужски нежно и пронзительно написанные. И снова – река: осенью – серая, тяжелая, переливающаяся свинцовой водой; зимой – бело-безбрежная, в розовых туманцах, в оправе из кустарника, покрытого пуховым инеем; весной – вспучившаяся голубовато-зеленым льдом, с наползающими на берег стамухами; летом – небесно-голубая или густо-синяя с отражающимися в ней городскими левобережными высотками и белыми облаками. Река - в берегах, река - у скал, река, бурлившая на порогах. Одна картина, спрятавшаяся за колонной, неприятно бросилась в глаза, словно ошпарила. Я быстро отвела взгляд на другие, но внезапное впечатление тяжести и беспросветности, произведенное ею, заставило меня вернуться. Свет падал на изображение прямо и без помех, сделано это было, по-видимому, намеренно, чтобы смягчить то настроение, что создавала картина. А, может, напротив – показать без прикрас? Она не вписывалась в общую гамму спокойствия, выпирала из нее и звучала диким диссонансом на фоне других полотен.

                Написана там была высокая стройная береза без кроны с огромным, чудовищно уродующим ее стан, наростом. Этот нарост и являлся центром композиции, он скособочил, жутко выгнул в одну сторону ствол березы. А она, казалось, несла это уродливое беремя, будто опустившееся брюхо в тяжелых складках, из последних сил. «Он потому и спрятал ее здесь, за колонной, - подумала я, - чтобы она не вливала мрака. А не повесить не мог». Я вгляделась в табличку, там значилось: «Без названия». И год. Это был «тот» год. Фальшивая многозначительность и маска «Ах, какой я!» были абсолютно чужды герою моего рассказа. Он жил, сохранив достоинство и честь, не потерял себя, не спился, не дал размолоть себя жерновам политики, слыл хорошим человеком и настоящим мужчиной. Однажды мы говорили о его сыне, тот поступал в военное училище. Меня заставила задуматься одна реплика Георгия Михайловича.

                -  Конечно, жизнь сейчас здорово изменилась, она многое расставила по своим местам. Но еще встречаются Иуды и Пилаты. Страшно, когда они в одном лице. Я буду рад за сына, если такое исчадие не перейдет ему дорогу, - задумался, заложил руки за спину по военной привычке, покачался с носка на пятку и прищурился, - а, впрочем… я научил его держать удар. 

          
                Подружились мы стремительно. Жена Георгия Михайловича, уже передвигавшаяся самостоятельно, подолгу оставалась у меня, когда ее муж выбирался на этюды. Она приносила письма сына, очень скучала без него, как и все матери. Иногда я играла ей, иногда мы просто молчали. Она носила редкое имя – Марцелина, муж звал ее Машенькой, выглядела она очень привлекательно, одевалась всегда скромно, но стильно, казалась по-женски счастливой и довольной. Я с большим удовольствием с ней общалась. Вот только сидел во мне и шевелился маленький червячок недоумения. Он рос, рос, и я решила извести его при помощи Марцелины: почему муж ее продолжает работать дворником? Картины его продаются, появились деньги, тогда – зачем? Марцелина на мой вопрос, заданный в наиделикатнейшей форме (какое мое дело-то, кто кем работает), всплеснула руками и горячо заговорила.

                -  Значит, и вы так считаете, не одна я. Не хочет он! Вы представляете?! Не хочет уходить с этой работы.
                -  Но почему? Я хочу понять, Марцелина.
                -  Я вам сейчас скажу, – она справилась с волнением и продолжала спокойнее, - Георгий, он – романтик. Он говорит, что ранним утром видит самую первую росу на траве, самую юную малиновую зорьку. Весь город, говорит, спит, а я один – в предутренней тиши, – она умолкла, покачала головой, улыбнулась, – прекрасное и высокое говорит. Вижу, говорит, как город просыпается, как последний влюбленный возвращается домой, проводив свою милую, и глаза его освещают пол-улицы, вижу розовые стволы деревьев на рассвете, подкрашенные первым лучом, выскочившим из-за тайги. Я все и вспомнить не могу. И… знаете, я думаю, что Георгий стихи пишет, только стесняется и мне не показывает.         
                -  Но ведь все это: зорьку, влюбленных, росу можно наблюдать, не подметая улицы, – неуверенно возразила я.
                -  Не поверите, но я это же самое ему сказала, слово в слово. Но Георгий говорит, что это не то, не то. Буду, мол, как дурак, стоять посреди улицы. А так я работаю, - Марцелина подошла к окну и задумчиво договорила, – ему нравится сгребать сухие осенние листья, он так об этом рассказывает, заслушаешься, поэма! А потом – жечь их. Сын в десятом классе назвал его «Маленькой пользой», в то время по литературе изучали А.П.Чехова. А Георгий не обиделся, но и не согласился, только с тех пор стал цитировать Экзюпери: «Проснулся, приведи в порядок свою планету». Еще и смеется, мол, я – из породы чистильщиков.  Я думаю, что если бы у нас был свой дом, а не квартира, Георгий бы ушел из дворников, чистил бы сад, – она посмотрела на меня удивительно лучистым взглядом и закончила, – а еще он снег любит убирать такой широкой лопатой. «Счастливая», - подумала я.
                -  Вы счастливая, Марцелина.
                -  Да, – просто и, не задумываясь, согласилась она.
                Помолчали.
                - А как вы думаете, – неуверенно начала я, – все не решаюсь спросить у Георгия Михайловича. Я была на его последней выставке и…
                -  Что?
                -  Я поняла, что нет злости в его пейзажах, совсем нет.
                -  Да, Георгий пишет спокойно, он спокойно пишет, – повторила она.
                -  А вы не знаете, он простил… их?

                Марцелина понимающе покивала.

                - Несколько лет назад эта мысль тоже заглядывала в мою голову, а потом случилось вот это, – Марцелина показала на палочку в руке, с помощью которой она теперь передвигалась, вздохнула, грустно улыбнулась, – я ведь жить не хотела после аварии. В юности занималась балетом, танцевала, у меня была такая летящая, такая легкая походка! А тут лежи бревно бревном и ходи под себя! Ужас! Я такой ужас пережила! И долго, долго я мечтала, я вожделела об отмщении: как встану, да как найду их, тех, кто меня искалечил, вот как найду! Я зубами скрипела от мести, словами не могу выразить, нет слов для этого, – Марцелина сильно провела обеими руками по лицу, словно стирая с него «то» воспоминание, – как терпелив был Георгий, как снисходителен был к моим капризам, каких врачей только ни приглашал! А я все никак и никак, все никак и никак!  Однажды он вынес меня на лоджию (мне нравилось там оставаться, когда он уходил), поцеловал, обнял крепко-крепко и так тихо, твердо проговорил: «Машенька, родная моя, голубка ненаглядная, ну, прости ты их, забудь про них совсем и прости!» Я, помню, возмутилась тогда: «Забыть?! Как!?» Я била его кулаком, кричала, что он ничего, ничего не понимает, если позволяет себе произносить такое! А он только одно твердит, не уворачивается от моих ударов и твердит: «Забудь о них, Машенька, забудь и прости, прости их. Тогда ты встанешь. Поверь мне, родная моя, тогда ты поправишься».

                -  Простили? – не удержалась я.
                Она кивнула, глядя на меня по-прежнему лучисто.
                -  Очень тяжелая была ночь перед тем. А утром заглянула я внутрь себя и ужаснулась: одна чернота, мохнатая, жуткая, без просвета, только – злоба, месть! Ненависть такая была, что я не помнила даже, когда в последний раз целовала сына! Потом посмотрела на себя в зеркало глаза в глаза и вслух произнесла: «Прощаю!» И другое, разное, – она подошла к окну и долго глядела за реку, – через полгода я встала на костыли. Без Георгия этого бы не произошло. Врачи очень удивились, не ожидали.

                Вечер наступал бережно. Он мягко и деликатно оттеснял теплый осенний день с пылающим багрянцем на кленовых листьях, благодушно позволял ему покрасоваться и не спешил подпускать сумерки. В безветренном воздухе висела легчайшая дымка. Пахло кострами, и хотелось плакать. Марцелина складывала вязанье в коробку, туда же положила и два последних письма от сына. Вот-вот за ней должен был зайти муж. Она смотрела на меня и улыбалась.

                -  Я ответила на ваш вопрос?
                -  О, да.
                -  Вы ведь и сами это поняли, наверное. Его пейзажи не выходили бы столь проникновенными, тонкими и нежными, если бы он не простил. Они выглядели бы, как та береза с капом.
                Я кивнула.
                -  Он пережил это в себе. Перестрадал.

                Июль 2003г.
             
               
   * Кап – нарост на стволе дерева.