Убыр

                У стеклянной, промерзшей до самого верха стены гастронома недалеко от пластиковых дверей сидел на деревянном ящике, поставленном на-попа, молодой мужчина и играл на старенькой гармошке. Он играл не попурри, а – так, набор из отдельных музыкальных фраз, постепенно переходящих на татарские мотивы. Пальцы его, выглядывавшие из дырявых перчаток, не бегали по кнопочкам, а напряженно перемещались, от чего и музыка выходила натужной, но знакомой, а временами даже плавной и приятной. На вид ему можно было дать лет тридцать. Мужчина отрешенно сидел, уставившись куда-то вбок и вниз, близко сдвинув ноги в подшитых пимах и низко склонив голову к мехам гармошки, так что туго завязанные под подбородком шнурки черной ушанки касались ее и, наверное, мешали играть.

                Мороз трещал под сорок, прохожие передвигались быстрым шагом и не замечали стоявшей у ног музыканта маленькой картонной коробки, где сиротливо лежал одинокий рублик, на сибирском морозе покрывшийся странным темно-серебристым инеем, сквозь который тускло проблескивала единичка.
                -  Кто это? – Заинтересовался пожилой мужчина,- такой мороз, а он – в драных перчатках…
                -  Убыр,- коротко бросил его спутник.
                -  Странное имя,- задумчиво произнес пожилой,- татарское, что ли? Здесь вокруг разбросаны татарские поселения, и даже кладбище, кажется, есть.
                -  Не думаю.
                -  Что?
                -  Не думаю, что имя,- пожал плечами спутник и после длительной паузы добавил: - скорее всего, это понятие.
                -  Понятие – чего?
                - Потерявшего жизненный путь, попавшего под гнет…. злых сил, а со временем перешло в имя. Здесь все его так зовут. Похоже на славянское «упырь», да?
                -  Похоже. Но на упыря наш Убыр не тянет, его самого лишили сил, а не он.
                -  Да-а-а. Жалко – молодой, и не калека.
                -  Красивый. В профиль – так артист и артист.
                -  М-гм. Я однажды видел около него девушку, она забирала его, пьяного. Сестра, наверное.
                -  Не жена?
                -  Не-ет, жена так бережно не станет….

                Они остановились неподалеку, деликатно полуотвернувшись. Невозможно было вот так взять и уйти, оставив этого…. Убыра.
                -  Убогий? – Не убогий. Нищий? – Не нищий…. А вообще-то – нищий, побирается ведь,- рассуждал пожилой,- несчастный. Знаешь, Дима, надо бы ему шубенку твою отдать, в которой рыбалил, а?
                -  А что, можно,- покладисто согласился тот, что помоложе,- а давай и унты – тоже, все равно малы уж.
                -  Ты там посмотри, что еще можно, из белья там, рубашки, ну, посмотри.
                -  Рукавицы бы….
                -  А как играть будет?
                -  А-а-а, да-да-да. Тогда – перчатки, знаешь, военные, вязаные, двойные, я в военторге видел. Позвони, когда к нему пойдешь, надо бы денег дать.
                -  Много не клади, напьется – замерзнет.
                -  Еды бы ему, горяченькой.
                -  Можно пельменей наварить, что им сделается?

                Они медленно прошли мимо магазина. Пожилой, повернувшись на ходу, глянул через плечо назад и с горькой жалостью проговорил: «Раб галерный, - и добавил, отойдя на значительное расстояние, - кто же его так приковал?»