Пути-дороги...

 

Раннее нежаркое утро начала июня без спросу вошло в плацкартный вагон фирменного поезда и любезно предложило пассажирам свежесть и прохладу в убегающих ярко-зеленых картинах за вагонным окном. Там вовсю уже буйно цвели одуванчики, лютики, кипрей, заметные и незаметные травинки-былинки, без которых летняя симфония природы не звучала бы так радостно, или казалась бы незаконченной, как предложение без точки.


Позади остался Байкал с белопенными барашками у прибрежных розоватых камней и поразительно прозрачной водой, такой чистой, что струящиеся водоросли на дне у берега видны были даже из окна вагона. Состав плавно и долго заворачивал вдоль берега моря-озера, обогнул его и гугукнул напоследок, то ли прощаясь, то ли приветствуя высокого человека в плащ-палатке, который стоял на огромном валуне и смотрел на волны. Капюшон с его головы срывало ветром, белыми брызгами разлетались волны, ударяясь о камень. Может быть, он читал стихи или кричал бескрайнему сибирскому морю о своих чувствах, а, может быть, стоял и ждал, когда у него отрастут крылья, и он полетит над голубой бездной. Картинка эта, медленно проплывшая в вагонных окнах на последнем повороте, одних пассажиров заставила выворачивать шеи  в надежде разглядеть лицо необычного путника, других – мечтательно улыбаться и вспоминать романтические строки, третьих – недоуменно пожимать плечами: «Что он тут делает вдали от человеческого жилья?»
Почему-то потом долго молчали.

Проехали Енисей с берегами, густо укрытыми хвойным одеялом. Справа вверху прошли остроконечные Столбы, похожие на средневековые замки, и сплошной стеной зазеленела в окнах тайга. Вычурные опахала больших, похожих на южные деревья, папоротников приглашали под свои узорчатые крыши. Однажды видели лося на просеке, а, может, показалось.  Ехали вторые сутки. Сибирь оставалась за спиной, в прежней жизни, которая вспоминалась уже изредка, по привычке. Все думы были о предстоящих встречах, их ожидание заставляло сильнее стучать сердце. Завтра будет Урал, а там рукой подать и до Москвы.
Пассажиры просыпались по-разному: кто уже с ночи звёзды считал в ожидании утра, а кто спал до обеда. Сказывалась смена часовых поясов. Перезнакомились быстро, как это водится на русских дорогах. Днем подсаживались друг к другу, вели обычные дорожные разговоры, радушно угощали и угощались домашними подорожниками. Впереди оставалось еще двое суток пути.


Амур Михайлович поднялся по таёжной привычке легко. Его кратковременные, чуткие провалы в сон ночным отдыхом назвать было нельзя: шестилетняя внучка спала на верхней полке, и он тревожно вскидывался, сторожа её сон. Уже дважды прогулявшись в тамбур покурить, он приглушенным басом доказывал кому-то, что Чингисхан был и за Уралом, и в Польше, и до Германии дошёл. Его колоритная фигура двухметрового роста с сильным торсом, огромными руками, крупной головой и лицом, будто вырубленным топором, не красивым, но значительным,  смотрелась внушительно и гармонично, хотя невольно вызывала геометрические сравнения.

Соседки по купе, мать и дочь, заварили к завтраку травяной чай в термосе. По вагону поплыл аромат луга, леса, простора.

-  Амур Михайлович, чай готов, - Лидия Николаевна поставила перед ним стакан.
-  С удовольствием, только мне это – что? На два глотка.
-  Мы ещё заварим, до самой Москвы чаи гонять будем.
- А налейте-ка вы мне чайку да в мою бадейку, - прогудел Амур Михайлович и протянул женщинам пол-литровую эмалированную кружку, - а ваши чашечки да стаканчики вы уж для себя оставьте.
- И то, - согласилась Лидия Николаевна.

Пили чай, смотрели в окно. Дед время от времени приподнимался, поправлял то простынку на спящей внучке, то осторожно и бережно приподнимал ее ручонку, свесившуюся вниз, и укладывал на животик.

-  На пожарного сдаёт, - усмехнулся он, выпил чай и поставил кружку на столик, - как дома побывал, вот спасибо, - поднялся, нависнув над двумя хрупкими спутницами, и достал из кармана рубахи пачку сигарет, - пойду, курну.  Вы тут поглядывайте на Татьянку мою, ладно? А то проснется да испугается: где дед. Я – быстро, - пробасил он приглушенно и ушёл.

-  Будто клуша, - улыбнулась вслед ему Лидия Николаевна, пытаясь тонкими пальцами запихнуть оставшиеся от заварки сухие травинки в берестяной туесок.
Дочь прибрала на столике, оставив ветку багульника с крошечными, полураспустившимися сиреневыми пупырышками, которую дед с внучкой везли питерским родственникам в подарок. Веточка стояла в колбе из прозрачного стекла, слегка покачиваясь от движения поезда, и навевала лирическое настроение.

-  И сердце нежное, - добавила мать, достала из пакета пряжу и принялась за вязание.
-  Интересно, а жену он бьет? – задумчиво проговорила дочь, глядя в окно.               
-  Думаю, нет, - отозвалась мать, - но ходит она у него по одной половичке.


Состав остановился и минуты через две тронулся дальше, постепенно набирая скорость. В окне медленно поплыл мимо и назад чистенький перрон с ровной линией подстриженных кустов, зеленое здание вокзальчика в белом переплете арочных окон, огороженный газон с нестриженой травой и огромными ярко-желтыми, похожими на астры, одуванчиками.

-  Какие роскошные! – восхищенно покачала головой Лидия Николаевна, - астры и астры.
-  На холст просятся, - согласилась дочь, - живая картина. Видно, у местного дворника в душе поэтическая струнка прозвучала, он и не выкосил их. Что-то наш дед задерживается, не отстал ли? – заволновалась она и выглянула в проход, - а, нет, идёт.

Амур Михайлович спешил, немного запыхался. В руке он держал по-мужски, пучком одуванчики.

-  Украл вот цветочков на газоне, никак не смог удержаться, - довольно и чуть смущённо прогудел он, - такие женщины едут рядом.

Он преподнёс по три одуванчика спутницам, оставшиеся цветы определил в колбу с багульником, крепко уселся и вытер вспотевший лоб полотенцем.

-  А эти – моей девчурке, она из них дома венки плетёт. Всем наделает: и мне, и бабушке, и теленку соседскому, а однажды кошке сплела, - он выглянул в окно,  усмехнулся и доверительно поделился, - рву это  я и думаю: а никакой милиционер не побежит состав догонять! Похулиганил вот на старости лет. Рассказать моей Арише… не поверит, - он покачал головой и слегка развел руками.


Женщины вежливо улыбнулись в ответ, поблагодарили и поставили свои одуванчики в ту же колбочку. За окном от края до края разлеглись Барабинские степи с частыми, мелководными, зеркальными солеными озерками в окружении низкорослой травки. Бараба. Состав набрал скорость. Вскоре в окне замелькали березовые рощи, рощицы, колки. Деревья кружились в бесконечном хороводе, радуя свежей листвой и бархатными белыми стволами. Этот долгий хоровод завораживал, вводил в добровольный транс, притягивал, не позволял глаз отвести. Женщины засмотрелись в окно, отложив одна вязание, другая – книгу.


-  За-кру-жи-ло, - недовольно проворчал Амур Михайлович, помотал головой, отвернулся от  окна и перешел к свободному боковому столику в соседнем купе.

От вынужденного безделья он маялся, курил больше обычного и сто раз пожалел, что не полетел самолётом. Журналы и газеты в глаза не шли. Зачитанная, растрепанная (специально такую взял у соседа, чтоб постарее) книжка детективов так и валялась в сетке на полке. Он вздохнул раз, другой, глянул опять в окно, с досадой отвернулся и стал наблюдать за пассажирами, пытаясь представить себе их род занятий. А чем еще заниматься в дальней дороге, когда глаза устали пялиться в окно, в карты он не играл, случайных собутыльников на дух не выносил - не любил пустопорожнего трёпа, тайга отучила. Состав вилял. Утреннее солнце простреливало купе то с одной стороны, то с другой и наполнило вагонное пространство радостным светом. Станция. Поезд медленно подполз к перрону. За окном показались бело-голубые тележки с мороженым, бабушки с пирожками, встречающие и отъезжающие. Пробежала группа курсантов. На дальней лавочке скорбно сидели люди в трауре, составив сбоку рядком несколько венков с черными лентами.
          
-  Омск, - сообщил кто-то.
 
 
Вошел новый пассажир, высокий, стройный, спортивного вида молодой человек лет двадцати трех. Он сверился с билетом, легко забросил наверх большую черную сумку, аккуратно и споро застелил постель. Его никто не провожал, и он присел внизу, раскрыв книгу на заложенной странице. Амур Михайлович мельком взглянул на обложку, ожидая увидеть детектив, боевик или сборник дорожных анекдотов в мужских руках, но от неожиданности даже головой повел: а ничего подобного. В руках молодого человека оказалась «Цусима» Новикова-Прибоя, хорошая мужская литература, причем, настолько редко читаемая, что его этот факт приятно удивил и заставил к новенькому присмотреться внимательнее. 

Молодой человек с темно-русыми, в мелкий, крутой завиток волосами, твердым подбородком, римским профилем и «Цусимой» в руках вызвал у него интерес. «Спортсмен или курсант военного училища, - предположил он, - что ж, ему очень подходит быть офицером: аккуратен, не суетлив, достаточно уверен в себе. Кра-аси-ив, что тебе Аполлон. Скоро женится, - подумал Амур Михайлович, заметив безымянный палец без кольца,- такие долго холостыми не гуляют».


-  Очень долгое утро, - улыбнулась Лидия Николаевна, - я полежу немного.
-  Долгое, - согласился Амур Михайлович, - от безделья устаёшь. И как лентяи живут?
-  В самом деле, - дочь отложила журнал, - едем себе, едем, ничего не делаем. А после дороги - как выжатый.
-  Ночные новенькие наши ещё спят, - Лидия Николаевна показала глазами на боковые полки.
-  Под утро сели. Я не спал. Тихонько так разместились, шёпотом, хоть и багаж у них приличный, все полки вверху заставили.
-  Культура человека в том и заключается, чтобы относиться к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе, - задумчиво произнесла Лидия Николаевна, - истина избитая, а понятна не всем.
-  Пусть отдыхают. И вы прилягте, а я уж в окно погляжу, что ли, - Амур Михайлович с досадой покряхтел, и, ни к кому не обращаясь, пробурчал, - сколько ещё ехать! 


Ночью оба боковых места заняли мужчина и женщина. Несмотря на большой багаж, разместились они спокойно. Выспавшиеся с вечера пассажиры оценили воспитанность новеньких, утром не шумели, не стучали и позволили тем отдохнуть подольше. А утро разгулялось! По вагону поплыли запахи укропа и свежих огурцов. Они щекотали ноздри, дразнили аппетит. Почему-то в дороге много едят.
Первым из ночных новеньких проснулся мужчина. Он свесил вниз голову и, удостоверившись, что спутница ещё спит, снова улёгся. Но ароматы, гулявшие вокруг, были столь соблазнительны, что он, полежав немного и нетерпеливо поворочавшись, легко спрыгнул вниз. И все невольно улыбнулись. Ночной пассажир оказался отчаянно голубоглаз, откровенно курнос и, несмотря на хороший мужской рост, был похож на колобка. И встречаются же такие живописные лица! Большой рот и полные губы интересного рисунка выдали с потрохами его добродушие, румянец доложил о здоровье, а ямка на подбородке поставила неожиданное любопытное многоточие. В то же время подвижное лицо его было красивым, а взгляд – умным. И весь он был как-то по-особенному упруг, кругл, как новый большой мяч, и по-домашнему уютен. На вид ему казалось лет около тридцати.


Мужчина улыбнулся и негромко произнес:
-  Всем – доброго утра. Разоспались мы.
-  Доброе утро и тебе, - пробасил Амур Михайлович, - мы тут – тихонько. Не мешали?
-  Что вы! – махнул тот рукой, - спал, как убитый. Мы сели в три ночи.
-  Мы тоже не слышали, - улыбнулась Лидия Николаевна, - спасибо.
-  Антон, - представился он и слегка наклонил голову.
-  Амур Михайлович, - привстал таёжник и протянул руку.
-  Ничего себе! Вот это имя! Здорово! – удивился новенький совсем по-детски, - мою жену зовут Карина. Она будет долго спать, спуха она у меня, - добавил он со скрытой нежностью. Потом бросил вопросительный взгляд на молодого человека с «Цусимой», тот промолчал, и повернулся к дамам.
-  Лидия Николаевна, - доброжелательно улыбнулась мать, - а это – моя дочь.
-  Елена, - улыбнулась та, - у нас есть травяной чай, заварим на всех.
-  Ладно, - легко согласился Антон, негромко хохотнул, двумя раскрытыми ладонями провел перед лицом, - а у нас - вообще ничего! Вот чай уже нашелся. Ну, пойду, умоюсь.

Вскоре проснулась девушка и тут же, выгнув голову, заглянула на верхнюю полку. Села, с трудом просыпаясь, сонно поглядела вправо-влево и намеревалась уже улечься вновь, как пришел Антон. Утреннее лицо ее с припухшими веками и не проснувшимися еще губами потянулось ему навстречу. Мужчина присел рядом, и девушка устроилась у него под боком, просыпаясь. Какой разительный контраст составляла эта пара! Тайно-карие глаза девушки с глубоким и длительным взглядом, изящной формы нос, невысокий лоб с густыми бровями и блестящие темные волосы, собранные в тугой, подвижный хвост, говорили о восточной ноте её облика. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: современная одежда – это каприз, а одень её в арабское платье да укрой большими воздушными платками до глаз, и она станцует танец живота прямо на столике вагонного купе. И звали бы её тогда Жади, как ту восточную, взбалмошную красавицу из бразильского сериала. Это была она, удивительнейшим образом переместившаяся в наше время, в нашу страну и ставшая женой крепкого русского «колобка». Поразительная игра природы ли, жизни ли, судьбы ли, создавшей и связавшей эти две литературные копии. Девушка достала из сумки дорожный набор, взяла полотенце и ушла умываться. Антон сноровисто убрал постель, раскрыл столик и отправился в ресторан «на разведку».
          
По вагону прошла шумная молодёжная компания. Они расположились у соседнего купе за боковым столиком, заставив его сплошь бутылками с пивом. Девушки присели на колени к парням. Одна из них продолжала весело рассказывать о чем-то, игриво поводила плечами и прищелкивала пальцами.


-  Ребята, - негромко обратилась к ним пассажирка, - у нас еще спят.
-  Пусть просыпаются, - пожал плечами черноволосый высокий юноша, стоявший в проходе, - уже утро.
- Говорят, кто рано встает, тому кто-то там чего-то подаё-ёт,- протянула другая девушка поучительным тоном, отпила из бутылки и сама себе удивилась, подняв указательный палец, - о!
-  Молодые люди, пройдите в свой вагон, - подошла проводница.
-  У вас же свободно. Какая разница, - возмутился высокий, - смотрите, сколько мы вам пустых бутылок оставим. Потом сдадите, деньги получите.
-  Пройдите в свой вагон, - настаивала проводница.   
-  Да лана тебе, мы тут посидим, - пробурчал один из сидевших и бросил на столик скомканную купюру, -  understand?
- Может, она богатая? - язвительно предположила вторая девушка, и вся компания дружно засмеялась, сочтя ее реплику остроумной.
-  Пройдите… - начала, было, проводница.
-  Да уходим, - оборвал её парень и двинулся к выходу из вагона.
-  Заберите деньги.
-  Купи себе на них… - и что-то тихо договорил приятелям.
Те вновь дружно отсмеялись и, прокричав «Чао-какао», вышли в тамбур.

Повисла тяжёлая тишина.
-  Вашу не разбудили? – негромко спросила Амура Михайловича пассажирка из соседнего купе.
Он, насупившись, резко мотнул головой. Потом махнул рукой и произнес в сердцах долгое: «Эххх!» Поднялся, достал сигареты, поискал по карманам  спички, не нашел, махнул рукой и отправился в тамбур, задержав взгляд на спящей внучке. Елена взяла в руки большую кружку деда, вопросительно глянув на мать.

-  Сейчас, сейчас, - та отложила вязанье и всыпала в кружку заварку, - как раз настоится, пока он курит.

Но Амур Михайлович вернулся скоро.

-  Не просыпалась? – качнул он головой в сторону девочки.
-  Нет.
-  И я пока полежу, - он отвернулся к стенке и затих.

Женщины переглянулись. Проснулась девочка, ловко спустилась вниз и присела рядом с дедом.    

-  Дедуля, я проснулась уже, а ты всё лежишь.

Дед медленно, с натугой приподнялся. Лидия Николаевна с улыбкой смотрела на них.

-  Амур Михайлович, чай готов, пожалуйста, - и подала ему «бадейку».
-  Спасибо. Вот мы с Татьянкой  и попьем сейчас, - он, покряхтывая, сел.
-  Дедуля, - прошептала девочка, - а почему у тебя левая бровка нахмурилась? – и она пальчиком попыталась разгладить густую кустистую бровь деда.
-  Ну… не знаю, - он подвигал бровями и погладил внучку по спинке, потом долго пил чай с мёдом и задумчиво смотрел в окно, изредка шумно вздыхая.

После завтрака девочка занялась куклой, а дед потянулся, было, к сигаретам, но с досадой мотнул головой, прилёг и закрыл глаза. Поезд мчался, пересчитывал километры, немного убаюкивал, что-то навевал. В дальнем купе негромко пели под гитару.

                Где-то багульник
                На сопках цветет,
                Сосны вонзаются в небо…

-  Хорошо поют, - негромко заметила Карина и заглянула вниз на спящего Антона, - а можно к ним? – спросила она, глядя на Елену.
-  Конечно.
   Карина отложила журнал и стала спускаться с полки.
-  Я помогу, давайте руку, - предложил верхний пассажир и ловко подхватил девушку, - я тоже с вами.

И они ушли. Татьянка, наигравшись с куклой, забралась на свою полку и открыла детскую книжку. Дед лежал, закрыв глаза, и осторожно дышал. Лидия Николаевна с тревогой за ним наблюдала.


-  Амур Михайлович, - не выдержала она, - у меня есть валидол.
-  Что, сильно заметно? – таёжник открыл глаза, взял таблетку и тяжело опустил голову на подушку, - бросать мне надо курево, - произнес он сиплым голосом, ни к кому не обращаясь. Полежал немного, перекатывая во рту таблетку, потом медленно поднялся, сел и, не отрывая взгляда от проносившихся в окне берёз, произнёс, - я… почему так, - он помолчал, подбирая слова, перевел взгляд на внучку, - кроха растет, пока – правильная. Да и лет-то ей ещё, они в эти годы в рот смотрят. А как подрастёт да на тех захочет походить? – он с надрывом вздохнул и перевёл взгляд на попутчицу, - вот я чего, голубушка вы моя.
-  Да, - согласилась Лидия Николаевна, - те тоже были маленькими и правильными.
-  У нас в тайге к женщине отношение особое, - он взял сигарету, размял, понюхал и положил обратно, а пачку решительно и с видимой досадой упрятал в карман рубахи, - особенные у нас женщины, у которых мужья в тайгу ходят, таёжники, значит. Мы, как идём шишковать, или на охоту, или по заимкам, то у жён наших прощения просим. В тайге ведь всякое случается. И потеряется охотник, если глубоко в тайгу забредёт, а она так закружит, что огого. И рысь там встречается, она с дерева прыгает, поэтому у шишкарей доски на спину крепятся, вроде ступеньки, - он показал рукой, - сейчас-то их меньше стало, рысей, а раньше чуть не каждый поход кого-нибудь калечила. Случается, и с кедра молодой свалится. Бывалые-то понизу шишку бьют, а молодые удаль хотят показать, кто-то и залезет, не усмотришь.
-  А вы кем работаете, Амур Михайлович? – заинтересовалась Лидия Николаевна. 
 
-  Лесничий я. Городок у нас таёжный, у меня и зимовье имеется, из города много не находишься, делянки приличные. Тайга, одним словом. А там и пожары случаются, и браконьеры, как кролики плодятся, да за лосями и медведями надо присматривать. Тайга с человека всю шелуху снимает и о других заставляет думать, а не только о себе. Старики наши до сих пор говорят: тайга – закон, медведь – хозяин. Так я про женщин наших говорил, про жён, значит. Бывает, принесут охотники кого покалеченного – разбился там или зверь напал, так она выхаживать будет до последнего. Сама, как свечка истает, а мужа вытащит с того света. А раны какие бывают, у-у-у! Женщина, она же - нежная, хрупкая. Боится, а сидит над ним, - он помотал головой, - сидит. Сколько лет уж работаю я и охотников многих знаю, а не припомню, чтобы чья жена покалеченного бросила. – Он замолчал, помял сигарету, понюхал.

-  Со мной тоже однажды было, сохатый повстречался. Его браконьеры ранили, он от них ушел да в согре и схоронился. А тут – я. Он на меня и попёр зверь зверем. Я-то ему помочь хотел, а лось не понял. Еле домой тогда добрался, спасибо – охотники встретились, они меня и довели. Так Ариша моя своими тоненькими пальчиками – она пианистка, в музыкальной школе преподаёт – так она, пока это «Скорая» приехала, всего меня и обработала. Глаза, помню, омутами стали. Губки дрожат,  жутко ей, бедной, к избитому телу прикасаться. Сама молчит и делает. А эти-то, - он качнул головой в сторону ресторана, - разве так смогут? – Амур Михайлович махнул рукой, замолк и стал смотреть на девочку. Потом скупо улыбнулся, слушая её разговор с куклой.

- Это она - как ба-а-абушка, - довольно протянул он, - та с немытыми руками за стол никогда не пустит. Строгая! И с детей, и с меня стружку поснимала, - усмехнулся мужчина и покрутил головой, - даже к салфеткам хотела нас приучить. Знаете, такие накрахмаленные, в кольцо вдеваются и рядом с прибором кладутся. Ну-у-у! Было дело! Да мы дружно восстали. Но скатерть у нас на столе всегда свежая.
-  Много у вас детей?
-  Пятеро, - он запнулся, - б-было. Сыновья. Теперь четверо, - горько вздохнул, показал глазами на внучку и почти шёпотом выдохнул, - её родители…
-  Простите, - женщина виновато приложила руку к груди.


Амур Михайлович молча кивнул и отвёл взгляд за окно. Лидия Николаевна с интересом слушала попутчика. «Он, наверное, молчун в жизни, а тут разговорился. Видно, сердце ещё болит».
 
-  Да… такие дела. А у нас теперь внучка-дочка есть. Супруга-то моложе меня на семнадцать лет,  - с наивной мужской гордостью вырвалось у него.
-  Деда, - девочка спустилась вниз, прильнула к деду и громко зашептала, - а бабушка красавица-королевишна у нас, ты сам говорил, когда ей цветочки из тайги приносил, такие синенькие.
-  Ну, вот, - строго глянул дед на внучку, - нехорошо в беседу взрослых встревать. Нехорошо.


Девочка притихла. Лидия Николаевна отложила вязание и загляделась в окно. Подъезжали к Уралу. Пейзаж стал холмистым, вдали - строгим, похожим на тайгу. Она легко представила себе, как через лес со своими жесткими законами шагает её попутчик, далеко не простой, душевный и сильный человек. «Цветы жене из тайги приносит, надо же, - с глубокой приязнью подумала она, - синенькие».


Время медленно близилось к вечеру. Пассажиры люто завидовали тому времени, что было за окном. Там оно бежало по зеленым полям и лугам через березовое кружение, летело на белых, похожих на взбитые сливки, облаках, упивалось настоянным на травах воздухом начала лета, плыло на корабликах по рекам и речкам. Проходило время, и каждый его проживал по-своему.

 Антон почти на каждой остановке что-нибудь покупал. Возвращался с пакетами снеди и, довольный, выкладывал на стол копченых золотистых рыбин, жареных кур, какие-то наборы с овощами под целлофаном, аппетитные зеленые огурчики, вареную картошку. Однажды принёс каравай белого хлеба,  который они с женой никак не могли разрезать и стали отламывать, стеснительно загородившись, а потом с удовольствием жевали, посыпая солью. Где-то купил варёных раков и угощал соседей. Казались они с женой разными, но гармония их отношений перетекала в  единство противоположностей без какого-либо заметного напряжения и звучала негромко, без фальши и манерности. Им вдвоём внутри общего жизненного пространства, наполненного неслышной музыкой, жилось легко и просто. Попутчики с удовольствием наблюдали за ними.

-  Интересно, какие одежды сошьёт для них судьба, - Лидия Николаевна глазами показала дочери на «боковых» попутчиков, - одноразовые или долговечные, маркие или практичные. Жаль не увидим.
-  Ты что-то думаешь? – Елена взглянула на мать.
-  Как тебе сказать? Так, разное. Время покажет.
               
               
Русокудрый «Аполлон» «жил» на своём «втором этаже» обособленно. Он читал, спал, смотрел в окно, молчал. Если его уединение вызывало поначалу у попутчиков любопытство и желание пообщаться, то вскоре все поняли: едет себе человек и хочет быть только сам с собой. Может, жажда внутренней тишины покорила его, и он, пронзённый ею насквозь, бежит куда-то, не оборачиваясь. Бывает. А, может, из бездонной пропасти времени пробился к нему такой давний, такой выстраданный зов, что он сел в первый же поезд и полетел ему навстречу. «Например, мама заболела, - предположила Лидия Николаевна, - и он сейчас мается, что давно не был дома, что закрутила новая жизнь, новые друзья, события, дела». Она предлагала ему чай, но, получив в ответ молчаливое покачивание головой, больше не угощала, мимоходом подумав: «Стесняется он, что ли?»


За окнами мелькали огоньки, перелески, полустанки, мягко убегали назад, растворяясь в прошлом. Вокруг всё было напоено тем особым приподнятым настроением начала июня, когда знаешь, что впереди – лето, теплое или знойное, романтичное или шальное – лето! «Московское лето, - улыбнулась своим мыслям Лидия Николаевна и легко вздохнула, - как же хорошо-то, что мы возвращаемся». Она задумалась, засмотрелась на заоконные сумерки. Маленькая станция с побеленной балюстрадой, чистыми ступенями, сбегающими от здания вокзала на перрон и одинокой старой березой умилила, и Лидия Николаевна улыбнулась ей. Здесь тоже цвели одуванчики на крошечных газонах. Пахнуло дымком.
Внезапно она испуганно отпрянула от окна: откуда-то сверху и вбок, чуть не коснувшись наружного стекла, что-то пролетело, следом – ещё. Женщина испуганно глянула вверх и задержала дыхание: верхний пассажир ел бананы и шкурки бросал за окно. Она недоверчиво смотрела на молодого человека. «Аполлон» взял полотенце, скользнул глазами по её долгому взгляду и тренированно спрыгнул с полки. «Неожиданно, - Лидия Николаевна провела рукой по лицу, стирая с него смешанную гримасу растерянности и недоумения, - неловко за него. Даже – стыдно». Тот ненадолго задержался возле жены Антона, что-то спросил. Днём она занимала верхнюю полку. Полистал журнал и направился в купе проводников.

                
К вечеру настроение от дальней дороги стало улучшаться, муторный день был благополучно прожит. Попутчики с удовольствием сумерничали. Девочка заснула рано. Амур Михайлович рассказывал о том, как в прошлом году в Ленинграде видел на Неве корабль с алыми парусами.

-  Хороший человек это придумал. Я тогда гостил у сына. Мы долго гуляли по городу, к Неве вышли. По часам – ночь, а светло, словно лёгкие сумерки, и всё вокруг видно. Народу! И вдруг пушка ударила. А по реке под разведенным мостом медленно так идёт настоящий корабль под парусами, фрегат. Тут на корабле снизу подсветили паруса, и они запылали, как заря! Сперва-то на берегу тихо стало, а потом что началось! Вот я, Лидия Николаевна, уже пожилой человек, да и не женщина, чтобы ахать, а и у меня сердце встрепенулось: до чего ж здорово! – Амур Михайлович посмотрел на двух женщин, интеллигентных и тонких, с интересом внимающих. Увидел, что его понимают, нахмурился и добавил, - ведь этим-то, с голенькими животиками да с пивом из бутылки, вера нужна в прекрасное. Им же детей носить и родить, душой для этого надо настроиться, а не как… - помолчал, поворчал сам на себя, - разговорился. Я  девчурке моей хочу показать эти алые паруса. Пусть на всю жизнь они войдут в неё. – И замолчал надолго, задумчиво разминая сигарету и время от времени поднося ее к носу.

 
Состав вошёл в туннель. Стало темно, тревожно и интересно. Тусклые лампочки на стенах туннеля освещали небольшой участок горных пород, где видны были плавные, дугообразные борозды. Представилось, как темно и страшно здесь, внутри горы, как жутко заблудившемуся зверьку, и каким ужасным чудовищем кажется ему грохочущий и несущий сноп ослепительного света тепловоз. Пассажиры с одной стороны вагона считали лампочки, с другой – минуты и секунды, пытаясь определить длину туннеля и скорость состава. Получалось по-разному. Поспорили, пересчитали и стали укладываться на ночь. Вагон плавно покачивало, хотелось с удовольствием убаюкаться под монотонную синкопу колес.


-  А музыка! – спохватился Амур Михайлович, - я совсем забыл, что фрегат шёл под музыку. Это такая великая музыка! Был старый фильм «Дети капитана Гранта», я его смотрел мальчишкой, потом – парнем, а впоследствии уже – взрослым. И всякий раз меня доставала до самой тонкой струнки и звала за собой эта музыка! Я её на всю жизнь запомнил.
-  Увертюра Дунаевского, - кивнула Елена и посмотрела на мать.
-  Вечная музыка, - отозвалась та.
-  Знаете? – обрадовался лесничий, - я так и подумал. Пусть моя детка это увидит и услышит.


Наступило молчание. Лидия Николаевна включила боковой ночник, взглянула близко на рассказчика, как бы стараясь рассмотреть его.

-  Как бы я хотела увидеть вашу жену, Амур Михайлович.
-  Удивительно, мама. Я – тоже.
-  Хотела бы увидеть глаза счастливой женщины, - с расстановкой договорила Лидия Николаевна.
-  Ну, не знаю, - смутился дед.
-  Амур Михайлович, - спросил Антон, - вы жили на Амуре, поэтому вас так назвали?
-  Нет. Жили мы в Сибири, у тайги. Наш город так и называется - Тайга. А назвать меня именем природы посоветовала одна бабка из дальней деревни. Дело в том, что у матушки моей все дети до меня помирали, прожив несколько месяцев, а то и меньше. Я был седьмым.
-  Боже мой, - сочувственно всплеснула руками Елена.
-  Страшно переживали мои родители: первый ребенок, второй, третий. Ещё оставалась надежда. Потом – четвертый, за ним – пятый, там и – шестой. Ни один не выжил. С матушки и порчу снимали, и кормили специально, и на молодой месяц что-то наговаривали – ничего не помогало, пока ей не посоветовали к бабке Дондихе съездить. Вот как в седьмой раз она понесла, отец запряг самого сильного коня в сани и повез её в дальнюю деревню. Зима, мороз, волки, но доехали. Вот та бабка и сказала, мол, назовите будущего ребенка именем природы, тогда сила к нему придет из леса, из воды, из воздуха, и станет он могучим. Да сказала еще, что мальчик будет, и чтобы старшего внука назвали Иваном. Ну, и дали мне имя Амур. За всех моих братьев и сестер один я живу на свете этом.
-  Потрясающе, - выдохнул Антон, - потрясающе! А первого сына вы так и назвали?
-  Конечно. Старший сын у нас – Иван Амурович.

Амур Михайлович подпер щёку кулаком и долго смотрел, как за окном мелькают редкие на этом перегоне станции. Стемнело.  В вагоне притушили свет. Поезд шел на север, завтра будет Пермь.   

                ***


Утро следующего дня, последнего перед Москвой, выдалось солнечным и мягким. Оно вошло в вагон под радостный перестук колёс и предложило обычный для ясного дня ассортимент: солнечные зайчики на никеле кронштейнов, бегущие наперегонки ёлки-сосенки-березки за вагонным окном и щекочущие ноздри ароматы кофе, апельсинов и домашней снеди. Хорошее, бодрое летнее утро.
Ночью несколько пассажиров вышли, в вагоне стало просторнее, освободились боковые места со столиками. Амур Михайлович пересел к одному в сторонке и раскрыл записную книжку. Выглядел он усталым, под глазами залегли тени. Пролистав несколько страниц, он привалился головой к стенке и закрыл глаза. Женщины, не выпускавшие его из поля зрения, переглянулись.

-  Амур Михайлович, - негромко позвала Елена.      
-  Голубушка, -  открыл он глаза, - у вас там валидол был…
-  Сейчас, сейчас. Вам надо прилечь. Давайте-ка, помогу.
-  Да сам я, сам, - он улегся, положив голову повыше на принесенную Еленой подушку, взял таблетку, прикрыл глаза и, не открывая их, тяжелым, густым басом ругнул себя, - дур-рак старый! Дорвался! Курю и курю! Дома-то я уж давно бы пятый угол искал.


Лидия Николаевна значительно взглянула на дочь, направилась к проводникам и попросила вызвать врача на ближайшей станции. Вернувшись, она шепнула дочери, что через сорок минут будет врач. Решили пока не говорить деду о том, что вызвали «Скорую», а то ведь «брыкаться» начнёт. Через минуту проводница привела с собой невысокого румяного мужчину средних лет с веселыми черными глазами и аккуратной бородкой. Пассажир из соседнего вагона оказался врачом.

-  А я с вами пока посижу, - он подсел к деду и достал из кармана тонометр, - сердечко послушаем, давленьице измерим.

Амур Михайлович открыл глаза и действительно начал «брыкаться». Но доктор был настолько убедителен и мил, что дед оттаял и разрешил себя осмотреть. Узнав, что в качестве лекарства был только валидол, доктор-пассажир покачал головой.


-  Ну, до Москвы я за вами понаблюдаю, так что дотянем, думаю. А вот дальше вам ехать никак нельзя, покой нужен и лечение.
-  Какое там лечение, - проворчал захворавший таёжник, - я не дома.
-  Разное, в основном – инъекции.
-  И - долго?
-  Дней семь, не меньше. А там видно будет.
-  Что вы такое говорите! Мне дальше надо ехать. Да и внучка со мной, - он заглянул на верхнюю полку, где спала девочка, - а меня не высадят на станции?
-  Этого сказать не могу.
-  Амур Михайлович, вы у нас поживёте, в нашей московской квартире, мы вас приглашаем. И не спорьте, - Лидия Николаевна подняла руку, чтобы остановить предполагаемые возражения, - квартира у нас большая. У вас будет отдельная комната, в ней когда-то жил сын, а теперь – все гости. Не волнуйтесь, вашему сыну в Ленинград мы позвоним. И не брыкайтесь, - твердым голосом закончила она.
-  Стучите, и откроется вам, - усмехнулся доктор. Погладил бородку, смешно наморщил нос и негромко проговорил, глядя в окно, - человечество живет одной круговой порукой добра. Так было, есть и будет.
До приезда медиков он лечил больного анекдотами и успел рассказать их штук семь.


Медицинская бригада вошла в вагон быстро. Стоянка поезда двенадцать минут, за это время надо было управиться. Или снимать больного, а это всегда морока - одежда, багаж, а у этого ещё и ребенок, или оставлять, если позволит состояние здоровья. Но тогда нужно успеть ввести лекарство, проверить реакцию.

-  Ну, что ж, - после осмотра разрешил старший, - ни капли спиртного, ни капли никотина, только лежать и радоваться жизни, из пищи – лёгкое, из разговоров – анекдоты. Если данные условия для вас выполнимы, то с собой не заберём, - поставил ультиматум врач.
-  Да уж постараюсь, - хмуро пообещал Амур Михайлович, - ребятки, а вы не могли бы моему сыну в Ленинград, то есть, в Питер, позвонить?
-  Давайте номер. Дима, запиши.
-  Вот его визитка, - протянул он врачу, - спасибо.


От громких голосов проснулась девочка. Увидев столько людей в белых халатах вокруг деда, она испугалась, спустилась вниз, пробралась к нему, обхватила его за руку и неожиданно заголосила по-бабьи.

-  Ой, дедулечка мой Амурушка, - выводила она звонко и протяжно, - заболел мой родненький! Ой, что же я бабулечке скажу-у-у, – девочка гладила деда по щекам, по волосам, жалобно приговаривая, протяжно провывая гласные.

На непривычные детские причитания стали выглядывать пассажиры, сначала – испуганно, потом – улыбаясь. Бедный дед пытался остановить этот простодушный поток, выпеваемый детским голоском, но не тут-то было: Татьянка внезапно остановилась, что-то вспомнила, глазки ее распахнулись, и она заголосила с новой силой, прижав одну руку к щеке, другую – к груди и раскачиваясь из стороны в сторону.

- Не увижу я кора-абли-и-ик! Ой, бедный мой Федя-яй!

Пассажиры за стенкой, слышно было, уже смеялись, услышав про «бедного Федяя», улыбались и Лидия Николаевна с дочерью. Наконец, дед цыкнул на внучку, погладил по спинке и велел идти умываться.

-  Это они в фольклорном кружке проходят, песни такие с причитаниями, - объяснил он, - она ведь дома на нас с бабушкой все задания отрабатывает. Соседи уж привыкли, а тоже поначалу-то в дверь заглядывали с испугом.
-  Дое-едет, - усмешливо произнес фельдшер, сноровисто укладывая в объемный саквояж коробку с ампулами, вату и жгут, - такой цирк, да не доедет?
-  Дое-едет, - доктор, улыбаясь, проставил время на листке вызова и заторопился к выходу.   
-  А Федяй – это кто? – тихонько поинтересовалась Елена у девочки.
-  Товарищ, - девочка по-прежнему держала деда за руку, - самый главный товарищ, - уточнила она, подумав, - я ему про кораблик обещала рассказать.
-  Сосед наш Фёдор Петрович, - улыбнулся глазами Амур Михайлович, - в первый класс пойдёт.



День начался беспокойно. Что-то летало в воздухе, какое-то тревожное предчувствие. Так бывает у моря тёмной ночью, когда волна наполняется из глубины гулом, бежит к берегу, и ты испуганно ожидаешь, что она обрушится на хлипкие стены рыбачьего домика, а волна с шорохом гладит песок и уходит. Испуганно ждёшь другую волну, которая где-то далеко в пучине набирает силу и крадется к берегу, чтобы что-нибудь разрушить, ей абсолютно всё равно - что, но она поднимается, приближается и… отходит. Пока отхлынула. Так и прислушиваешься до рассвета: стук сердца – нарастающий гул – шорох – стук сердца. Ни звёзд, ни луны. Занавеска на окне кажется привидением, и свеча коптит. Что-то похожее словно мерцало в воздухе тесного вагонного пространства: набежит, отхлынет, а беспокойство оставит. «Наверное, это от того, что пришлось вызывать врача», - успокаивала себя Лидия Николаевна.
Амур Михайлович болеть не любил, лежать не любил, бездельничать тоже не любил, поэтому хлопот с ним набралось достаточно. Как только ему стало легче: перестало кувыркаться сердце, и обрели устойчивость ноги - он уселся у окна, и с места его было не сдвинуть!

-  Амур Михайлович! - укоризненно взывала к нему Лидия Николаевна.
-  Не волнуйтесь, голубушка, я здоров, как бык! 
-  Как Борька? - уточняла внучка.
-  Хм, да Борька – кто? Телок, маленький. А я – бык, дочура,  сильный, выносливый, хоть сейчас – в тайгу, - он по-детски радовался, что его не сняли с поезда, что доедет, что не напугал свою девчурочку.


-  Родина Ермака Тимофеевича, - кивнул на окно мужчина с таксой на руках, проходивший мимо, - север Урала.
-  Ермак? - удивилась Елена.
-  Ермак Тимофеевич, уральский казак. Сейчас смотрите в правое окно, по эту сторону будут горы, их местные называют Ермак, Ермачиха и Ермачонок. Смотрите, смотрите, а то пропустите. Интересно же, - такса положила длинную узкую морду на плечо словоохотливого пассажира и лизнула его в щеку, - а скоро будем проезжать Кунгур, - он сделал внушительную паузу и, заметив вопросительные взгляды, улыбнулся, - что, тоже не знаете? В Кунгуре - знаменитая на весь мир ледяная пещера со сталактитами и сталагмитами, до конца её еще никто не дошел. Туристический объект. Необыкновенно красива, что-то среднее между фантастикой и восточным дворцом.
-  Вы там были?
-  И не один раз. Я – спелеолог. Ну, смотрите, смотрите в окно, а то горы пропустите. Интересно же.
Он переложил таксу, и понес её, как ребенка.

Из окна вагона открылись необозримые холмистые дали, плавно очерченные, мягко перетекающие друг в друга, сплошь поросшие елью и березой. Холмы, ярко-зеленые вблизи, наливались вдали темнотой, густели и уходили к горизонту почти черными. Деревья так четко прорисовывались на фоне яркого голубого неба, что, казалось, ясно видишь каждую иголочку, каждую лапку. И, хотя её появления ждали, гора возникла неожиданно. Леса, леса, и вдруг посреди плавных линий зеленых холмов, недалеко (или так казалось) от железнодорожного полотна величаво разлеглась гора с мягко-закруглённой вершиной и двумя неглубокими перегибами. Кое-где вверху видны были белёсые не то осыпи, не то – камни, а, может, задержавшийся снег. Гора словно отдыхала на лоне природы.


-  Разлегла-ась, - покачал головой Амур Михайлович, - ишь ты, какая!
-  Видели? - пассажир с таксой, возвращаясь, задержался в проходе, - видели? Какова? Да? Ба-а-арыня, – протянул он уважительно.
-  Спасибо, - улыбнулась Лидия Николаевна, - спасибо за экскурсию.
-  Обращайтесь, - улыбнулся мужчина и удалился.
-  Жалко, Антон не видел, опять спит, - заметила с улыбкой Елена, - а на жену сказал спуха.
-  Спуха-спуха, - услышал Антон, махнул рукой и сел (днем жена его отдыхала на верхней полке, а он – внизу), - спи-ит. А - я только в поезде, укачивает меня.
Он поднялся, заглянул на верхнюю полку, глянул в один конец вагона, в другой.
-  Хм, не спит. Значит, красится в туалете, там зеркало большое, - снисходительно усмехнулся он.
-  Мы тут гору смотрели, а ты не увидел, - с сожалением проговорил Амур Михайлович, - интере-е-есная гора.
-  Ермачиха-то? Знаю, я тут в год раза два-три  проезжаю.   
-  Настолько в природе всё многообразно, - задумчиво проговорила Елена, - гора, а другая, мягкая, плавная.
-  Верно. В Бурятии, в Монголии, на Алтае тоже горы, но они – другие. 
-  Или – на Кавказе. А эта – важная.
-  Одним словом – барыня.

В Перми стояли долго, минут тридцать. Пассажиры прогуливались по перрону, покупали мороженое. Антон, как всегда, принес полные пакеты с едой, стал выкладывать на стол, то и дело выглядывая в окно.

-  Карина не заходила? – спросил он.
-  Нет.
-  Где она? Мороженое я купил, скоро тронемся, - он выложил на стол содержимое одного пакета и вышел на перрон.

Состав бесшумно стал отходить. Поплыли назад ларьки, высокий переходной мост,  облитый солнечным теплом перрон.


-  Где они все? – заволновалась Елена, - этого нашего тоже нет, - показала она глазами на верхнюю полку, - что за детство!
-  Иду-ут, - прогудел Амур Михайлович, - не отстали.
-  Да зачем же ты в другой вагон зашла, Карина, – взволнованно выговаривал жене Антон, - а если бы отстала!
-  Тоша, я перепутала. О, мороженое, – она достала брикет и стала с видимым удовольствием есть, - больше никуда не выйду, обещаю!

Антон недовольно пыхтел и вздыхал. Потом спохватился и стал угощать попутчиков.

-  Угощайтесь, Амур Михайлович, прошу. В мороженом, говорят, гормон радости содержится, вам сейчас он необходим. А внучке вашей можно? Бери-бери, вот это лучше. Пожалуйста, - протянул он раскрытый пакет и женщинам.
-  Оставь мне два, - попросила Карина.
Лидия Николаевна задержала руку над пакетом.
-  Тут много, что ты, - смутился Антон, - всем хватит. Мы теперь – богатые, свадебные подарки везем, - мотнул он головой вверх.
-  А верхний-то наш где же? – вспомнила Елена.
-  Мужчина молодой, знакомых встретил, - предположил Амур Михайлович.               
-  На перроне я его не видел, - проговорил Антон, - сумка на месте. Да вон он, - и обратился к пассажиру, - мы уж хотели тебя в розыск объявлять.
-  Успеете, - усмехнулся тот, чем-то довольный, - однокурсника встретил в другом вагоне. Если я задержусь, не обращайте внимания, - и легко вскинул тренированное тело на верхнюю полку.
-  Мороженого? – Антон протянул раскрытый пакет.
-  Давай, - он развернул мороженое и обертку выбросил за окно.
-  За окно-то зачем? – недовольно прогудел Амур Михайлович, - у нас тут мешочек имеется.
-  Подберут, - махнул рукой «Аполлон» и отвернулся к стенке.
               
Наступила неловкая пауза. В тишине стало слышно, как в соседнем купе спелеолог говорит о Боге.

-  Да-да, чем больше человек знает, тем он ближе к Богу. Это не моя мысль. У меня есть знакомый настоятель, ученый-физик, физик, - повторил он значительно и, может быть, поднял палец для убедительности, - он мне объяснил этот, казалось бы, странный парадокс. Я сейчас попытаюсь. Вот смотрите, две окружности, одна – большая, другая – маленькая. Понятно, да? Большая – больше знаний, маленькая – меньше. А вокруг этих окружностей – незнаемое, Бог. И длина окружностей у них разная, так? Так. То есть длина соприкосновения с незнаемым у большей окружности больше. Человек занимается наукой, становится самодостаточным, в нем появляется превосходство над миром, гордыня прёт из всех ноздрей, он и думает: «А дай-ка, я сейчас и в этом разберусь, а!» И он начинает искать Бога, то есть для него на тот момент – Незнаемое. И – всё. Обращается к вере.

-  Мудрено больно, - отозвался другой мужской голос, - и спорно.
-  Спорьте, - с готовностью согласился спелеолог.
-  Не-е, не буду, я запутаюсь.
-  Так вместе и распутаем. Ну?
-  Нет, - протянул тот же голос, - мозгов моих не хватит. Я полежу.
-  Жаль. А то поспорили бы, а?

 У соседей настала тишина. Все переглянулись.               
               
-  Все мы верим, - нехотя проговорил Амур Михайлович, - только кто - во что? Другой раз раздумаешься: и тянется она, и тянется, эта жизнь, и тянется. А другой раз послушаешь мою кроху-щебетунью и подумаешь, до чего же она хороша, жизнь-то эта, - он усмехнулся и с досадой отмахнулся, - ну, разговорился! В тайге-то намолчишься, сам с собой не будешь ведь разговоры разговаривать. Ладно, лягу я.
-  Наконец-то! – обрадовалась Елена.
-  Завтра приедем, - сказал Антон и потер коротко стриженую голову обеими руками, - что там осталось: Киров, потом – Галич и – Ярославль, а там рукой подать до Москвы. Завтра – дома! Ещё и Волгу перейдём у Ярославля, но ночью, - он заглянул к жене, - ну, что я говорил, спуха и есть, - он осторожно притронулся к её волосам. 


               
До вечера никаких особенных событий не произошло, так, обычное: вновь надолго пропал «Аполлон», но соседи уже знали, что он в другом вагоне, и не тревожились. Собачка спелеолога чуть не потерялась, карабин на поводке расстегнулся, и она решила вкусить кусочек собачьей свободы. Поймали. Да Карина замешкалась на перроне и опять зашла в чужой вагон, но Антон в это время спал и на этот раз не волновался. Пассажиры улеглись пораньше. Вагон затих. Утром будет Москва. Как ни хорошо в пути, но дома – лучше.   


В Москву прибывали в восемь с минутами. Многие уже в пять были на ногах и потихоньку раскладывали вещи, дорожные впечатления, обменивались адресами, вели прощальные беседы. Амур Михайлович поднялся первым. Как ни странно, он хорошо выспался, поэтому чувствовал себя увереннее.

-  Не будите внучку, Амур Михайлович, - негромко проговорила Елена, - всё успеем. Ей собраться-то пять минут надо. Пусть спит.
-  И то, - согласился дед, - я думал, что самый ранний, оказывается, нет, - кивнул он на верхнюю полку, где спал «Аполлон», - да и сумки его нет. А, так он сошёл. Я думал, что он тоже до Москвы. 
               
По вагону проходила проводница и раздавала билеты.

-  Скажите, голубушка, - обратился к ней Амур Михайлович, - а вот с этого места пассажир сошел уже?
-  Двадцать второе? Да, он вышел в Ярославле, - и она прошла дальше, положив на столик билеты.
-  Надо Антона поднимать, - предложила Эвелина, - полчаса осталось. Жена его уже давно встала, - кивком она показала на пустую нижнюю полку.
-  Антон, Анто-он!
-  Да-да, - отозвался он, - слышу-слышу. Я сейчас, - он протер глаза, ухнул, улыбнулся, - глаза не могу расцепить, - и свесил голову вниз, - о, уже встала! Молодец! Это я, оказалось, спух, - легко рассмеялся и соскочил вниз.
-  Успеете собраться-то? Вещи? – спросил Амур Михайлович.
-  А у нас всё – в сумках, мы ничего и не доставали. Сейчас постель отнесу, продукты девчатам-проводницам оставлю. Надо только дождаться, когда Карина накрасится, у нас это до-о-олгий процесс, - рассмеялся он.
-  А туалеты уже давно закрыты, санитарная зона.
-  Вы не знаете мою Карину!


Он сложил в пакет несколько банок консервов, пачки печенья, батон хлеба, несколько «Салями», что-то еще, пробурчал себе: «Куда столько накупил!» Оставил на столике сок, несколько апельсинов и две плитки шоколада, надо полагать, для жены, подхватил постельное белье и направился к проводникам. Через минуту он торопливо прошагал в другой конец вагона, потом – назад к проводникам, уже бегом – еще раз в противоположный конец.


-  Антон, - окликнула его Лидия Николаевна, когда он в третий, кажется, раз пробежал мимо, - Антон, что? Отстала? Что?

Тот приостановился, недоуменно посмотрел на попутчицу, на других пассажиров, с тревогой прислушивавшихся к разговору, махнул рукой и быстро, почти бегом прошел вновь к проводникам. На нем не было лица. 
 
- Что-то случилось, - проговорил Амур Михайлович, потирая левую часть груди, - и я догадываюсь – что.

Лидия Николаевна вздохнула и прошла к проводникам. Они уже заканчивали укладывать постельное белье и негромко переговаривались.


-  Да они еще до Перми купили купе у Нинель в пятом, там и встречались.
-  А муж её тот, кругленький?
-  Ну. Вон сколько продуктов принёс, на обратную дорогу хватит.
-  Хороший ведь, заботливый, - вздохнула та, что постарше, - добрый! Какого рожна ей надо было?
-  Того самого и надо! Слаба на одно место! – с горечью ответила другая, выволакивая увязанный мешок в коридор, - думаешь, она нужна этому красавчику? Да брось! Еще покусает локти да назад прибежит. А он, дурак, примет! Вода уже остыла, - заметила она Лидии Николаевне, - теперь уж дома попьёте чайку.
-  Я - нет, не чай. Девочки, пожалуйста, она – что? Сошла с поезда? Мы ехали вместе, и Антон. Мы переживаем.
-  Да. В Ярославле ночью. Хи-и-трые, и время выбрали! А когда кофры-то выносили, шепчутся в тамбуре, словно воры. 
-  Вы точно знаете, что это была она?
-  Да она, она! Что мы могли сделать? Лена вон сказала ей, –  она кивнула в сторону другой проводницы, - мол, подумай, что ты делаешь! Так этот красавчик аж вызверился, чуть не выругался. Разве ж это любовь? Люди светлыми становятся, другим радость стараются дать, когда любят-то! А тут! Тьфу, - она со стоном вздохнула и сочувственно развела руками.
-  Надо ведь как-то помочь ему, я не знаю даже как, - Лидия Николаевна озабоченно покачала головой.
-  Он такой растерянный, мечется по составу. Мы можем по рации вызвать для него носильщика, но дальше его надо сопровождать. Не дай, Бог!..
-  Хорошо. Если его никто не встретит, моя дочь поедет с ним до дома. У меня на руках больной, мне его тоже домой нужно доставить, - Лидия Николаевна тяжело вздохнула и направилась к себе. Там, отвечая на молчаливые тревожные взгляды попутчиков, она удрученно покивала и уселась к окну, - адюльтер, банальный, пошлый адюльтер, - негромко проговорила она, ни к кому не обращаясь.
               
Вскоре явился тихий, поникший, другой Антон. Он растерянно обвёл всех потухшим взглядом, сел к окну и обхватил голову руками. В вагоне уже знали о случившемся, поэтому багаж Антона стараниями добровольных помощников был переправлен в тамбур. Составили картонные коробки с чем-то тяжелым, сверху взгромоздили три большие спортивные сумки. Хозяин вещей потерянно сидел за столиком и удивленно глядел в окно. Елена подошла к нему и тронула за плечо.

-  Антон, вы деньги приготовьте заранее, сейчас носильщик…
-  Знаю, знаю, - быстро перебил ее мужчина, - да-да, здесь-здесь.
-  А хватит? – настаивала она, - рассчитаться с носильщиком? Посмотрите, пожалуйста.
-  Да-да, - Антон вынул из кармана ветровки портмоне, не глядя, раскрыл его, закрыл и положил на столик.
-  Антон, положите в карман, забудете, - не отставала Елена.
-  Ну, да. Ну, да, - он, не оборачиваясь, нашарил карман ветровки, висевшей на крючке, и опустил в него бумажник.

Елена вернулась к матери и, отвечая на ее молчаливый встревоженный взгляд, кивнула.

-  Хватит денег, рассчитается.
-  А на такси?
-  Тоже, думаю. Мы, правда, не знаем, куда ему добираться, - спохватилась она и вновь подошла к попутчику.
-  Антон, а вам куда? В Москве – куда, в какой район?
-  А? В Москве? Что, уже приехали?
-  Подъезжаем. Вам в какой район?

Антон наморщил лоб, поднял недоуменный, растерянный взгляд на женщину, пытаясь понять ее.

-  Район? А… в Сокольники. Нас встречают. Спасибо, - и опять отвернулся к окну, не перестроившись еще с «мы» на «я».


Состав подползал к перрону медленно, настороженно. Москва встречала солнцем, утренней прохладой, улыбками, цветами, радостными возгласами. Рядом с вагоном уже вышагивали первые встречающие. Одни, выворачивая шеи, заглядывали в окна, оживленно обменивались веселыми репликами, строили рожицы, махали руками и цветами. Две девушки прыгали от радости и, надо думать, повизгивали от восторга, прикрывая рот ладошками, видны были лишь их сияющие глаза. Другие, сдержанно улыбаясь, шагали рядом с вагоном и часто-часто кивали. Третьи, сжав руки в замок и подняв их над головой, так и шествовали до полной остановки состава. Встречающие что-то говорили, но – что, было не разобрать, потому что со стороны перрона окна не открывались.
 
 
Антона встречали трое: кругленькая, пухленькая дама в шляпке, по-видимому, мать и двое молодых мужчин, все с цветами. Они первыми заметили Антона. Один из мужчин весело постучал в окно, чтобы привлечь его внимание, другой долго махал рукой почти перед его лицом, наклонившись к окну и кивком головы снизу вверх молчаливо спрашивая: «Ты – чего?! Эй!» Антон обратил внимание на них лишь тогда, когда ему с той стороны окна по носу «постучали» указательным пальцем. Он кивнул и прошел в тамбур.

Хорошая штука – мобильная связь. Но в то время, о котором я пишу, сотовые телефоны ещё не вошли в нашу жизнь, как необходимый атрибут быта, а для связи использовались стационарные телефоны и телеграммы. Поэтому счастье встреч иногда  тут же приходилось менять на скорбь утраты. Больно это, когда вот так да обухом. Елена видела, как оба мужчины положили руки Антону на плечи с двух сторон и опустили головы. Дама переводила растерянный взгляд с одного на другого, перекладывая букет из руки в руку. Наконец, осознала, поверила, постарела и молча смотрела, как укладывают багаж на тележку носильщика. Сверху положили бесполезные, ненужные букеты белых и красных роз в ярких нарядных кульках. Тележка покатила. За ней двинулась унылая группа.


-  Как похоронные дроги, - шепотом произнесла Елена, - у меня такое чувство, будто кто умер, - призналась она.
-  Так и есть, - отозвалась Лидия Николаевна, - любовь хоронят.
               
А деда встречал у вагона высокий, широкоплечий молодой мужчина, его сын Иван, прилетевший из Питера. Деда с внучкой отвезли домой к Лидии Николаевне. Там вызвали врача, и, как ни ворчал Амур Михайлович, а пришлось ему и полежать, и уколов принять, сколько требовалось, и не курить. Правда, он всё же курнул втихаря раза два.
             

                ОТ АВТОРА.


Вот и всё. Бежала дальняя дорога и остановилась. У моих героев впереди было лето. Первая клубника в газетном фунтике, запах цветущей крапивы у крыльца, песок, набившийся в босоножки, бабочка, присевшая отдохнуть на серых, потрескавшихся перилах дачной террасы. Кому-то пошепчут мягкие, шуршащие волны на галечном пляжике, улыбнутся поздние сумерки с керосиновой лампой, кого-то растревожит музыка заката у костра на берегу. Может быть, вернётся и ветреная Карина к своему мужу. Наверное, вернётся. И он после горьких раздумий примет её, простит, и будут они жить дальше, опираясь на то прекрасное, что возникло в их жизни вначале, пытаясь им связать, сшить, склеить разорванную ткань отношений. Может быть. Или - нет, не примет. И кто знает, что лучше? И есть ли обратная дорога? Кто знает? Ведь так хочется верить в то жизненное чудо, которое люди назвали любовью.

Лето было впереди. Оно только начиналось. Его предчувствие было гулким и радостным, немного тревожным, чуть-чуть беззаботным, как ожидание чуда маленькой девочкой Татьянкой в виде кораблика с алыми парусами. 


                ПОСЛЕСЛОВИЕ.

Поздней осенью, в один из слякотных московских дней, когда низкое небо давило, расплющивало дома, прохожих, машины, когда не хотелось носа высовывать в этакую мокредь, с почты доставили посылку. На большой картонной коробке женским почерком был написан обратный адрес, прочитав который, Лидия Николаевна радостно ахнула. От посылки исходил стойкий хвойный дух. Ножницы едва отыскались. Коробка была доверху заполнена большими кедровыми шишками. Сверху лежал конверт. Она торопливо вскрыла и вынула из него коротенькое письмо и фотографию.


       «Здравствуйте, Лидия Николаевна и Елена!
Я выполняю последнюю волю моего мужа. Амур Михайлович скоропостижно скончался в конце сентября, возвратившись из Ленинграда. Незадолго перед тем он рассказывал о вас, собирался выслать кедровые шишки и почему-то моё фото. Помяните его, пожалуйста.                Арина Игнатьевна».


Тяжело вздохнув, Лидия Николаевна поставила фотографию на стол и тихо произнесла: «Здравствуйте, Арина Игнатьевна!» С фото смотрела удивительной красоты женщина средних лет. Тонко прописанное лицо её в рамке вьющихся белокурых волос с седой прядкой над высоким лбом на первый взгляд выражало безмятежность. Над тонким носом залегли две неглубокие морщинки, и от этого выражение лица казалось строже, несмотря на полные, чуть улыбающиеся губы. Красивого рисунка брови крылышками разлетались к вискам. Глухой ворот черного бархатного платья подчеркивал твердый овал лица, а на шее, на тонкой серебряной цепочке висел тяжелый медальон с зеленым камнем. И - загадочная, не объяснимая веками улыбка прекрасной женщины с легкой грустинкой во взгляде.

Жена лесничего, красавица, умница. Она за грубоватой внешностью мужа высмотрела такой аленький цветочек его душевной нежности, что, родив ему пятерых сыновей, сберегла не только его нежность, если на седьмом десятке лет он смог почувствовать высокий смысл алых парусов фрегата, идущего по реке под вечную музыку.