Лето. Времена года

     Детское любопытство увидеть курганы, заброшенные могильники, склепы, пройти по самой запутанной пещере, нырнуть в глубину, проплыть над черным омутом, скользнуть узкой тропкой по краю пропасти, открыть тайное, другое, чужое, странное, иногда жуткое и дух захватывающее, – все это постепенно уходит вместе с отрочеством. Приходит другое – жгучее, неукротимое чувство зова к этой без конца и без края, без конца и без края таинственной земле. Оно властно влечет к себе, овладевает тобой и заставляет распластаться на прогретой жарким солнцем земле, прижаться к ней так, чтобы спиной, затылком, руками вобрать в себя ее щедрую милость, тепло и гулкий гуд нутра. И, кажется, тогда-то и откроется тебе то самое, что ты пытаешься постичь, отыскать в себе, увидеть вокруг, - суть, истину, откровение.

     Время идет. Стремление поиска то затухает, то, вспыхивая с новой силой,  будоражит воображение, обжигает, манит и тянет в неизвестное, тянет страстно, неудержимо! И ты оказываешься вдруг в жарком лете на берегу реки, на крутом обрыве, или на скале у водопада, а под тобою там, далеко внизу, ревет и гремит что-то живое, дикое, необузданное,  низвергаясь в бездну! А ты стоишь у края, и только последняя, крошечная капля рассудка удерживает тебя, чтобы не взлететь, не взмыть в эти высокие, близкие и бесконечно далекие небеса, не броситься в туманный водяной обвал с криком безумной радости, беспредельного счастья и ужаса!

     Лето врывается в отрочество и в юность. И совершаются   самые дерзкие, самые смелые открытия себя и мира бесконечного!
               


                ИЮНЬ.  ГУСИНЫЙ  ЛУГ.

               
После привычного утреннего шума проснувшихся городских улиц, гудевших машин, спешивших прохожих, отрывистых музыкальных фраз, вырывавшихся из распахнутых окон, в слабой надежде впустить в комнаты утреннюю свежесть, после дробного погромыхивания молочной телеги, на которой девочки приехали на луг, – после всего этого их обступила тишина. Стрекотали кузнечики в высокой траве на склоне, тенькала неизвестная пичуга да снизу, от речушки, изредка доносился приглушенный расстоянием гусиный гогот. Склон холма за Вилюйкой оставался еще в тени, на его темной зелени паслась вороная лошадь.

         Изумрудный, бескрайний, переливающийся бриллиантовой росой луг сверкал столь неистово, что глазам было больно. Капли влаги щедро осыпали траву и под встающим июньским солнцем создали такую сумасшедшую феерию света и цвета, что девочки сначала широко-широко раскрыли глаза, потом, почти ослепнув от сияющего блеска, сильно сожмурились, по-лошадиному, дружно  замотали головами и замолчали.

        Солнце поднялось над дальним холмом, собрало росу с луговой травы, и зеленые склоны уже не сверкали, не переливались, на них можно было глядеть, не щурясь. Они манили к себе и покоили взор.

       Луг, бесконечный, взбегающий вдали и будто восходящий к небу, терялся у горизонта, укрытый в ближнем распадке невесомым, полупрозрачным туманцем. Под холмом слева петляла тоненькой змейкой чистая, опрятная, голубая речушка Вилюйка в ромашковых берегах, в нескольких местах ее можно было перепрыгнуть, разбежавшись. Речка извилисто и своенравно текла по лугу то влево, то вправо, обегала холм, бежала вспять, поворачивала в сторону. Ее беспорядочное виляние постепенно уменьшалось, течение выравнивалось, и, выскочив, наконец, из-за последнего холма, она вливалась, падала в холодную, стремительную, сильную сибирскую реку, отдавая той свою чистоту, голубизну, игривость, свободу.

        А недалеко от распадка на пологом бережку у самой речки жила до поздней осени стая диких белых гусей. Горожане знали об этом, но охоту на птиц не устраивали, специально не сговаривались, а не охотились, да и все. Поэтому вольные гуси из года в год безбоязненно прилетали по весне на излюбленное безопасное место и дарили людям беззлобность, благодушие и что-то такое, о чем в народе говорить не принято. Невозможно было представить луг без гусей, без них он бы опустел, исчезло бы белое гогочущее пятно, соединявшее естественно и не надуманно голубое небо, зеленое поле и речушку-серебрушку, атласной лентой танцующую по нему.
               
       Укрытые прозрачным куполом летнего утра, вдали от города, от людей, посреди зеленого океана, на горбушке земли сидели две изумленные городские девочки, нечаянно заглянувшие на неизвестную страницу жизни. Они открыли ее и сразу же перелистнули назад, испугавшись собственной смелости. Они были одни, совсем одни здесь. Внизу у речки снежно белело ромашковое море. Спустилась с холма вороная лошадь, переступила водную змейку и теперь паслась на этом берегу. Незаметно текло время, выше поднималось солнце, притихли гуси. Настоянный на луговом клевере и ромашке нагретый воздух поднимался на взгорок и одевал в прозрачные, душистые одежды холмы, редкие деревья на нижнем кладбище, кусты жимолости, он пьянил, клонил в сон. Необозримый мир входил, вламывался в глаза и в сердце.

      Они так и просидели у верхней луговой дороги, обнявшись, всматриваясь в безмерную даль, туда, где исходила в зное зеленая земля, где вороная лошадь долго пила прохладную, чистую водицу из атласной речки, где улеглись гуси, спрятавшиеся в высокой траве, а на горизонте, в промежутке между двумя дальними холмами, родилось белое облачко. Оно росло, росло, немного посерело, потом густо засинело, и из него просыпался теплый слепой дождик. Вновь заискрилась трава на лугу, загоготали гуси, и вспыхнуло горячее желание сделать сейчас же, немедленно что-то приятное, необходимое  для этой прекрасной земли!

 -  Давай погладим ее, - негромко предложила одна.
 -  Ага, давай.
 -  И кататься по траве не будем.
 -  Ладно. И цветы – тоже, цветы тоже не будем собирать.
 -  Ага.
    И девочки принялись ладошками ласково гладить землю.
             
               

                ИЮЛЬ.  СОЛО.


       Июльский полдень наддал жару и превратил раскаленный воздух в пекло. Подобные дни случались редко в здешних местах. Обычно в июле стояла самая славная погода: было очень тепло, не жарко, вода в реке прогревалась до приемлемых температур, а купались даже за последним островом, где вода оставалась студеной все лето. Но в этом году зима выдалась лютая, морозы простояли вплоть до февраля, и охотники предупредили: лето жахнет пеклом. Оно и жахнуло: на солнце градусник показывал за сорок! Но спасала сибирская река, которая забирала часть жары и несла с далеких гор прохладу. Горожане от  палящего зноя ринулись в тайгу, где  лес щедро дарил свежесть, а по ночам - даже и холодок. И поспела лесная малина. 

      В малиннике распевалась невидимая птаха. Она пробовала голос, выпускала одну-две ноты и замолкала. Собиралась с силами, а, может, вдохновение копила и через минуту выдавала в проснувшийся, жаркий, солнечный мир звонкие, переливчатые трели. Потом подпускала свиста, мелодичного пощелкивания, вновь замолкала и внезапно начинала петь долго, нежно и удивительно музыкально! Ее сладкозвучное соло, казалось, слушал весь лес от края до края, от реки до горы, до таежных глухих заимок.  Казалось, что звонкая птичья трель несется через реку, долетает до города и, заглушая грубые уличные звуки, входит в раскрытые окна, наполняет Мир благодатью и Добром! Заслушались таежные сосны. Разомлевшие и притихшие, они стояли, не шелохнувшись, лишь время от времени легонько покачивали тяжелыми лапами и посылали такой хвойный дух, что его можно было, кажется, потрогать. Умолкла, наконец, неведомая птаха и оставила после себя тонкую, звенящую радость. 




   АВГУСТ. КОГДА ПАДАЮТ ЗВЕЗДЫ И ЯБЛОКИ...

     По крыше дачного домика бьют две канонады: небесная, в которой несется к Земле кавалькада горячих звезд Персея, и земная, где шалит старая яблоня-антоновка. Каждый год хозяева собираются спилить яблоню. В прошлом году даже пилу новую купили, даже соседа уговорили, чтобы – не самим, чтобы – не по крови, но… каждый год по весне яблоня вновь укрывает цветом крышу, мило заглядывает в распахнутые окна, нашептывая грезы и что-то обещая. Все улыбаются ей, гладят шершавую кору, и укоряют друг друга: «Вооот, а вы спилить хотели!»


     Обе канонады августовскими ночами «заботливо» будят домашних, не давая им закоснеть в рутине и в консерватизме. Они соблазняют звездопадами, туманами и еще не забытым, удивительным словом «романтика»! Ночи в августе теплые, тихие, когда в саду падают звезды и яблоки.
Одна звездочка-Персейка пробила крышу мансарды, присела на столик и разбудила меня. Она с любопытством огляделась, кокетливо прихорашиваясь перед моим зеркалом. Заметив, что я подглядываю сквозь ресницы, расправила пышное звездное великолепие, метнула в меня две-три лукавых искорки, улыбнулась и… погасла. Уснула.
 

     Все! Изумленная и полусонная, я на цыпочках спускаюсь по скрипучей лестнице, неслышно открываю  входную дверь. Еще не рассвет, но уже не ночь. Тихооо… тайнооо… словно на другой планете. В траве возле ступеней уже можно различить светлые кругляши яблок. Ступаю босыми ногами в прохладную траву и ощущаю ступнями предрассветную росу. Уже пала. Выхожу на открытое место и останавливаюсь, ошеломленная: из мерцающего бездонного фиолета  одна за другой падают звезды! Боже, проспать такое, когда по нервам течет ток!
Неудержима опьяняющая жажда чар небес, этот плен страсти, исходящий от звездного ливня.

               
     Упиться им до слез, до смущения сердца, до самозабвения! Освежиться им и напитаться.  Отряхнуть с ног пыль  дальних дорог, оставив в котомке лет узелки с заветным прахом. Набрать в ладони звезд  родниковой чистоты, омыться ими и долго-долго стоять под небесами, подняв к ним в истовом порыве руки, сердце, душу, и шептать что-то в экстазе.
Вернуться в дом, осторожно прикрыв дверь, и уснуть с улыбкой.


     Август – месяц нежно-золотистого бархата, как самый первый липовый мед. Месяц - знамение Божьей любви в три Спаса: Медовый, Яблочный, Ореховый. Месяц чистоты и изобилия земного. Месяц – блаженная дрема…


     Утром проснуться,  выкинуть руки в раскрытое окно навстречу солнцу и птичьим трелям! Увидеть, как  туман, обласканный солнцем, длинным слоистым шлейфом  уползает по траве, прячется за розовыми стволами деревьев, как незаметно растворяется, оставляя на смарагде травы бесценные бриллианты! Выйти в росное сверкающее утро, босиком проскакать мелкой пташечкой в малинник и там, не умывшись, позавтракать ягодой с куста. Вдохнуть до всхлипа, до задышки острый, терпкий запах крапивы и… 

 
     Испечь яблоки, наполнить их взбитыми сливками, а сверху украсить вишенкой, обязательно – с  хвостиком.  Накрыть под яблоней круглый стол белой скатертью с кистями и поставить в центр хрустальное блюдо с яблоками.  Налить в бабушкин стеклянный кувшин молока.  Осторожно присесть, не дыша, на единственный настоящий венский стул черного дерева, которому вчера стукнуло сто четыре года, вздохнуть и решить: «Все равно - счастливая!» И долго лакомиться яблоками, поливая их липовым медом из хохломской деревянной ложки и запивая молоком…


     Вдруг сорваться от сиюминутного  желания сделать что-то по-новому. Что? Что? И с упоением раскрасить калитку белыми веселыми ромашками с желтой серединкой!


     В августе не так болят несбывшиеся мечты, а горечь утрат вызывает светлую грусть. В августе можно с печальной нежностью долго листать семейный альбом, трогать дорогие лица, ушедшие в вечность, и не плакать, потому что в сердце поселились ласточки.


Август. Найти музыку, ту самую, после которой обвисшие крылья становятся упругими, легкими, сильными. Когда улетает злость, разные глупости, а сердце становится большим, как у теленка, и вырывается на свободу.  Сказать себе: «Ах…» потом, подумав, повторить растерянно: «Аххх…» и будущей ночью вновь поднять душу и ладони навстречу падающим  звездам. Одна упадет и притихнет в уютной мягкости тепла и доверия, чтобы остаться отзвуком в памяти, нежным эскизом удивительного  месяца с императорским именем Август…
И жить дальше…