Сцена 4

«Это была самая странная премьера...»


  Вечером в субботу, тридцатого января лорд Рединг прибыл в театр пораньше, чтобы осмотреть ложи в разных концах зала и узнать качество акустики, пока настраивался оркестр. Несмотря на то, что у прежнего директора сегодня был знаменательный день - завершение работы в Королевской Опере возобновленной постановкой Беллини - старый глава театра, проведший на своем посту только пять месяцев, выбрал себе самое неприметное место, предоставив Редингу роскошную в смысле расположения ложу на втором ярусе.
 
  Вместе с новым руководством «Норму» отметили своим посещением известные государственные чины, родственники королевского дома; лорд Стаффорд прибыл без кузена, но с мистером Сандерсом, среди пришедших также были замечены Рудольф Гассе и сеньор Моретти, который сразу же поинтересовался состоянием оркестра.
- Он еще требует совершенствования, но в целом я доволен, - прокомментировал Рединг вопрос итальянца.
  Из французских скрипачей этим вечером играло только двое, остальные недостаточно освоились на новом месте, хотя хорошо знали материал, и расположились в проходах ямы, чтобы послушать своих соотечествеников в непосредственной близи.
 
  Перед началом спектакля в ложу нового директора, где уже сидели Моретти и Гассе, заглянул лорд Стаффорд.
- Добрый вечер, друг мой! - поприветствовал его Рединг, - Очень рад вас видеть.
- Я также, милорд. Сегодня уж досмотрите оперу до конца: думаю, будет много интересного. А то тогда в «Колизее» вы с Моретти кое-что пропустили. Сеньора Барьетто освистали, и он очень обиделся, сказав, что больше не будет выступать перед столь неблагодарной публикой.
- Да, мистер Гассе рассказывал нам, но хотелось бы увидеть это собственными глазами, - с усмешкой отозвался Моретти, - Однако мы ведь еще побываем с вами в «Колизее», господин директор?
- Не сомневаюсь, - подтвердил Рединг.
  Раздались аплодисменты в адрес вышедшего дирижера, мистера Уорди. Занавес поднялся. Стаффорд незаметно вернулся к Сандерсу, боясь уснуть от разговоров о театре, которые в перерывах между номерами оперы вели Рединг, Моретти и Гассе.
 
  В этот момент на сцене уверенно выступал тенор Брэдшо. Его римский военачальник в компании товарищей с Аппенин получил хорошие отзывы зрителей и критики. Мадемуазель Паскаль (ее новый директор увидел первый раз непосредственно на спектакле) была статной верховной жрицей, способной в порыве ревности убить не только своих детей, мужа и соперницу, но и целый римский легион. Прекрасно зарекомендовав себя на блестяще исполненной молитве Casta Diva с органичными колоратурными пассажами и покоряющей широтой дыхания, прима сорвала невиданные овации.
  Но уже на дуэте с Адальджизой певицу начали оставлять силы, она выглядела нездоровой и заметно побледнела.
- Доримена плохо себя чувствует, - обеспокоенно прошептал Моретти, сорвавший голос криками «Браво!» после первой арии Нормы, - Я так просил ее не петь сегодня, но она не послушалась.
- Вы просили ее не петь? - удивился Рединг, невольно вспоминая слова Рэмсфута, - Значит, с ней что-то серьезное?

  Моретти оторвал взгляд от сцены, посмотрел на лорда, но не ответил.
- Что с ней такое? - повторил директор.
- Я не знаю, - не глядя на него произнес итальянец, - Я спрашивал, но Доримена ничего не хочет рассказывать. В последнее время она сама не своя.
- Не хочет или не может? - осторожно поинтересовался Рединг.
  Как и в первый раз, Моретти быстро взглянул на собеседника, но не стал отвечать. Повисла напряженная тишина.
- Поющая Адальджизу уходит от вас? - раздался голос молчавшего до этого Гассе, - Кто же тогда будет ведущим сопрано?
- Думаю, если ей предложат работу в Европе, - повернулся к нему лорд, - то навряд ли она останется здесь. На миссис Итан, пока, ложится вся наша надежда в случае, если госпожа Паскаль... - он несколько замялся, подбирая слова, - получит другой ангажемент. А солистки мистера Рэмсфута - самый последний вариант. Но должны же у него иметься талантливые певицы, в конце концов! К тому же я собираюсь выписать нескольких артистов из других театров.

  Гассе одобрительно кивнул. Тем временем соло Нормы «Ты дрожишь, презренный» довело госпожу Паскаль до головокружения. Она несколько раз пошатнулась, но удержалась на ногах, что стоило ей невероятных усилий. Кажется, зал ничего не заметил. Моретти провел всю сцену не присаживаясь. В финальном терцете первого действия Адальджиза и Поллион поддерживали партнершу как могли, видимо зная о ее состоянии. Молодая жрица даже встала рядом с Нормой, чтобы та оперлась на ее плечо, но уже перед самым занавесом Доримена потеряла сознание и упала на руки Брэдшо и выбежавшего из-за боковой кулисы Флавия.
- Ба-а! - донесся ехидный мужской голос с верхней ложи прямо над Редингом, - Кажется, Норма умерла еще в первом акте!

  Глаза Моретти налились кровью. Он вскинул голову, рассмотрев место, где сидел его смертельный обидчик, и бросился к выходу. Одним прыжком он смел с пути Гассе, попытавшегося его остановить, и оказался в коридоре, соединяющем ложи. Рединг проявил завидную быстроту и силу, задержав разъяренного итальянца на лестнице.
- Я убью его! - заорал он на целый ярус, - Убью этими руками!
  Сверху навстречу ему спускалось несколько хористок, которые во время антракта шли в свои уборные. Услышав бешеные крики поклонника мадемуазель Паскаль, они потеряли дар речи и замерли на ступеньках.
- Ну же, дружище! Что с вами? - тряся сицилийца за плечи, воскликнул лорд, - Прекратите это, слышите? Госпожа Паскаль в обмороке! И вместо того, чтобы броситься к ней, вы собираетесь драться с каким-то завистником?
- Да... Да, вы правы, - тяжело дыша, прохрипел Моретти, - Но он мезавец! Негодяй, каких свет не видывал! Знаете, как таких «завистников» называют в Италии?
- Моретти!
- Знаете, как?
- Моретти! - новый директор развернул его лицом к остолбеневшим девушкам.
- О... Простите, синьорины, - растерянно посмотрел на них итальянец и пошел обратно к сцене искать Доримену.

  Лорд Рединг хотел сначала представиться молодым хористкам, потому что, судя по выражению их лиц, они не имели ни малейшего представления о новом директоре, но потом передумал, посчитав этот момент не столь подходящим.
- Добрый вечер, - почтительно произнес лорд и отправился вслед за Моретти.
  Проходы театра уже были наводнены людьми, когда Рединг оказался в будуаре ведущего сопрано Оперы. У выхода на него налетел мистер Рэмсфут, хормейстер, весь красный и мокрый. В углу несколько женщин торопливо помогали переодеваться другой солистке - племяннице прежнего директора - совсем молодой девочке, которую дядя обещал в случае успеха забрать с собой во Францию и озолотить, если она только вытянет второй акт.
  В конце комнаты на мягких подушках лежала прима Королевского театра. Тяжело вздохнув, она пришла в себя, о чем сообщил склонившийся над ней врач. Моретти кинулся к Доримене и, схватив ее за руку, начал что-то быстро шептать. Певица слушала его, закрыв глаза, а после кивнула. Итальянец повернулся к новому директору и жестом показал подойти.
- Это лорд Рединг, - тихо сказал он.
  Госпожа Паскаль посмотрела на него измученным, но гордым взглядом и устало протянула холодную руку.
- Я рад знакомству с вами, для меня это большая честь.
- Не надо любезностей, сэр. Вы пришли, чтобы уволить меня? Так говорите об этом сразу, - равнодушно прошептала прима, хотя голос ее дрожал.
- Нет, я даже не думал об этом, - спокойно возразил лорд.
  Певица быстро посмотрела на Моретти:
- Вы ничего не сказали? - тихо спросила она у него.
- Ни слова.
- Хорошо, - прима вновь закрыла глаза и вздохнула, - Вы должны знать, мистер Рединг, я не смогу петь сегодня... Не смогу и на следущей неделе.
- Я подожду, пока вы поправитесь, - ответил директор, - А уже после мы поговорим с вами о текущем репертуаре и премьерах. Мне сообщили, что два сезона назад здесь уже шел Гуно, поэтому через месяц-полтора я собираюсь возобновить «Ромео и Джульетту».
- Вы думаете, у меня есть время? - странным голосом оборвала его Паскаль, - Нет... Я работала до изнеможения, до полусмерти... забыв обо всем. У меня было искусство... А теперь... даже не могу допеть любимую Норму, - она заплакала.
- Дори, не надо, пожалуйста, - попросил Моретти, у которого слезы наворачивались на глазах.
- А вы, мистер Рединг? Из какой сферы промышленности вы пришли? В наше время богачи, вроде вас, не знают, чем еще развлечься, и покупают театры, как заводы, это ведь так модно!.. Но что вы можете знать о музыке? - эти слова больно задели нового директора, но он сдержанно сказал:
- Госпожа Паскаль, по профессии я пианист и дирижер, надеюсь с завтрашнего дня приступить к репетициям с оркестром. Вижу, что от прошлого руководства у вас остались неприятные воспоминания, но в этот раз все будет по-другому... Я жду вас в своем кабинете. Выздоравливайте, - и лорд ушел.
- Шарло, - произнесла певица взволнованно, - По-моему, я обидела его. Наговорила таких вещей...
  Моретти наклонился к Доримене и прошептал:
- Ему можно доверять. Это наш человек. Он поймет, я уверен.
 
  Рединг поднялся в свою ложу к самому началу второго действия. Лицо его выглядело обеспокоенным и бледным.
- Что с вами, друг мой? - завидев его, поинтересовался Стаффорд.
- Ничего, благодарю.
- А я уж думал, вы не придете. Но появление такой Нормы нельзя пропустить, согласитесь?
- О ком вы, лорд?
- О племяннице Франкмана, конечно! Не представляю, как она сможет выйти на сцену, не говоря уже о том, что ей нужно будет открывать рот, издавать приятные для слуха звуки да еще и попадать в ноты! - не без удовольствия усмехнулся Стаффорд.

  «Норма» была продолжена. Старый директор переживал самый трудный вечер из всех. Он сидел как на иголках, натянув фальшивую улыбку, и глупо отшучивался. Его племянница появилась в свете рампы, причем с первых шагов стало заметно, что перед такой аудиторией она выступает впервые. Ее огромные от ужаса глаза было видно с последнего ряда, и, честное слово, ни один человек из зала не хотел бы оказаться на ее месте. Часть своих реплик дебютантка так и не произнесла, судорожно перебирая в руках маленькие листочки с текстом. Чудом она добралась до дуэта с Адальджизой «Его детьми тебя заклинаю» и на оловянных ногах отправилась за кулисы. Последовавший номер с Оровезом прозвучал еще более сомнительно: охрипший бас пел «битым стеклом» как на репетиции, а к концу оперы вообще лишился голоса. Мистер Гассе был готов заменить его в любую минуту, но упертый Франкман заявил, что в его услугах не нуждается.

  После нескольких сцен, перед большим дуэтом с Поллионом, племянница директора наотрез отказалась петь Норму. Она пребывала в таком ужасе, что появилась бы перед публикой только в случае, если бы кто-то вытащил ее на сцену за волосы. Гениальность мистера Рэмсфута заключалась в том, что он мог без промедления заменить кого угодно кем угодно, вплоть до того, что однажды сам вышел на сцену в небольшой партии. На этот раз он сделал «ход конем» и выпустил вместо племянницы прежнего директора миссис Итан, исполнявшую до сего момента Адальджизу, а саму молодую жрицу должны были по очереди спеть три хористки.

  Зрители стерпели и продолжительную заминку в связи с переодеванием певиц, и подмену одной солистки на другую. Последний терцет вышел вполне приемлемым, по сравнению со всей постановкой. Новая Норма, Брэдшо-Поллион и безголосый Оровез выложились до конца, сорвав аплодисменты, не слишком частые на этой странной премьеры. Под ритм траурного марша, сочиненного Беллини, опускался финальный занавес для старого директора Франкмана, его напуганной племянницы, дирижера мистера Уорди, - и начиналась новая эра. Эра лорда Рединга.