Иван

Ваня повзрослел рано. Кто-то  становится взрослым с получением паспорта; кто-то –  после рождения ребёнка; кто-то через пару лет после тридцати вдруг осознаёт, что уже не мальчик и пора бы остепениться. Точнее, замечает, что все приятели уже взрослые семейные люди и только он один остался эдаким мотыльком. И тоже меняется, пусть и не желая этого и не подозревая об этом. Люди взрослеют в любом случае, ведь рано или поздно кто-то сторонний, глядя на тебя, даже ничего про тебя не зная, скажет, что ты взрослый, просто в силу твоего возраста, даже если поведение твоё остаётся не совсем характерным для такого человека.  Ваня повзрослел в семь лет. И стал Иваном.

Ваня жил с мамой в деревне.  Он не выбирал место для своей жизни. Он тут родился, и жить здесь для него было так же естественно, как для рождённого в городе – жить в городе. Мама его работала в конторе. Что это за «контора», Ваня толком ещё не разобрался, однако понимал, что мама – человек уважаемый. С ней все здоровались. Всегда, увидев её, задавали жизненные вопросы, на которые мама обстоятельно отвечала, и даже пожилые дядьки (для Вани все, кто казался старше его мамы, становились пожилыми)  называли её Степановна, а не Ленка, как соседка баба Галя.

Отца у Вани не было. Как он ни старался вспомнить, детская память не подбросила ему ни одного мужского лица в качестве образа собственного отца.  И мама на Ванин вопрос, а где же его папа, как-то не по-доброму ответила, что ушёл, давно-давно. И больше этот вопрос Ваня не задавал. Зато он помнил дядю Мишу, дядю Петю и очень хорошо знал дядю Колю. Дядя Миша и дядя Петя раньше часто заходили в гости, приносили конфеты и пряники, шутили с мамой и учили его кататься на мамином велосипеде. Ваня не мог вспомнить, кто появился из них раньше, казалось, что приходили они в одно и то же время, не одновременно, а то один заглянет, то другой.  Но потом они вдруг пропали, и в его жизни появился дядя Коля.

Появился он прошлым летом.  Утром мама не смогла поехать на работу на велосипеде из-за пробитого колеса и стояла у ворот, решая, идти пешком или дождаться кого-нибудь, кто подбросит до конторы. Вот дядя Коля и подбросил. Он был шофёром, ездил на синем грузовике, и, когда мама махнула ему рукой, остановился, помог ей забраться в кабину, а велосипед забросил в кузов, сказав, что до обеда заклеит колесо. Вечером мама приехала домой не на велосипеде, а снова дядя Коля привез её. Мама улыбалась, благодарила его, он сказал, что не за что, и уехал. А через час пришёл в гости. Пришёл и пришёл, Ваня не придал этому особого значения, тем более что летом в деревне есть более интересные вещи, чем сидеть вечером дома. Но назавтра он пришёл снова, потом ещё раз, а потом остался ночевать. И тут-то Ваня понял, что дядя Коля ему не нравится. Спал он теперь не с мамой, а на узкой кровати в соседней комнате. По утрам вздрагивал от звона вёдер, металлических кружек и скрипа половиц, когда дядя Коля просыпался и начинал ходить по дому. И так получалось, что когда он просыпался, то вставать приходилось всем. Даже в воскресенье, даже летом, даже ему. И часто Ваня думал, что лучше б по утрам за столом напротив него сидел дядя Миша, да и дядя Петя тоже бы был лучше. Они были забавные, весёлые, не жадные, а этот мужик в майке с наколкой на плече был… никаким. Нет, каким-то он был, но для мамы. Ей он, возможно, и нравился, но для Вани был никаким. Полгода они жили с ним как бы в параллельных мирах, мало общаясь и только по необходимости, когда основным вопросом был «А где мать?». Но как-то зимой, придя со школы, стоя на пороге перед закрытой дверью, он услышал, как мама ругается с дядей Колей. Он стоял, не решаясь войти, пытался разобрать хоть какие слова, и поспешно спрятался за угол, когда в сенях прозвучало «Раз ты так хочешь, я сделаю из него настоящего мужика!» и дядя Коля, ругаясь и шатаясь, вышел из дома и побрёл в сторону посёлка, где жила его мать.

И скоро Ваня понял, из кого делают этого настоящего мужика. Видимо, у него с ним было так мало общего, что тумаки и подзатыльники стали ему регулярно доставаться, а часто он вообще не мог понять, что не так сделал и почему это разозлило дядю Колю. Но тот ему объяснять причины собственной злости хотел не всегда, а мама старалась не вмешиваться, только украдкой гладила Ваню по голове, успокаивая, и шептала: «Слушайся его, сынок». И вот тогда из «никакого дяди Коли» тот стал «злым Дрыном», потому как частенько стал слышать Ваня от него слова «дрыном отхожу».

А ещё Ваня понял, что Дрын не умеет пить. Пили в деревне многие, если не все, даже мама по праздникам, немного выпив, становилась необыкновенно славной. Ване нравилось, как выпивал дядя Миша. Он становился таким добродушным, сыпал анекдотами с «плохими» словами,  за которые тут же извинялся перед мамой и Ваней.  Мама просила его закрывать в таких случаях  уши, но он всё равно слушал его с открытым ртом. И всегда, прежде чем сесть за стол, дядя Миша ногтём проводил линию на бутылочной этикетке и говорил: «Выпивай, но розум не пропивай!», а мама называла её «линией ума». Дрын же пил до тех пор, пока не падал с ног. Это стало особенно заметно зимой. Работы в совхозе стало меньше, мужики часто слонялись по деревне без дела, и, собравшись у магазина, покупали бутылочку. Потом ещё одну. Или две. И никогда Дрын не проходил мимо таких компаний. Скорее, он сам был организатором этих сборищ. И тогда домой лучше было не приходить до тех пор, пока он не заснёт. Он никогда не валялся пьяный где-нибудь под забором, всегда своим ходом добирался до дома, но, если не падал за порогом, то садился за стол,  доставал бутылку и продолжал пить. Тогда его боялась даже мама. Его раздражало всё и все, и Ваня, впервые попав ему под руку в таком состоянии, ощутил всю прелесть общения с пьяным неадекватным мужиком. Два раза им с мамой так досталось, что долго потом Ваня ощущал боль по всему телу, а мама прятала синяки. И обидно было, что случилось это первый раз на его день рождения, в марте,  а второй – на день рождения мамы, месяц назад.

Однажды, когда Дрын снова пришёл пьяный и в  очередной раз пригрозил всех «дрыном отходить», Ваня спросил, выбрав подходящий момент, маму:
– Мама, зачем нам этот дядя Коля?
Мама как-то грустно вздохнула, прежде чем ответила:
– Нужен мужик в доме, понимаешь, му-жик.  Тяжело одной.
– Ты не одна, у тебя есть я.
– Только ты и есть, – мама потрепала Ваню по волосам и по её щеке покатилась слеза.

А вчера Ваня услышал такую новость, от которой его детское сердце учащённо затрепетало. Он пригнал на обед корову домой, и ждал, когда приедет мама. Она всегда приезжала в обед покормить его и подоить Зорьку. И тут в огороде услышал её голос. Стоя возле забора, мама разговаривала с бабой Галей. – Ленка, ну накой тебе этот пропойца? Ну ты ж умная девка, всё видишь. Не исправится он никогда, хоть кодируй его, хоть зашивай. И батька его спился, и дед… Гони ты его, как Танька прогнала. Пропащий он, совсем пропащий. – Я, тетя Галя, сама не рада. Ведь все хорошо было, а потом как с цепи сорвался.  Как  зверь какой бывает. Страшно.

– Гони и не думай. Чем быстрее, тем лучше.
– Да я уже решилась, вот первого числа Ваня в школу пойдёт, а его к матери отправлю, на посёлок.

Три дня! До первого сентября оставалось всего три дня! И если ещё минуту назад Ваня не хотел идти в школу, то теперь этот день стал для него самым долгожданным. Как никогда с аппетитом он съел манную кашу, выпил молока, поцеловал маму и повел Зорьку снова на выгон. Затем вернулся домой. Мама опять уехала в контору. Ваню так переполняла энергия, ему так хотелось показать маме, что есть в доме мужик, что он взялся наводить во дворе порядок: сложил под навес  лопаты, налил уткам в тазик воды, выкинул гной из хлева, граблями собрал весь мусор в траве у забора и взялся перекладывать покосившуюся поленицу дров.  Но тут в приоткрытые ворота ввалился Дрын.

«Пьяный!» – только и успел подумать Ваня, как увесистый подзатыльник на мгновение превратил день в серый вечер.
– Развалил, гадёныш! Прибери! – и снова рука занеслась над Ваниной головой.

Так быстро Ваня никогда не бегал.  Выскочив со двора через огород, он бежал до тех пор, пока  звуки деревни окончательно не утихли. Он долго ходил по окрестным полям, у леса на пригорке нашел куст спелой малины, посидел у дороги, разглядывая проезжавшие машины, и только спустя часов пять пошёл домой, надеясь, что мама уже тоже вернулась.

В доме было подозрительно тихо. Дверь была приоткрыта, но не доносилось ни звука.  Возле хлева стоял велосипед, и Ваня обрадовался, что теперь ему не придётся одному находиться в доме с Дрыном. Он сделал шаг через порог, и тут же вздрогнул от испуга, услышав пьяный голос,  прозвучавший совсем рядом.

– Оклемалась, сука? Выгнать меня хочешь?! Как собаку, да?! После всего, что я для тебя сделал?
– Да что ты особого-то сделал, Николай? Только и мог, что…
– Молчи, сука! Порешу!

Ваня робко заглянул в комнату. В углу, между окном во двор и окном на улицу, под иконкой, сидела  на полу, левым боком  прижавшись к стене, мама.  Её лицо мало напоминало лицо человека, а было похоже, скорее, на красно-синюю сливу. Святой, изображённый на иконе, поднял глаза куда-то к потолку, и, казалось, ему совсем нет дела до того, что происходит в комнате. Перед мамой стоял, пошатываясь, Дрын. В левой руке он держал бутылку, а в правой… топор. Отхлебнув, он отбросил бутылку, перехватил топор двумя руками, занёс их над головой и… Ваня увидел, как разлетелось на осколки стекло, прикрывавшее иконку, как сама она развалилась на две половинки,  как подняла, прикрываясь, правую руку мама…

Ваня закричал. И отвернулся. Дрын его не увидел, но на крик среагировал.
– Пришёл, сучёныш? Заходи, поговорим, как мужики!

Размахивая топором, Дрын попытался выйти из дома, но, запутавшись на пороге в собственных ногах, упал. Ваня же убегал, изредка оглядываясь, но со двора Дрын не появлялся, и потому скоро с бега он перешёл на быструю ходьбу. Он шёл по деревне, останавливался возле домов, во дворах которых хозяева занимались обычными вечерними деревенскими делами, молча смотрел на них через забор, и когда те уходили в дома, снова шёл дальше. Он присаживался на скамейки возле болтающих бабушек, слушал последние деревенские сплетни-новости, снова вставал и снова брёл, поднимая  лёгкую дорожную пыль. Так он дошёл до конца деревни, развернулся и потрусил назад. Совершенно случайно Ваня вспомнил, что корове пора бы уже быть дома, и пошёл за ней.

Возле Ваниного дома было многолюдно. В сторонке стояли мужики, курили и тихо между собой говорили.  Соседки вытирали уголками платков слёзы, а баба Галя была похожа на суетливую курицу, которая бегает возле лужи, когда высиженные ею утята полезли в воду.  На крыльце стоял председатель и всё повторял:
– Не натопчите до приезда…

Ваня, не обращая ни на кого внимания, под сочувственные вздохи и слова «бедный мальчик» завёл корову во двор, открыл хлев и включил лампочку над дверью.  Он всегда так делал, чтобы мама в темноте, потом, когда пойдёт доить Зорьку, не искала свой стульчик. Да и Зорьке не так страшно было стоять в хлеву.  При тусклом свете засиженной мухами лампочки Ваня увидел его, Дрына.  Он висел в петле на перекинутой через балку верёвке, почти касаясь ногами земли, а рядом валялся опрокинутый мамин стульчик. И если до этого момента Ваня ещё надеялся, что, может быть, – ну ведь может, правда? – всё ещё закончится хорошо, то висящее тело похоронило эту маленькую надежду. А вместе с ней и Ваню. И если раньше он просто не любил Дрына, то теперь его возненавидел. Возненавидел за трусость, за то, с какой лёгкостью, трусливой лёгкостью, Дрын ушёл от наказания. От заслуженного наказания. И так легко. Трусливо и легко. И так несправедливо.

Через минуту из хлева вышел уже Иван. Он взял корову за повод, вывел на огород, привязал к столбу, и, сказав бригадиру «Он там», сел на скамейку возле дома.  И бригадир, и баба Галя, и заглянувшие во двор мужики заметили  разительную перемену в маленьком мальчике, удивляясь, как можно было этого взрослого человека называть по-детски Ваней. Иван, только Иван.

Первое сентября Иван встретил в детдоме. Раньше он никогда не задумывался, есть ли у него родственники, ему хватало мамы. Ему было достаточно мамы. Мама была его – всем. И вдруг, в одночасье, он её потерял. Он потерял ВСЁ!  И в его детской голове засела мысль, что в этом  он сам и виноват. А кто же ещё? Ведь  он, и только он, не уберёг маму. Он сбежал, как трус, вместо того, чтоб защитить её,  поступил не лучше, чем Дрын, когда тот повесился.  И не важно, что противостоять пьяному мужику он не смог бы, нужно было всего лишь отвлечь его, дать маме шанс убежать. Ведь убегала же она от него раньше, и всё потом было нормально. Дрын успокаивался, засыпал, а трезвый вообще ничего не помнил. И потом мог совсем не пить какое-то время. А ведь можно было маму встретить по пути домой и предупредить, но из-за страха ему это даже не пришло в голову. Он – сбежал! Трус! Трус! Трус!

И за эту свою трусость Иван сам себя наказал. За все детдомовские годы он никогда не играл ни в какие игры. Как только звучало предложение поиграть, он разворачивался и уходил в свою комнату, чем вызывал немалое удивление детей. Но Иван любую игру, будь то лото, карты или футбол, считал развлечением, и он не понимал, как можно развлекаться, когда у тебя такое горе.  Не понимал, не принимал и не играл. Но зато, когда все играли, он читал. Поскольку дети, и детдомовские не исключение, играют во что-либо часто, то и читал он больше всех. Читал всё и про всё. А когда читать надоедало и тело просило движения, Иван выходил на стадион и бегал по кругу. Десять, двадцать, а в последствии и по пятьдесят кругов, целых десять километров. Когда он бежал, в его голове становилось пусто и легко, исчезали гнетущие мысли, воспоминания о маме, он переставал жалеть себя, и только неровная асфальтовая дорожка была перед глазами.
 
А ещё Иван стал драться. Он старался доказать самому себе, что он не трус. Он не хотел, чтобы так про него кто-нибудь даже подумал. И потому было не важно, ровесник его обижал или кто-то на две головы выше, Иван дрался с любым. Сам он не провоцировал конфликты, но “умник”, читающий книги в то время, когда все играют, и “ненормальный”, наматывающий круги по стадиону, когда все отдыхают, поначалу естественно казался лёгким объектом для насмешек. И подзатыльников. Но на любую попытку личного унижения Иван давал, или пробовал дать, отпор. Доставалось ему частенько, были и разбитые носы, и синяки под глазами, и рваная одежда. Но года через три даже старшие ребята перестали его трогать, так как поняли, что вместо развлечения от нечего делать можно получить незапланированный фингал. И радость при этом от соплей и синяков этого  ершистого паренька могла стать минимальной. Этот “неулыбчивый щегол” не подчинялся детдомовской иерархии, и со временем его  зауважали видавшие многое здесь воспитатели и преподаватели. И так же сошли на нет все попытки придумать ему кличку. Не прижились ни Ванька, ни Вано,  ни Грузин, ни обидная Ванюк. Иван всегда представлялся Иваном, на прозвища не реагировал, а потому, едва появившись, они сами собой исчезали. А “неулыбчивость” Ивана стала следствием того наказания, которое он на себя наложил. Он решил, что у него не может быть причин для весёлости и смеха, и какая-то функция мозга блокировала на его лице все выражения радости.

В тринадцать лет Иван подрался в последний раз. Это не было его осознанное решение, вот сейчас подерусь –  и больше никогда. Просто так сложилось, что после того случая ему вообще не пришлось с кем-либо выяснять отношения силой. Его  сложившаяся репутация говорила сама за себя,  и даже самые задиристые личности не заходили дальше словесной перепалки.

В тот раз Иван заступился за одноклассника. Это был новенький, и уже один этот факт привлекал к нему внимание школьных забияк. К тому же  мальчик был полноват, и слово “жирдяй” стало часто звучать в его адрес. Когда же выяснилось, что драться он не умеет, кроме обидных слов ему стали доставаться и увесистые тумаки. Новенького доводили до истерики, и тогда он хватался за стул и грозил всех обидчиков поубивать. Размахивающий стулом толстячок с заплаканным лицом казался хулиганам очень смешным, и на школьных переменах он стал скоро основным развлечением. Слух о толстом истерике быстро разнёсся по школе, и его стали даже специально дразнить, чтоб показать шоу “коллегам” из других классов.  Иван считал, что каждый должен сам разбираться со своими проблемами, но в тот раз новенькому досталось очень сильно, и в разгар “веселья”, сказав “Хватит уже!”, Иван заступился за него. Начавшийся урок на время погасил зародившийся конфликт, но уже задолго до конца занятий Иван знал, что после уроков его, “вконец обнаглевшего”, будут “учить”.  На площадке перед школой, в окружении зрителей, его ждали трое. Ивану стало немного страшновато, но… Когда  началась драка, двое из нападавших, ударив пару раз, предпочли со стороны посмотреть, как доведёт дело до финала “основной”. И сделали ошибку. Оставшись один на один, Иван совсем не по-детски отлупил его, а затем немного погонял и остальных недовольных его вмешательством в разборки с “пухлым”. За этот геройский поступок его, взяв за воротник, физрук отвел в директорский кабинет, где Ивану досталась порция “Что это такое?” и “Как ты мог?”. Однако одноклассника больше никто не трогал, а младшие ребята даже стали искать у Ивана  защиты.

В начале сентября очередного учебного года, за компанию с другими ребятами, Иван попал на тренировку в секцию бокса. Как говорил приглашавший школьников  тренер, посмотрите, а потом сделаете выводы.  Ивана соблазнило то, что в бокс не играют, как в футбол, а именно занимаются, и, следовательно, это не развлечение.  Из всех записавшихся регулярно стал ходить только он один.  Иван почувствовал, что бокс – это то, что ему надо, то, чего не хватало. Занятия боксом добавили уверенности, но нигде вне ринга Иван не демонстрировал теперь своё умение. Зато на ринге он выплёскивал всё. Одно время он даже считался весьма перспективным бойцом, однако тренер заметил в нём некую странность,  которую так и не смог в Иване исправить. В какой-то момент боя Иван мог перестать защищаться. Например, зажатый в угол ринга, мог  опустить руки и почти не сопротивляться.  И казалось тренеру в такие моменты,  что Иван сносит удары, как будто принимает наказание за что-то, суровое наказание, которое должен мужественно перенести и от которого не имеет права уклониться. В другой ситуации, наоборот, мог так остервенело молотить соперника, что многие поражались этой его взрывной ярости на ринге. Не было в выступлениях Ивана какой-то стабильности, и тренер особо уже и не надеялся сделать из него “звезду”, используя в основном как грозного спарринг-партнера для прогрессирующих боксёров.

За долгие годы детдомовской жизни Иван так и не нашёл друзей. У него были знакомые, одноклассники, но никого из них  Иван даже приятелем не мог назвать. Окружающие его не понимали, точнее, казался он им нелюдимым, а потому и дружбы с ним никто особенно и не искал. И даже позже, поступив в политехнический институт, Иван так  и не раззнакомился толком с однокурсниками.  Студенты, особенно иногородние, жившие в общежитии, фактически ещё дети, но уже оторвавшиеся от опеки родителей, упивались свалившейся на них свободой. Упивались как в переносном смысле, так и в прямом. Иван же не разделял их радости и веселья, не понимал, как можно было оставаться в общаге на каникулы и не хотеть ехать домой, как можно было не хотеть увидеть маму, месяцами не звонить родителям и не отвечать на письма. Иван никогда не был участником студенческих праздников, ни разу не согласился на предложение “накатить” по какому-либо поводу.  Со временем его даже перестали приглашать, так как знали, что всё равно Иван откажется. Никто не интересовался, чем занимается он после занятий, как проводит выходные, откуда родом, где живёт, есть ли у него девушка. Общение Ивана с однокурсниками ограничивалось кругом вопросов, связанных с учёбой, и не больше. Впрочем, это его не тяготило. Он, как и раньше, много читал, всё так же бегал по стадиону и продолжал заниматься боксом. А ещё устроился работать на автомойку, и вопрос, чем заняться после учёбы, его никогда не посещал.

Работали мойщики парами. Машин приезжало много, и редко когда можно было с напарником одновременно сходить перекусить, обычно чередовались. И сами напарники менялись с завидным постоянством. Кто уходил через неделю, кто через месяц. На фоне такой текучки Иван с его десятью месяцами работы был старожилом.  Со временем он перестал удивляться тому, что в один прекрасный день рядом мог оказаться новичок. Он просто здоровался, узнавал имя, давал несколько советов и настоятельно рекомендовал не опаздывать на работу и не приходить пьяным, поскольку начальство за такие вещи выгоняло без лишних разговоров.  Большинство напарников рано или поздно на личном опыте убеждалось, что Иван был прав, и тогда дорабатывать день и пару дней после Ивану приходилось в одиночестве.

Очередной напарник вызвал у Ивана немалое удивление. Девушек на этой мойке не было никогда, но, видимо, руководство решило сделать пробную попытку.

– Напарница? – всё ещё сомневаясь, спросил он, хотя прорезиненный комбинезон на девушке красноречиво говорил, что она не случайно зашла в бокс.
- Да, если ты не против.
- Не то чтобы я был против, но… Опыт работы есть?
- Нет.
- Ясно. Первое время к крутым машинам не подходи, будешь только поливать водой и смывать пену, мыть и вытирать я буду сам. На голову под капюшон надень какую-нибудь шапку, чтоб волосы не вылазили, намокнут быстро. Меня  зовут Иван, - заканчивая вводный инструктаж, Иван протянул девушке руку.
- Таня, - девушка  едва коснулась ладошкой руки Ивана.
- Начнём?
Их первая общая машина заезжала на мойку.

Работа шла как обычно. Машина сменяла машину, кто-то из клиентов говорил спасибо, кто-то ничего не говорил, кто-то заглядывался на Таню. Рабочий день шёл к концу, когда в их бокс заехала серебристая Аudi.

- Мойка, сушка, - сказал мужчина средних лет, на секунду оторвавшись от телефона, и поднял боковое стекло. Водитель не покидал своё авто, а Иван с Таней стояли и ждали, когда он выйдет. Как-то не принято было, что клиент сидит в машине во время мойки, Иван помнил всего один такой случай за то время, пока работал здесь. Решив, что тот просто занят важным разговором, они стояли и ждали: клиент всегда прав. Прошло пять минут. Иван ловил вопросительные взгляды Тани и пожимал плечами в ответ. Затем  подошёл поближе к машине и, постучав в боковое стекло, спросил:
   
- Приступать?

Водитель закивал головой,  а Иван кивнул Тане, стоявшей с противоположной стороны. И в тот момент, когда девушка, направив моечный пистолет на авто, мощной струёй окатила крышу, водительская дверь открылась. Водитель собрался выходить, и брызги попали ему на голову, за воротник рубашки и на плечи.

- Придурок, куда льёшь? Глаза открой! - отряхиваясь, водитель обошёл машину и приблизился к Тане.
- Извините, я подумала, что вы останетесь внутри. Я не нарочно, - девушка втянула голову в плечи и готова была провалиться сквозь землю, чтоб не смотреть, как ругается возвышающийся над ней побагровевший мужик.
- Так ты ещё и овца, оказывается! Подумала она… Чем ты подумала, дура? Дай сюда! – мужчина вырвал из Таниных рук пистолет и направил его на девушку.  Иван не успел добежать. Тане досталась изрядная порция воды, почти в лицо. Она инстинктивно отвернулась, и струя ударила в спину и в затылок.
- Успокойтесь, мужчина, - Иван надавил сверху правой рукой на пистолет, и вода полилась на ноги обоим, заливая резиновые сапоги Ивана и туфли водителя. – Сами же сказали, чтоб начинали. Чего ж тогда дверь открыли?
- Я тебе, козлу, ничего не говорил! – правой рукой недовольный клиент попытался толкнуть Ивана в лицо. Но удар в живот заставил мужчину согнуться пополам.
- Про козла я забуду, а перед девушкой надо извиниться, - не повышая голоса, сказал Иван.
- Извиниться? Да ты, тварь, ситуацию вообще не просекаешь! – и снова кулак полетел Ивану в лицо. Отклонившись корпусом ровно настолько, чтоб кулак пролетел мимо,  Иван повторил удар левой в живот. И так же, как в первый раз, нападавший согнулся и присел на корточки.

Таня вытирала слёзы, катившиеся по лицу вперемешку с водой.

- Не надо мне извинений, пусть просто уедет!
 
Мужик уехал.  Уже из машины он крикнул, что выйдет им боком эта помывка, и выехал, сильно газуя, из бокса.
 
- Спасибо тебе, - Таня виновато смотрела на Ивана. – Я думала, он меня прибьёт.
- Ну, прибить не прибил бы, однако и я дал маху. И чего он решил выйти? Ведь ясно дал понять, чтоб начинали мыть.
- А нам что будет за это?
- Не знаю. Вроде, никто не видел, но… Забудь, сегодня день отработали, а завтра всё узнаем.

На следующий день у служебного входа Ивана ждал администратор.  Сразу за входной дверью была раздевалка, где у каждого мойщика был свой шкафчик.  И то, что администратор стоит у входа, не сулило ничего хорошего. Обычно тот редко выходил на улицу, и Иван был уверен, что ждёт он именно его.

- Уволен, - сказал без объяснений администратор и протянул конвертик.
 
Спрашивать, за что, Иван не стал. Он развернулся и зашагал назад. Ничего страшного в случившемся Иван не видел. Просто у него будет другая работа теперь, только нужно её поскорее найти. Вот и всё.

-Ваня! Ваня! – появившись из-за угла ближайшего дома, Таня побежала за ним. – Иван, подожди!

Иван оглянулся.

- Тебя уволили? Из-за меня? Ваня, прости,- опустив голову, девушка собиралась зареветь.
- Не из-за тебя, а из-за того мужика.
- Шутишь, да?
- Ну какие шутки? Ведь если б не приехал он вчера на мойку, не вышел из машины так не вовремя, так и я продолжал бы работать. И ты, видимо, тоже.
- Всё равно, мне жутко неудобно перед тобой. А ты куда сейчас?
- Не знаю. Работу искать.
- А можно и мне с тобой?  Мне тоже нужна работа. Очень нужна.

Иван ничего не ответил, а Таня расценила это молчание как согласие.

Новую работу они нашли в тот же день. Для Ивана не существовало непрестижной работы, его интересовал только размер оплаты за то, что он будет делать. Он не был жаден до денег, но помощи ему ждать было неоткуда, а потому зарплата должна была покрывать его ежемесячные расходы и позволять откладывать небольшую сумму на памятник матери. И когда в гипермаркете недалеко от политеха пообещали грузчику платить больше, чем выходило у него на автомойке, он согласился.

Таня же, пока Иван ходил где-то в недрах этого большого магазина, шагу не отошла с того места, где он её оставил, боясь, что они могут потеряться. Она переминалась с ноги на ногу и думала о том, как здорово бы было работать где-то рядом с Иваном. И ещё ей очень не хотелось, чтоб Иван исчез, не оставив
никаких своих координат.

Иван появился неожиданно, заставив её вздрогнуть. Он всунул ей в руку клочок бумажки, на котором был записан номер павильона.

- Им нужен продавец. Сходи, поговори, я тебя подожду здесь.

Сияющая Таня вернулась минут через тридцать.

- Ваня, спасибо! Я шла и боялась, ну, мало ли, товар какой непонятный, а там - цветы! И хозяйка такая приятная...

На этом они расстались. Иван поспешил на тренировку, а Таня, хоть и хотела задать ещё пару вопросов, постеснялась, успокоив себя тем, что будет ещё возможность, ведь работать они будут рядом.
 
Правда, такая возможность представилась не скоро. Их рабочие графики были таковы, что виделись они крайне редко. И именно виделись, на расстоянии, когда Таня, в свои перерывы прогуливаясь между стеллажами в торговой зоне гипермаркета, искала глазами Ивана. Раза три-четыре она успела перекинуться с ним парой слов, когда Иван вытаскивал в зал корзины с продуктами или тянул поддоны с иным товаром. После работы она его вообще ни разу не видела, а выяснять у кого-то график работы Ивана опять же стеснялась.

Через месяц, во время очередной попытки найти Ивана, она немало удивилась, увидев его расхаживающим по залу в костюме с миниатюрным наушником в правом ухе.

- Поздравляю,- сказала она,- повышение надо отметить. Ведь это повышение?

- Наверное, - пожал плечами Иван, но от предложения встретиться после работы в кафетерии не отказался: он забыл, когда его приглашали куда-либо в последний раз, а приглашений от девушек вообще никогда не было.

С тех пор два раза в неделю Таня ждала полтора часа, пока освободится Иван. Поначалу, пока осень радовала теплом, они гуляли по улицам, сидели в сквере на скамейке, после, когда нудные моросящие дожди могли неделю не прекращаться, сидели в кафетерии. За пару месяцев таких посиделок Иван узнал о Тане многое. Узнал, что ей восемнадцать лет; что из-за болезни проучилась два года в пятом классе; что в школу ей приходилось ходить пешком за четыре километра, в любую погоду, со здоровенным ранцем, а из её деревни ходило только три человека, и она была самая младшая; что живет она в деревне в тридцати километрах от города с мамой и отчимом, и нет у неё в той деревне никаких подруг; что поступала в этом году в педагогический и ей не хватило двух баллов; что на дорогу на работу тратит туда-назад три часа, но это ей не в тягость, потому как это всё равно лучше, чем сидеть дома, где отчим совсем затюкал мать, да и ей из-за него жизни нет; что надеялась она на общежитие, если поступит, но не судьба, однако снова будет поступать, лишь бы вырваться из засасывающего её деревенского болота.

О себе же Иван старался не говорить.

- Детдомовский я. Сама можешь представить, что была за жизнь,- Иван изменился в лице, и Таня после этих слов больше не расспрашивала  его о родителях и детстве.

Были ещё непонятные для неё моменты, например, почему Ивану не нравится обращение Ваня, почему у него нет телефона, почему отказывается он от предложений сходить в кино, почему не хочет Новый год встретить вместе с ней и её мамой у них в деревне. И если первые "непонятки" она списывала на особенности его характера (не хочет говорить – да и ладно, позже всё равно можно будет выяснить), то с последней мириться не собиралась. Накануне Нового года снова была сделана попытка его уговорить.

- Иван, ну не должен человек встречать Новый год в одиночестве, не правильно это. Я маме рассказала о тебе, она ждать будет. И если ты не согласишься, то праздника не будет и у меня. Ты, ты… - Таня запнулась, а после, обхватив Ивана за шею, поцеловала его в губы.

Для Ивана это было... Это было настолько неожиданно и необычно, что он ощутил, как непонятная слабость разлилась по его ногам. Его никто не целовал, кроме мамы. С семилетнего возраста в его жизни не было человека, который мог бы хотя бы дружески поцеловать его в щёчку. А чтобы вот так, в губы... И он сдался.

31 декабря, отработав по графику праздничного дня, в 21:00 они сели в последний пригородный автобус.  Они были единственными пассажирами, на остановках  никто не стоял, водитель чувствовал, что  успеет  вернуться с рейса домой, к столу, до полуночи,  потому настроение у него было прехорошее, он всю дорогу шутил и даже, отклонившись от маршрута, подвёз их к самой Таниной деревне.
 
Похрустывая льдом замёрзших луж, молодые люди шли по деревне.  Не светил ни один фонарь,  не в каждом доме горел свет, но там, где жили не только старики,  Новый год встречать собирались. Таня, показывая на тот или иной дом, рассказывала, кто в них живет, а Иван, волнуясь, шёл в гости первый раз в своей жизни.
 
- А вон и мой дом, - Таня протянула руку в сторону помигивавших в темноте разноцветных лампочек. – Это я в спальне на окне гирлянду повесила, а там, где горит свет, у нас, если сказать по-городскому, зал.

Возле забора Иван остановился.

- Чего замер? Проходи! – обернувшись, сказала девушка и сделала шаг в сторону, уступая дорогу Ивану.
 
Вдруг из дома донёсся женский вскрик, а после нескончаемым потоком полилась пьяная брань. Даже в темноте Иван заметил, как побелело Танино лицо.

- Отчим… Отметил уже, не дождался, - к бледности её лица добавилось виноватое выражение. – Заходить боюсь.

- А ты и не заходи пока, - Иван опустил пакеты в сугроб и зашагал к дому.

Входная дверь была не заперта. Он постучал ногами о цементные ступеньки, отряхивая налипший снег, вошел в сени, где отчётливо уже различал  пьяный голос и всхлипывания, снял шапку и потянул на себя вторую дверь.
 
- Здравствуйте!  С наступающим! –  Иван пригнулся, чтоб не удариться о косяк, а когда поднял глаза, то моментально напрягся.
 
Посреди довольно большой комнаты стоял накрытый стол. Точнее, половина стола была накрыта, а всё, что стояло на другой половине, было сметено на пол и веером разлетелось по комнате. Два стула с чёрными спинками стояли возле стола, такие же два стула были повалены. Чуть левее входа, между столом и Иваном, боком к нему,  стоял, пошатываясь, долговязый жилистый мужик. Под его ногами хрустела битая посуда, а опущенная правая рука сжимала кухонный топорик. Пьяные его ругательства были адресованы женщине, которая забилась в левый от двери угол и рыдала. Лица её не было видно, а окровавленные руки прикрывали голову. Над женщиной  на треугольной полочке стояла украшенная новогодней мишурой иконка. Святой, изображённый на иконе, поднял глаза куда-то к потолку, и, казалось, ему совсем не было дела до того, что происходит в комнате.

- Коля, не надо!

Крик женщины резанул Ивану по ушам, тысячи иголок одномоментно кольнули тело, а волосы на голове встали дыбом.

- Коля? Коля?!- Иван заскрипел зубами, а руки сами собой сжались в кулаки.- Так вот ты куда сбежал!

В этой ситуации Ивану не нужно было ни секунды на раздумья, в своей голове он прокручивал её тысячи раз, и тысячи раз вариант действий был один и тот же. С перекошенным от злобы лицом он метнулся к долговязому. Тот повернулся, безумными глазами встретил Ивана, его рука с топором поднялась и пошла вниз...

Это был страшный удар. Крутанувшись на левой ноге, вложившись всем телом, Иван по дуге запустил правый кулак в висок этому мужику. Тот рухнул, как подкошенный, а рука с топором так и не завершила своего движения. Иван на него больше даже не посмотрел: он видел много ударов, много падений, и шестое чувство подсказало ему, что долговязый больше не встанет. Ни сам, ни с чьей-либо помощью.

Он  бросился к женщине. Рыдая, та  опустила руки и подняла голову. Из разбитого носа по лицу текла струйка крови, правая щека была лиловой.
 
- Мама, всё теперь будет хорошо. Он больше тебя никогда не ударит, - Иван сел на пол рядом с ней, левой рукой обнял за плечи и прижал к себе.

- Спасибо, сынок, - всхлипывая, отозвалась она, - спасибо. А ты надолго приехал?

- Навсегда, мама.

Женщина вытирала кровавые слёзы, а Иван смотрел в никуда, и на лице его блуждала улыбка.