Сцена 7

  Семь последующих дней, занятых репетициями, пролетели незаметно. Хормейстер осыпал своих подчиненных подзатыльниками за каждый смешок. Мистер Лэнг разослал приглашения нескольким английским композиторам совсем без имени и прочей артистической богеме, чтобы привлечь к воскресной постановке как можно больше интересных личностей, которые притягивали внимание публики не меньше, чем сама опера и ее исполнители.
 
  Мистер Хард старательно тряс души из молодых танцовщиков и балерин. С самого утра тринадцатого февраля в Королевской Опере стоял такой визг и гам, что ничего не возможно было разобрать. Днем из Бирмингема приехал Фредерик с новостями относительно ангажемента шотландской «меццо» Лины МакДональд, которая с успехом могла исполнять также и партии второго сопрано.
 
  До начала представления оставалось двадцать минут. Господина первого флейтиста уже тайно внесли в оркестровую яму и водрузили на полагавшееся ему место (у бедняги была сломана нога, как и сообщалось ранее). Фредерик сновал среди музыкантов, проверяя, у всех ли есть ноты, и был необычайно счастлив видеть рядом с собой столько красиво одетых, образованных и умных людей.

  Пока солисты, хор, фигуранты и прочие участники труппы были в сборе и не вышли на сцену, лорд Рединг попросил внимания и провел свою обычную речь, предшествующую любому спектаклю и слегка изменяемую им в зависимости от произведения.
- Леди и джентльмены! Во-первых, хочу напомнить вам, что маэстро Гаэтано Доницетти всю свою жизнь отдал опере и написал семьдесят четыре произведения в этом жанре, что все вы, конечно, прекрасно знаете. Многих из нас еще не было на свете, когда он окончил свои дни у себя в Бергамо, но тем не менее, его музыка жива до сих пор и будет жить вечно, как и музыка других великих композиторов. Он многое сделал для оперной сцены и умер от переутомления, разбитый параличом. Поэтому из уважения к его замечательному труду и жертве, которую он принес искусству, прошу вас, сделаем сегодня все, чтобы этот вечер доставил людям, пришедшем сюда, радость и удовольствие.
- Как складно! - хихикнул кто-то из хористов.
  Мистер Рэмсфут отвесил град подзатыльников.
- И во-вторых, - продолжил директор, - благодарю всех за то, что успели подготовиться и выполнили незапланированную ранее работу. Это будет мое первое здесь выступление в новой должности, и я прошу вас об одном: не подведите меня и не подведите маэстро Доницетти. У кого-нибудь есть ко мне вопросы?
  Никто не вызвался говорить.
- Отлично. Господа оркестранты могут уже идти.
 
  Когда началось общее движение, мадемуазель Паскаль незаметно обратилась к лорду Редингу:
- Я так волнуюсь, маэстро. Столько людей пришло. Наверное, будут свистеть...
- Ни в коем случае, - уверил директор, - Когда вы выйдете, на сцене уже будет Брэдшо. Постарайтесь смотреть только на него и ни на что не обращать внимания. Пойте так, чтобы у всех мороз шел по коже, и не сомневайтесь ни в чем!
- Последний год публика ждала от меня одних пакостей и капризов. Никто ведь не знает, что со мной случилось такое несчастье. Если бы вам осталось жить месяц, лорд Рединг, как бы вы провели его?.. Я пыталась находить поддержку у друзей, посещала все светские рауты, но теперь поняла: мои истинные друзья здесь.

  Зал встречал нового директора аплодисментами. Спускаясь в оркестровую яму, лорд Рединг заметил, что свободных мест почти не было: ложи просто ломились от желающих послушать «Лурецию Борджу». Значит, мистер Лэнг и синьор Моретти прекрасно выполнили свои обещания.
  Дирижер открыл партитуру, поднял свою палочку, и музыка зазвучала... Как долго он ждал этого момента - быть руководителем собственного театра! Да еще какого!
  Занавес поднялся - на сцене появились Дженнаро, Маффио Орсини, Йеппо Ливеротто и прочие из их честной компании, после чего приятели дружно принялись ругать Лукрецию; все, кроме Дженнаро, разумеется.

  «Вот она, сцена! - подумал лорд Рединг в экстатическом состоянии, - Они ненавидят Борджу, а она человечнее многих из них, и точно также ненавидят Доримену, хотя, если бы знали, если бы догадывались о ее болезни...»
  Вскоре первая картина закончилась. Дженнаро уснул на полу. Из-за левой кулисы показалась мадемуазель Паскаль в золотой полумаске. Оркестр предвосхищал ее выход лирической мелодией. Сверху раздались гул и шиканье, но тоже время послышались громкие овации - можно было не оборачиваться, чтобы узнать в них фанатичную преданность Моретти и других поклонников Доримены.
  Дива запела: сначала ровно и тихо, затем все повышая интонацию. В ее молитвенно сложенных руках, светлых речах, обращенных к спящему сыну, сочетались такая трогательность и теплота, что ни один звук из зала больше не нарушал действия. Мадемуазель Паскаль несколько раз прослезилась, пока исполняла выходную арию, но все же, совладав с собой, продолжила сцену с царственным спокойствием. Среди рядов слушателей пронесся трепет: неужели та самая госпожа Доримена, великая прима, объехавшая в свое время пол-Европы, завоевавшая и капризную публику Италии, и искушенную аудиторию Франции, та, что когда-то сводила с ума всех друзей и врагов оперы... неужели она вернулась? Нечто себе не свойственное показывала сегодня певица. Ни тени сомнения, тревоги, страха на лице, невероятная душевность и мягкость в чарующем голосе, а уж сколько сострадания к своей героине!

  Два действия пролетели незаметно, финал вечера приближался. Началась последняя картина: Дженнаро и его верные друзья были отравлены и усеяли своими телами сцену, а Лукреция убивалась над кончиной сына. На заднем плане высыпали фигуранты во главе с четвертым мужем Борджи - Альфонсо Феррара (его прекрасно пел дебютант Рудольф Гассе). Зрители не сводили глаз с мадемуазель Паскаль.
  Доримена опустилась на колени, обняв бездыханного тенора, и с такой невыносимой горечью, с такой безудержной болью и неподдельными слезами исполняла последние строки, что зал не мог дышать; казалось, время замерло, сопереживая несчастной матери. Певица вскочила на ноги, схватившись за сердце, и, окинув присутствующих леденящим душу взглядом, полным отчаяния и неумолимого торжества, рухнула на сцену рядом с лежащим Брэдшо.
 
  В зале стояла гробовая тишина. Что было до того, как опустился занавес и снова поднялся, никто не помнил и даже не подозревал, что великая прима пела в огнях рампы последний раз в своей жизни. Дирижер взошел на сцену, и вот тут-то оцепенение наконец рассеялось. Что за неистовство царило в зале! От рукоплесканий стоял такой шум, что зазвенели светильники на стенах. Поклонившись, сияющие певцы получили гром оваций, а после лорд Рединг вывел растроганную до слез Доримену одну, чтобы ее наградили по достоинству. Сколько раз в этот памятный вечер повторялись выкрики «браво!», было не счесть. Публику Королевской Оперы удалось приятно удивить. Когда занавес окончательно опустился, время перевалило за одиннадцать.
- Маэстро, вы только взгляните! Столько цветов, такой прием! Я не помню, после какой оперы была так счастлива последний раз! - воскликнула госпожа Паскаль, обняв своего директора в левой кулисе.
- Я тоже так счастлив! - повторил Моретти, - Дори сегодня свела с ума весь Лондон!
- Наш театр хорошо зарекомендавал себя после смены руководства, незапланированно показав «Лукрецию», да еще такую. Теперь зрители будут ждать Гуно с нетерпением, - ответил лорд, сияя.
- Мне кажется, никогда прежде я не выступала так хорошо. Жаль, что придется уйти сейчас, в самом расцвете, когда голос еще готов на подвиги и любые головоломные арии, - Паскаль преувеличивала, но была наполнена вдохновением и решительностью, -  Правда, я все равно не представляю, как можно влачить существование, уже лишившись его.
  Прима моментально помрачнела.
- Вас навсегда запомнят великой и неподражаемой Лукрецией. Вы играли просто изумительно, - пытаясь развеять ее грусть, сказал Рединг.
- А вы нашли то, что искали, сэр? Хормейстер потрудился отобрать певиц для прослушивания? - поинтересовался Моретти.
- Мистер Рэмсфут убедил меня с утра, что у него на примете есть несколько потенциальных сопрано ведущей роли, в чем я лично сомневаюсь. Поэтому в понедельник отправил письмо коллеге во Флоренцию. Он должен прислать ответ на днях.
- Поторопитесь, лорд. Не всякая итальянка справится с оперой Гуно на французском. К тому же ей нужно освоиться на сцене, узнать партнеров, оркестр, ваши требования. Осталось не так много времени, - предупредила Паскаль.
- Конечно, я помню, - спокойно кивнул дирижер, - Если в театре кто-то и волнуется по этому поводу, то только Рэмсфут. К слову сказать, мне нравятся его постановки. На «Борджа» он показал себя не только прекрасным хормейстером, но и талантливым режиссером.


  Коридоры Оперы продолжали гудеть словно растревоженный улей, когда стрелки часов на башне Биг Бена привычно двигались к полуночи. Поздравления новому директору сыпались одно за другим. Довольный и уставший, он собрал вещи и попросил Фредерика подогнать экипаж. Направившись к выходу, Рединг задержался на лестнице, чтобы дождаться мистера Гассе и обсудить с ним подготовку к партии падре Лорана, которую тот пел последний раз много лет назад. Сэр Рудольф, однако, где-то задерживался, и камердинер лорда успел вернуться с улицы, а певца все еще не было.
- Ну что ж, сегодня поздно. Поговорим с ним завтра, - пожал плечами дирижер.
 
  Он сделал шаг вниз и услышал громкие крики. Фредерик взглянул в ту сторону, откуда исходил шум, - это было крыло с комнатами и гримерками балетной труппы.
- Полагаю, это мистер Хард, - пояснил Рединг, - Ничего страшного, пойдемте.
- Ничего страшного? - поразился его спутник, - И вы не станете вмешиваться?
- Нет, Фредерик. Хард - мастер своего дела, он знает о балете гораздо больше меня, поэтому не вижу смысла лезть в его разговоры.
  Скорее всего, директор поступил бы так, как собирался, если бы грозный голос Харда не раздался совсем рядом:
- Сегодня было безобразное выступление! В жизни не видел ничего более похабного! Как вы ноги поднимаете? Старухи и то лучше сделают, чем вы! Двадцать пять раз я повторял: носки нужно тянуть, чтобы я это видел. Я, а не ваши ленивые партнерши! Ну уж эти дрянные фигурантки! Должны выйти за пять минут до конца, когда появляется Альфонсо. Вот вы, милая, где были в это время, а? - балетмейстер рявкнул на одну из девушек, - Ну, отвечайте!
- Я... я... вышла, как вы сказали, сэр, - выдавила несчастная.
- Врешь! - заорал Хард, - Я здесь работаю столько, сколько ты не живешь на свете!..
 
  Фредерик побледнел, услышав последнюю реплику руководителя балетной труппы. Он ожидающе взглянул на Рединга, надеясь, что тот вмешается, но лорд молча продолжал наблюдать за скандалом.
- Вон те два болвана споктнулись в глубине сцены! Слава Богу, зрители не заметили, а то что бы стряслось! Испортили бы весь финал, к которому столько готовилась мадемуазель Паскаль. Но она спасла вас, а что в следующий раз? В «Ромео» вы упадете, и зал, вместо того, чтобы сопереживать героям, умрет со смеху от ваших пируэтов! А я должен буду умереть со стыда! Господин Рединг просил меня как следует подготовиться. Но что я скажу ему, когда вы - круглые бестолочи!
  Хард перевел дух. Стояла напряженная тишина.
- Это все оттого, что набрали сюда неизвестно кого. Балет - еще куда ни шло, поддаются обучению. Но фигуранты - одна сплошная мигрень! Выкинуть бы вас ко всем нечистым. Посмотрел бы тогда, что бы вы запели, курицы! И вообще, с чего вы взяли, что здесь при театре открыт приют для сирот и нищих? Чего молчите? - балетмейстер потряс одну из девушек.
- Мистер Хард... сэр, - послышался робкий голосок, по которому Рединг сразу узнал ту скромницу, живущую в Ист-Энде с матерью и разговаривавшую с ним в отсутствие Лэнга в кабинете секретаря, - Не гоните меня, пожалуйста! Только тут я могу заработать на лекарства для моей бедной матушки...
- Мне плевать на тебя и на твою мать! Собирай вещи и убирайся из театра! Я предупреждал: если еще раз ты будушь встревать - вышвырну тебя лично! Так что не обижайся!
- Сэр, простите, это не повторится... - взмолилась фигурантка, заплакав.
  Однако балетмейстер не слышал ее слов; он схватил мисс Смит своей стальной рукой и потащил к выходу.
- Лорд, сделайте что-нибудь, - умоляюще прошептал Фредерик, - Он же убьет ее!

- Довольно! - отозвался Рединг, выходя навстречу действующим персонажам этой неприятной сцены.
  Хард переменился в лице; от неожиданности хватка его ослабла, и фигурантка, вырвавшись, бросилась прочь от сурового педагога. Остальные танцовщики и балерины тоже хотели исчезнуть, но директор попросил всех подождать.
- Послушайте, сэр! Без сомнений, вы прекрасный учитель и честный человек, однако разве можно обращаться с людьми так грубо?
- А что? - возмутился балетместер, - Уволите меня? Или, может, всех их?
  Он ткнул пальцем в толпу молодых девушек и покачнулся. Только теперь стало ясно: мастер явно перебрал виски.
- Никто не будет уволен. У нас замечательная труппа, и каждый достоин своего места. Но вы должны прекратить общаться со своими подопечными с помощью оскорблений и рукоприкладства! И если просьба с глазу на глаз на вас не действует, то я вынужден при всех запретить вам издеваться над актерами, ясно? Пора перестать злиться на себя и на других, мистер Хард, и благодарить Господа за то, что работаете в лучшем театре Лондона. Эти люди стараются, неужели вы не видете? И ни разу не пожаловались мне на вас, хотя могли. Вы обязаны помогать своим ученикам, а не колотить их. Они любят и уважают свой труд и ваш, так и вы будте любезны делать тоже самое, сэр!
  Балетмейстер притих, опустив голову, но вины своей не признал. Лорд продолжил, обратившись ко всем присутствующим:
- А теперь господа, извините, что так получилось. Мистер Хард погорячился и просит у вас прощения.
  Директор обернулся к нему.
- Я уверен, - сказал тот протяжно, - что их промахи плохо отразятся на работе всего театра. И на вас тоже.
- Послушайте, Хард. Мне понятно, почему вы так изводите учеников. Вы хотите сделать из них настоящих знаменитостей, великих мастеров. Именно из-за этого вы берете в труппу не простых людей с улицы, считая это пустой тратой времени, а только тех, у кого талант к танцу в крови, с рождения. Но вы не правы, мистер Хард. Потому что всему в жизни можно научиться. Подумайте над этим.
- Может, правда ваша, спорить не буду, сэр, - ответил балетмейстер, остыв, - Я устал... Не знаю, если что не так, извините уж. Да, и вы все тоже, - кивнул он своим подопечным.

  Все фигуранты и танцоры уже разошлись, а вслед за ними и строгий педагог, когда лорд Рединг вместе с Фредериком подошли к дверям комнаты, в которой, по словам очевидцев, скрылась несчастная мисс Смит. Дирижер решительно постучался, но ответа не последовало. Он постучался снова.
- Мистер Хард... Сэр, я уже... ухожу, - раздался приглушенный рыданиями голос.
- Это не мистер Хард, это ваш директор! - громко произнес лорд, - Откройте, пожалуйста, я должен извиниться перед вами за поведение балетмейстера.
  Через несколько мгновений дверь отворилась. На пороге стояла мисс Смит, Рединг верно ее признал. По лицу девушки текли еще не высохшие слезы, однако в глазах таилась надежда на спасение. Лорд посмотрел на нее каким-то странным взглядом, как человек, столкнувшийся с непонятным обстоятельством: на миг ему показалось, что он уже видел похожую картину, только намного раньше. Дирижер нахмурился и наконец произнес:
- Знаете, я... мы с мистером Хардом просим у вас прощения за происшедшее. Вы по-прежнему будете работать в труппе театра.
- Да? Это правда? - поразилась фигурантка, не веря своим ушам.
- Да, правда. Зачем мне вас обманывать? Вот и сэр Фредерик подтвердит.
- Боже мой, счастье-то какое! - воскликнула мисс Смит, преображаясь на глазах.
- Мистер Рединг при всех запретил Харду плохо обращаться со своими учениками, - похвастался камердинер, довольный от того, что все закончилось благополучно.
- Ах, Господи! Хорошо, что вы пришли сюда, сэр! Прошлому хозяину вообще дела до нас не было. И... спасибо вам большое за все.
- Не стоит благодарности. Как поживает ваша матушка?
- Спасибо, ей немного лучше.
- Очень рад. Передавайте ей от меня поклон, - лорд проговорил загадочным тоном и собрался уходить.
  Фредерик помялся с ноги на ногу и наконец произнес:
- Сэр, уже почти полночь. Не следовало бы девушке одной добираться до дома по такой темноте. Вы далеко живете?
- Нет, - встревоженно ответила фигурантка, - Не нужно волноваться, я сама дойду.
- Окраины Ист-Энда неблизко, на сколько мне известно, - заметил дирижер.
- Да туда все ноги сносишь ходить! Если мистер Рединг разрешит, я возьму экипаж и провожу вас до вашего дома, - внезапно предложил камердинер.
- Неплохая мысль, - поддержал его директор, - Согласен с этим. Мисс Смит, перед вами мой помощник и друг, он замечательный собеседник, вам не будет с ним скучно по дороге.
- Но...
- Никаких возражений я не принимаю. Фредерик, доставьте, пожалуйста, леди к ее дому, - Рединг накинул цилиндр.
 
  Мисс Смит пребывала в полной растерянности. Она еще никогда не ездила на экипажах.