Сцена 18

 
  На следующий день мистер Брэдшо покинул Лондон. Театральный мир наводнили слухи о том, что Королевская Опера стремительно теряет ведущих солистов. К тому же, имевшая успех у публики постановка «Ромео и Джульетты» должна была пройти на сцене театра еще как минимум трижды, но при отсутствии центрального персонажа, предполагающего теноровую партию, осуществить подобное казалось невероятным. Директор однако с завидным спокойствием заверил труппу, что в ближайшее время подыщет достойную замену мистеру Брэдшо, а пока, раз опера Гуно удачно поставлена и хорошо разучена, артисты могли бы приступить к подготовке следующей премьеры. Несмотря на скептическое отношение к его словам хормейстера Рэмсфута, считавшего репетиции без тенора полным абсурдом, Рединг уже начал распределять партии. В самом деле, если оркестр ранее готовился к постановкам без сопрано (ввиду болезни Доримены Паскаль или капризов Эстер Итан), то сейчас он мог с таким же успехом оттачивать свое мастерство, как и другие участники труппы, не имея в наличии главного мужского персонажа.

  Элиза Гарфорд, несмотря на выпадающие на ее долю мелкие неприятности, все же чувствовала себя гораздо лучше. Она выглядела уже не так бледно как в день премьеры «Ромео», усталость исчезла с ее лица, а в движениях и голосе появились прежние силы. Воспользовавшись перерывом в театре, она решила взять экипаж, чтобы проведать чету Патери на окраине Ист-Энда и заодно навестить комнату на чердаке, где она не показывалась уже три дня. Неожиданно дорогу девушке преградил Карл Файтер.
- Вот ты где! А я смотрю, не переехала ли? Спросил у привратника, он и говорит: «Нет, не видел ее уже давно. Лизетта нынче стала важной и живет, поди, не здесь».
- Здравствуй, Карл. Я как раз собиралась домой. Очевидно, что если бы сегодня я заглянула к вам, то никого бы не застала, - быстро проговорила юная мисс Гарфорд, стараясь отделаться от сына гробовщика.
- Уж ясен день, я без дела не сижу. Честно работаю, а не ерундой занимаюсь!
- Я тоже работаю. Даже сейчас мне нужно учить арию. Это ты думаешь, что все на свете легко.
- Чего учить?
- Арию. Чтобы потом петь ее.
- Пой-пой! Только я видал в газете, что у тебя никакого голоса нету. И этот дирижер взял тебя не из-за твоего таланта, а чтобы тратить меньше денег. Старая певунья приехала из-за границы, и, говорят, слишком дорого ему обходилась. Ну а он не дурак, понял, что тебе-то столько отстегивать не придется. Да-да, я не такой олух и все знаю!
- Где ты прочитал эту чушь?
- В газете, я же сказал.
- В какой?
- Какая разница!
- Тогда все ясно, - усмехнулась девушка, - Это вранье.
- Ты не веришь мне?.. Лизетта, они там все пользуются тобой! Поиграют и выкинут как вещь!
- Не все люди таковы.
- В их кругах все! - Файтер снова преградил ей путь.
- Нет, Карл. Иначе я была бы бедна как и раньше. А теперь посмотри, - певица вытащила из кошелька несколько крон и потрясла ими перед глазами парня.
- Это твое?
- Мое.
- И ты ходишь с такими деньгами просто так?!
- Никто не заставляет меня их тратить.
- А если украдут? Лучше я заберу их себе, - он выхватил у Элизы монеты, - Так будет надежнее.
- Карл!
- Я отдам их тебе, когда ты вернешься домой.
- Карл, верни! Это все, что у меня есть! - в ужасе воскликнула девушка.
- Ничего-ничего, - засмеялся Файтер в ответ, - Наверняка ты еще столько же припрятала. Учись делить свои сбережения с будущим мужем, - он сделал достойный жалости поклон и поспешно скрылся за углом ближайшего дома, - Я ничего не сделаю с ними, обещаю!.. - прозвучал голос Карла где-то далеко.
  Несчастная мисс Смит закрыла лицо руками и вернулась в театр. Запланированная репетиция с хором прошла довольно успешно, после чего лорд Рединг еще долго раздавал указания оркестрантам. Закончив дела, он наконец обратил внимание на печальную Элизу, сидевшую в партере, и поинтересовался, не случилось ли какой-то беды. Девушка отрицательно помотала головой.
- Знаете, сегодня вечером «Колизей» снова дает «Дона Карлоса». Уэйк-Стаффорд воспользовался моментом, когда мы ждем прибытия новых солистов, и решил сорвать куш на нашем зрителе. Я хотел бы лично посетить их премьеру и увидеть конкурента в действии.
- Да, сэр. Вполне разумно, - тихо вздохнула певица.
- Господин Гассе вызвался сопровождать меня на грядущий спектакль. Но дело в том, что он был бы весьма рад, если бы общество двух джентльменов осветила своим присутствием леди.
- Вы имеете ввиду...
- Да, Элиза. Я приглашаю вас в «Колизей», - кивнул директор.
- Сэр, мне неудобно вам отказывать, но и неловко соглашаться. Ужин у вас, у лорда Стаффорда, прогулка в лесу... Вы смущаете меня вашим вниманием. Я не заслуживаю подобного, - опустив глаза, произнесла девушка.
- Такой ответ можно было предполагать. Но я вынужден настаивать на своем пожелании, как и мистер Гассе. Без вас вечер не будет праздником.

  Ложи конкурирующего с Оперой театра ломились от количества гостей. Зал с трудом вместил в себя всех приглашенных знаменитостей, среди которых мелькнула и Эстер Итан. Рядом с ней сновал неутомимый мистер Сандерс, чьи банкиры накануне столь ловко оперировали нелестными высказываниями в адрес постановки «Ромео и Джульетты». Госпожа Флэнери, корреспондент Джонсон и прочие заядлые «колизейщики» предпочли никому не уступать своих почетных мест и снова явились на уже оцененную ими премьеру. В директорской ложе восседал глава оперного дома лорд Уэйк-Стаффорд с супругой и кузеном, а совсем рядом расположились никем не замеченные представители «враждебного клана», в которых можно было узнать Руди Гассе, мадемуазель Гарфорд и молчаливого лорда Рединга.

  Занавес поднялся, и на сцену вышел тенор Барьетто - бывший Макдуф, а ныне сам инфант испанский. Чем-то крайне взволнованный, он рассеянно блуждал по сцене и рассказывал о своих запретных чувствах к прекрасной Елизавете Валуа. Спустя несколько минут из-за кулисы показался баритон Шарден в образе маркиза Родриго. Он не пел, а кричал предназначенные ему слова, и опомнился лишь на триумфальном дуэте «Ты, кто посеял в сердцах людей любовь». Во втором эпизоде после песенки Эболи и сухих реплик ди Поза, исполнитель которого был явно не в себе, Барьетто и синьора Личчиони невероятно искусно выразили нахлынувшую на обоих страсть, чем заслужили немало порицания со стороны пуританской общественности. Тем не менее, первый акт поздней версии «Карлоса» завершился с большим успехом.

- Бас, поющий Филиппа, крайне слаб, - заметил Рединг.
- Я все же надеюсь, что он дотянет до конца оперы. Никакому артисту я не желаю провала, даже тому, по чьей вине меня изгнали из театра, - отозвался Гассе, намекнув на Шардена.
- Мисс Гарфорд, а вы бы хотели исполнить партию Елизаветы? - спросил директор, заметив, что девушка снова крайне опечалена неизвестными ему событиями.
- Возможно, сэр. Если бы мне позволил голос.
- Конечно позволит, у вас все впереди. Кстати, к нам скоро приедет замечательный тенор - ваш будущий партнер. И он женат.
- Хорошо, сэр.
- Что с вами, Элиза? - обратился к ней Рудольф, - Почему вы грустите?
- Все в порядке, мистер Гассе, - она пожала плечами и принялась рассматривать партер.
  Мужчины переглянулись, не проронив больше ни слова.

  Ночь в саду королевы Барьетто, Шарден и их партнерша, пухлая меццо-сопрано, выдержали достойно. Во второй сцене величественный король снова хрипел, моментами его едва было слышно. По залу пронеслось недовольное шиканье. Грандиозные декорации и богатые костюмы не спасали далекий от идеала состав исполнителей, из числа которых только итальянцы могли обуздать как свои партии, так и взыскательную публику. Шедевр Верди медленно таял на глазах, но положение снова спас запоминающийся финал действия - грандиозный хор с пронзительным соло сопрано.

  Наверное, вся постановка прошла бы так же посредственно, вызывая у зрителей глубокие негативные эмоции, быстро сменяющиеся светлыми моментами благодаря мастерству Личчиони и Барьетто, если бы в самом начале третьего акта у злополучного баса, призванного исполнить ярчайшую из написанных для данного регистра арий, не пропал голос. «Нет, не любила меня», - прошептал Филипп и самовольно исчез за занавесом. Зал остолбенел, хотя никто толком не разобрал, что случилось после оркестрового вступления, предваряющего действие. Уэйк-Стаффорд подскочил на месте и кинулся к перилам балкона. Никогда прежде его хваленый «Колизей» не был так близок к полному фиаско, треск которого оглушительно раздавался в ушах у несчастного директора. Эстер Итан, не зная, как правильно повести себя в подобной ситуации, упала в обморок рядом с мистером Сандерсом, наполнившим партер неясными восклицаниями.

  Неожиданно из ложи второго яруса раздался мощный голос, принадлежавший Рудольфу Гассе. Выпрямившись во весь рост, бас торжественно спел строки «Ella giammai m'amo!... Quel core chiuso e a me, Amor per me non ha!...», после чего опомнившийся дирижер велел оркестру подхватить мелодию. Исполнение арии Филиппа, преподнесенной в таком невероятном виде и получившей совершенно несвойственную ей трактовку, загипнотизировало всех присуствующих. Почти четверть часа Гассе держал публику во власти своего темного, плотного звука, а по окончании номера утонул в сумасшедших овациях. Руководство театра бесцеремонно вломилось в ложу певца, готовое на коленях умолять его о замене. Добродушный бас немедленно спустился на сцену, откуда его выставили пару недель назад, и во фраке продолжил выступать перед аудиторией. Давно никто так не поражал лондонских зрителей. После эпизода с Инквизитором, сэр Рудольф обвинил в неверности появившуюся Личчиони, а затем покинул действие, чтобы Эболи раскаялась перед оскорбленной Елизаветой.

  В следующий раз Филипп должен был появиться на сцене уже перед самым финалом. Гассе хватило времени, чтобы переодеться в костюм короля и выслушать все восхищенные вопли, которыми его наградили бывшие коллеги по «Колизею» во главе с Уэйк-Стаффордом, а также большое число журналистов, отвечающих за театральные хроники. В эти минуты занавес опускался на картине смерти благородного Родриго, простившегося с Доном Карлосом. Зрители выражали свой вящий восторг, громко аплодируя и выкрикивая имя мужественного баса, спасшего оперу от неминуемого провала. Печальная Элиза Гарфорд в верхней ложе сильно увлеклась происходящим; великодушие и доброта мистера Гассе затронули в глубине ее души многие чувства. Не всякий певец да и вообще не всякий человек совершил бы подобный подвиг, пренебрегая собственной гордостью, позабыв о нанесенной ему обиде. Бас Королевской Оперы, сам того не желая, стал истинным героем вечера и приобрел за счет своего эффектного появления на сцене огромное число сторонников и почитателей его могучего таланта.

  В этот момент к лорду Редингу, не менее заинтересованному партией Филиппа, чем другие слушатели, подбежал перепуганный Фредерик и, тяжело дыша, сообщил:
- Сэр, кажется, госпоже Паскаль совсем плохо.
- Она у себя? - торопливо отозвался побледневший дирижер.
- Да, сэр.
- Не говорите ничего мисс Смит. А по окончании спектакля проводите ее домой.
  Музыкант быстро покинул театр и бросился по заснеженным вечерним улицам к ближайшему кварталу. В окнах бывшей примы горел свет. Тишина, царившая вокруг, заставляла Рединга думать о самом худшем. Кровь тяжело стучала у него в висках, когда лорд взлетел по лестнице и остановился перед резными дверями. В гостиной его встретил смертельно уставший Моретти, на котором не было лица от переживаний и горя. Доримена находилась в комнате вместе с доктором, пытающимся вывести ее из глубокого обморока. Взволнованный дирижер измерял коридор шагами.
- Нужно что-то, нужно что-то, - повторял он вновь и вновь.
  Не слыша его, лишенный сил итальянец опустился на подлокотник кресла, и не проронил ни слова. Мир вокруг него терял краски, смысл бытия остался где-то далеко позади. Любимая женщина, богиня среди оперных див проводила на Земле последние мучительные мгновения, и он ничего не мог для нее сделать. Беспомощный перед ликом смерти, жалкий в собственном представлении, Моретти проклинал себя за слабость, в ходе которой Всевышний отказывался принимать его жертвы.   
- Лучше бы умер я... - прошептали его губы, - Смерть... Как это прекрасно. Ни одного мгновения боли, ни единой секунды страдания, лишь вечное забвение и бескрайний мрак...
- Моретти! Дайте мне скрипку! - растолкал его Рединг, - Немедленно!


  «Дон Карлос» завершился оглушительными овациями, зал стоя аплодировал Гассе. Вереница рукопожатий и поцелуев встретила выдающегося исполнителя за кулисами. Уэйк-Стаффорд пытался отплатить певцу красноречивыми заявлениями о его мастерстве, великодушии, благородстве. В богатых одеждах короля бас величественно расхаживал по кулуарам театра, принимая поздравления от многочисленной труппы «Колизея». Завидев в толпе пышно разодетых придворных дам госпожу Личчиони, он подошел к ней и выразил свое восхищение по поводу замечательно спетой партии Елизаветы, страдания которой затронули сердца всех слушателей. Спустя несколько минут Гассе отправился в один из длинных коридоров, сопровождаемый директором и коллегами, чтобы и там получить заслуженную похвалу. Переполненная эмоциями, юная мисс Гарфорд сумела отыскать певца, спустившись из ложи второго яруса, и смущенно произнесла в присутствии многих любопытных глаз:
- Я горжусь, сэр, что пою с вами на одной сцене.

  Гассе был тронут ее словами до глубины души. Несколько устав от обрушившегося на него внимания, бас попросил Уэйк-Стаффорда оказать ему услугу и предоставить на полчаса любую из свободных гримерных, чтобы он мог перевести дух, побыв в тишине и одиночестве. На самом деле Рудольф хотел остаться наедине с Элизой, чтобы иметь возможность поговорить с ней без назойливых свидетелей. Добившись своего, певец вручил девушке огромный букет (один из тех, что преподнесли ему сегодня сотрудники «Колизея») и, улыбнувшись, плотно затворил дверь.
- Я принял твердое решение. Это будет мой последний сезон в Англии.
- Вы уйдете? Уйдете из Оперы? - поразилась мисс Гарфорд, переводя взгляд с цветов на мужчину.
- Я не стану больше петь. Мне кажется, неожиданный триумф в «Карлосе» - самое великое, чего я мог достичь. Нет, согласен, многие партии еще ждут меня, и в текущем году я спою Жермона или кого-то иного, но все же меня не покидает уверенность, что публика должна запомнить Руди Гассе именно таким - находящимся на вершине Олимпа.
  Прима промолчала. Она ничего не могла возразить на замечания опытного солиста.
- А где лорд Рединг? Я не видел его.
- Он ушел, - Элиза пожала плечами, - Фредерик сообщил ему нечто важное.
- Вот как? Ну что ж. Теперь, когда я обладаю неплохими сбережениями, я покину Лондон. В Париже все далеко не дешево, придется поселиться в пригороде, но там очень живописно, - Рудольф мельком посмотрел на собеседницу.
- Вы не должны уезжать, сэр.
- Это мой выбор, вы ведь знаете меня: мы провели за репетициями много часов. Я хотел бы...
  Он не договорил и медленно прошелся по комнате. Откуда-то из-за стены доносился оживленный гул многих голосов. Девушка не сводила глаз с задумчивого коллеги.

- Я хотел бы, - повторил он несколько мягче, - сделать вам... предложение. У меня почти ничего нет, но дом и надежного супруга в моем лице я могу гарантировать.
  Изумленная Элиза затаила дыхание.
- Вы молоды и желали бы чего-то необыкновенного, но повидав жизнь, я убежден, что этого не существует. Все, о чем вы мечтаете сейчас, уйдет безвозвратно, так и не появившись в полной мере. Поверьте мне, мисс. Я уважаю вас и ценю, что гораздо важнее любых других чувств. Любовь проходит, а я остался бы с вами до конца дней. Никто больше не предложит вам подобного.
- Сэр...
- Я разделю с вами все, чем располагаю ныне и что получу в дальнейшем. Мы из одного сословия, у нас одни ценности. На сегодняшний день вы и я принадлежим к движущей силе современного мира. Все Королевство проповедует наши идеалы. Нельзя не заметить, как мы подходим друг к другу. Помимо этого, мы оба увлечены искусством. Разве нет?
- Все так... - неуверенно прошептала певица.
- Именно, - кивнул мужчина, обернувшись, - Я вдовец, вы не замужем. Сам Бог велит нам обвенчаться. Что же касается Рединга, то стоит признать, он вам не пара. Чопорный аристократ, выросший как сноб, никогда не выскажет своих чувств. Лорд слишком погружен в мир мелодий, где нет места земным страстям. Все, что правит им, - одержимость партитурами, звуком и инструментами. Он рассматривает вас лишь как голос, совершенный источник вокальной музыки, но не более.
- Он... он заботится обо мне... - с трудом произнесла мисс Гарфорд.
- Рединга волнует только Опера. Театр - его дом. Он следит за каждым кирпичем, за каждым стулом, и вы являетесь для него важным фундаментом, без которого невозможно осуществить ни одной постановки. Очередное сопрано, необходимое для его триумфа как директора, так и дирижера.
- Нет, нет! Вы не правы.
- Если лорд и заботится о вас, то лишь как отец. Других чувств вызывать у него вы не можете. А Фредерик служит вам нянькой, - Рудольф усмехнулся, - Это правда, Элиза. Я не сказал ничего нового. Поэтому вполне обоснованно заявляю, что единственный, кто может сделать вам предложение и обеспечить достойную совместную жизнь, это я. Мы уедем в Париж, вы не будете ни в чем нуждаться.
- А как же... как же пение? Даже если бы я и чувствовала нечто по отношению к вам, то как же можно бросать... музыку?
- Страсть к музыке сводит людей с ума! - воскликнул Гассе, - Вы знаете историю моей жены? Знаете, как она умерла? Так вот же!.. Вам нужно оставить это, пока не поздно. И вы проживете со мной долго и счастливо, не тратя силы до последней капли, не выходя на сцену в полуобморочном состоянии, не доводя себя до тяжелых болезней. Иначе вы кончите как ваша мать. Вы этого добиваетесь? Никто вам не поможет, Элиза!
  Тяжело дыша от давящей, невыносимой обиды, девушка схватилась за ручку двери.
- Возможно, вы мудры, сэр. Пожалуй, я даже признаю вашу правду. Но мне нечего делать в Париже. Я восхищена вашим благородством, желанием предупредить, вашими бескорыстными поступками и совершенно неожиданным для меня предложением. Своей честностью и прямотой вы застанете врасплох любого. Но молчание для певца, едва начавшего карьеру, - наказание похуже смерти и пытки!
- Значит, вы отказываете мне?
- Да, сэр. Простите меня, если можете, - мисс Гарфорд мгновенно выбежала из гримерной, оставив Гассе в одиночестве наслаждаться его стремительным взлетом на сцене и таким горьким поражением за ее пределами.

  Не разбирая дороги, Элиза быстро шла по темной улице. Снег мягко ложился на ее плечи и утопал в капельках застывающих на ветру слез. Она не хотела никого видеть и избавилась даже от верного Фредерика, незаметно покинув «Колизей» через черный ход. Никогда прежде она не сталкивалась с таким большим количеством эмоций, пробуждаемых в ней обществом взрослых, опытных, самодостаточных джентльменов, известных всему Лондону и за его пределами. Ворчливый старик Патери, простой, но грубый и неотесанный Карл Файтер, вечно недовольный мистер Хард - это все, что девушка знала о мужчинах к своим семнадцати годам. Впервые оказавшись на сцене, она и не предполагала, что обеспеченные кавалеры, завидные женихи обратят на нее столько внимания. Тенор Брэдшо, представлявшийся ей поначалу добрым и чутким партнером, сделал все, чтобы явить истинное лицо редкого негодяя. По сравнению с ним великодушный мистер Гассе, готовый окружить Элизу заботой и теплом, выглядел как благородный рыцарь. Мисс Гарфорд замедлила шаг, поймав себя на мысли, что едва не согласилась принять его предложение. Однако больно задевающая бестактность, с какой он имел несчастье произносить свою речь, и убежденность во многих спорных вопросах заставили юную приму почувствовать неприязнь к его персоне. Гассе отталкивал ее прямолинейностью, суровыми репликами, не терпящими возражения; его приземленность в мыслях и поступках вызывала у девушки негативные эмоции. Представив невыразительный, покосившийся особняк в пригороде Парижа, доведенный до пошлости мещанской простотой, Элиза содрогнулась от отвращения. Выходец из среднего класса, выдающийся бас оставался типичным бюргером, и даже святое искусство не могло одухотворить его расчетов. Долгую счастливую жизнь он планировал на бумаге, как идеальную схему, строго придерживаться которой было необходимо все последующие годы. Не дай Бог, мисс Гарфорд родила бы на одного ребенка меньше, а на вымощенной дорожке в саду присутствовал бы лишний камень! Тогда кропотливо спланированное будущее четы Гассе пришлось бы вымерять заново. Помимо прочего, наивная душа девушки твердила ей, что замуж она может выйти исключительно по любви, и углубляться в какие-либо иные варианты данного мероприятия равносильно тяжкому греху. Перед Элизой невольно встал образ ее давнего приятеля Карла, с детства навязанного ей в женихи. Порядочный и честный, он всегда отличался вспыльчивым, неуравновешенным характером, требовавшим полного себе подчинения и ответственного отношения ко всем предметам, находящимся в его власти. Даже неискушенное сердце мисс Гарфорд понимало, что сейчас она не готова быть хозяйкой в доме гробовщика, да и навряд ли когда-нибудь ею станет. К тому же Карл мог притворно изображать, что сильно печется о судьбе юной певицы, в то время как на самом деле лишь мечтал заполучить ее деньги.

  Размышления привели девушку к тупику, где были обозначены пустота, горечь и одиночество. Но изумительная, животворящая музыка заполняла все ее существо. Неожиданно просияв, она обернулась и увидела в распахнутом окне силуэт скрипача. Озаренный дрожащим пламенем свечи, Рединг играл Вивальди.