Сцена 19

   
  Доримена Паскаль очнулась от кристально чистого звука плачущей скрипки. В течение нескольких минут ей казалось, что она попала на Небеса. Врач, хлопотавший у постели смертельно больной примы, изумленно уставился на свою пациентку, когда она без видимого труда сначала села, а затем встала и уверенно подошла к двери.
- Вы слышите? - взволнованно произнесла певица, - Это ангелы.
  Мелодия, пленяющая сердце и разум, манила к себе. Госпожа Паскаль осторожно заглянула в гостиную, боясь развеять витавшее под сводами дома волшебство. Погасив все огни и оставив на столе лишь одну дрожащую свечу, лорд Рединг замер посреди холла, начиная новую мелодию. Его заколдованная скрипка отражала свет пламени, играя бликами на стенах, и доносила до слушателя музыку необыкновенной красоты. Ее подхватывал темный город, порывистый ветер, медленно падающий снег, создавая в каждом уголке души торжественную картину бесконечности мира и жизни. Доримена безропотно поддалась океану чувств, наполняющему ее изнутри, и упала в объятья пораженного итальянца. Моретти подбежал к окну, опасаясь, что певице не хватает воздуха, но та пребывала в состоянии экстатического восторга и не могла скрыть улыбки.
  Рединг играл многие часы, не зная усталости. Ничто не нарушало звука его удивительного инструмента, который взывал глубокой зимней ночью к рассвету и теплу вечной любви. Элиза Гарфорд неслышно поднялась по лестнице и, завороженная представшей перед ней картиной, застыла на пороге.

   ***

  За день до второй постановки «Ромео и Джульетты» в Лондон прибыли выписанные дирижером певцы. Ими оказались его давнишние коллеги по бирмингемскому театру и многочисленным турне в Италии, а именно шотландская сопрано Лина МакДональд, обладающая веселым нравом и широким диапазоном исполняемых ею партий, и популярный некогда скандинавский тенор Эдмунд Дорренсхольм, обязательно бравший с собой на любые гастроли жену и троих детей.

  Лорд-директор (как прозвали его газетчики) сразу же взялся за обустройство в столице своих новых подопечных и уже к вечеру провел с ними несколько репетиций. Талантливые певцы - мастера вокального искусства - прекрасно знали отведенные им роли и мгновенно прониклись царящей в театре атмосферой. С появлением двух ведущих солистов многие дела, казавшиеся до этого бесполезными, теперь пошли на лад, а свежеприбывшие коллеги остались довольны труппой Королевской Оперы.

- Наш новый тенор - еще и прекрасный человек, - заметил Фредерик по окончании репетиции, - Брэдшо не выдерживает рядом с ним никакой конкуренции.
- Вы правы, - улыбнулась в ответ мисс Гарфорд, - Господин Рединг давно с ним знаком?
- Да, уже много лет. Они вместе когда-то начинали... Их дружба вынесла достаточно испытаний и проверена временем. Лорд всегда хотел выступать дома, в Лондоне. А мистер Дорренсхольм вернулся к себе из-за супруги, которая ждала тогда ребенка и хотела, чтобы сэр находился в это время с ней. Как мне рассказывал директор, мистер Эдмунд долго не мог подобрать для себя достойного театра и закрепиться в основном составе. Ему все время мешала семья, да простит мне Господь подобные слова. Но такова правда, поскольку постоянное место он терял много раз.
- Фред, не стоит волновать мадемуазель такими историями. Посмотрите, как она побледнела, - улыбнулся Рединг, появившись за спиной камердинера.
- О, простите! Неужели я чем-то огорчил вас, мисс? - воскликнул тот.
  Элиза опустила глаза и тихо рассмеялась.
- Поверьте мне, мистер Дорренсхольм обладает качествами настоящего джентльмена. Он воспитан, учтив, тактичен и умен, - заверил дирижер, - А теперь нам пора домой.
  На этих словах троица покинула Королевскую Оперу. Мужчина накинул цилиндр и продолжил:
- Я подыскал вам достойное жилье, мисс Гарфорд. Кэбмен может отвезти вас туда прямо сейчас, если хотите.
- Благодарю, сэр, - вздохнула девушка.
- Вас это огорчает? Я боюсь скомпрометировать вас тем, что вы гостите у меня уже почти неделю. Газеты и так наводнены слухами и пишут о нас нелицеприятные вещи.
- Мне хотелось бы уехать, сэр. Но... я привыкла к вашим урокам, вечерней игре на фортепиано.
- Да, понимаю, - Рединг взял ее за руку и посмотрел Элизе в глаза, но его резко окликнули со спины.
- Хорошие лошади, сэр! Вы молодец!..

  Музыкант обернулся и заметил у экипажа Фредерика вместе с каким-то высоким молодчиком, мявшим в руках потертую шляпу. При виде его мисс Гарфорд побледнела и едва удержалась на ногах.
- Чем обязан, сударь? - отозвался дирижер.
- Я Карл Файтер, - гордо произнес парень, - Сын гробовщика из Ист-Энда.
- Очень приятно, мистер Файтер, - маэстро протянул ему перчатку, - А я лорд Рединг, к вашим услугам.
- Ох, милорд! Знал бы я с утра, что придется жать вам руку, так помыл бы ее дочиста! - презрительно воскликнул молодой человек.
- Вижу, вы широко образованы, раз читали Мольера, - усмехнулся в ответ мужчина.
- Никаких маляров я не знаю и знать не хочу! Я не с вами разговаривать собрался! Мне вообще не до скотских любезностей!.. Не понимаю, почему ты, Лизетта, торчишь с каким-то франтом? Разве я разрешал тебе с ним водиться?.. Что ты молчишь? Я кого спрашиваю?!
- Тише, мистер, - оборвал грубияна Фредерик, - Все в порядке, успокойтесь.
- Мисс Гарфорд, кто этот человек по отношению к вам, раз он имеет право запрещать вам видеться со мной? - спокойно отозвался лорд.
- Скажи ему, скажи! - презрительно фыркнул Карл.
- Мы... мы просто знакомы с ним с детства. У него нет никаких оснований запрещать мне что-либо.
  Голос девушки прозвучал уверенно и твердо, поскольку присутствие Рединга гарантировало ей защиту. Элиза уже не боялась выслушивать в своей адрес несправедливые оскорбления и сделала в сторону Файтера угрожающий выпад.
- Что?! - прокричал тот, отпихивая Фредерика, - Это ложь! Ты еще скажи, что не знаешь меня! Да я твой жених, лгунья! И мне, черт вас дери, не нравится, что ты торчишь в этой Опере и общаешься с этими людьми!
- Карл, вас научить культуре общения с дамой? - спокойно произнес музыкант.
  Сын гробовщика закипел от ярости, но завидев толпу людей, покидающих театр после репетиции, отступил назад.
- Ничего-ничего, - зашипел он сквозь зубы, с ненавистью уставившись на директора, - Я уже ухожу, господа. Лизетта, мое почтение, - он с издевкой поклонился и растаял в темноте.

  За всю дорогу Рединг так и не проронил ни слова. Фредерик тоже молчал. Оставшись на вечер в особняке у лорда, Элиза чувствовала себя подавленной и виноватой.
- Сэр, простите нам с Карлом эту сцену.
- Не стоит, мисс Гарфорд, - холодно отозвался музыкант, не прерывая изучения партитуры, - Вам следовало бы осмотреть вашу новую квартиру.
- Вы хотите, чтобы я ушла?
  Он не ответил, сделав вид, что слишком занят. Девушка вздохнула и, пожав плечами, собралась покинуть его дом.
- Мне показалось, или... этот человек ревновал вас ко мне? - произнес Рединг, нарушив тишину.
- Карл говорил, что любит меня.
- А вы его?
- Мы выросли с ним вместе, несмотря на то, что мама была против нашей дружбы. Я знала, что в моем положении выбирать не придется, и любой шанс выйти замуж необходимо использовать. В тот вечер, когда ее не стало, Карл сделал мне предложение, - Элиза смущалась на каждом слове все больше, чувствуя на себе внимательный взгляд собеседника, - Но я была не готова сказать ему «да», а он так плохо отзывался об Опере, о моей работе фигуранткой, в которую я вкладывала всю душу и силы, что это только укрепило принятое решение отказать ему. Я не люблю Файтера, но в тоже время меня страшили голод и другие напасти, известные всем беднякам. Однако благодаря вашей помощи, постоянной поддержке я не ощущаю нужды в подобном браке. Выходит, он мне не нужен... Да и Карл слишком вспыльчив. Порой я боюсь его.
- Ваша семья чем-то обязана ему?
- Нет. Они с отцом живут небогато. Их участие в судьбе моей матери могло бы иметь какое-то значение, если бы им самим не требовалась помощь.
- Тогда вашей вины ни в чем нет, - тепло шепнул Рединг, - Вас не связывает с ним ни долг, ни служба. Я не вижу причин для лояльного отношения к грубостям Карла. Возможно, он один из многих, кто заслуживает любви в этой жизни, но навряд ли обретет нечто, не постигнув главного.
  Лорд подошел к окну.
- Я не верю, что на свете созданы молитвы, способные возблагодарить Всевышнего за то, что в мире существует музыка и сцена. Потому что не представляю, ради чего еще стоит жить. А Карл? Разве он способен понять это так, как мы?..
  Мисс Гарфорд вернулась в комнату и заняла место у фортепиано, перебирая пальцами его клавиши.
- Голос многое дал вам, Элиза. Славу, деньги и любовь публики с одной стороны. Уважение, симпатию определенного круга мужчин - с другой. Возможно, вы не замечали, но Брэдшо восхищался не только вашей красотой, но и талантом. Я обратил внимание на то, как Гассе не сводит с вас глаз, когда вы выходите на сцену. Мы все заворожены вашими природным даром и той естественностью, с какой вы его раскрываете и преподносите... - директор смотрел на темнеющую улицу, - Поверьте, только с музыкой можно по-настоящему жить и чувствовать себя человеком. Ради нее я готов пожертвовать всем на свете. Мне не нужны зрители, не нужен зал, только инструмент и вдохновение, без которого не мыслима игра. И тогда я стану исполнять для самой Вечности.
  Покраснев от комплимента Рединга, девушка продолжала неуверенно играть.
- Вчера, когда вы поспешили к госпоже Доримене, мистер Гассе предложил мне уехать вместе с ним в Париж.
  Лорд обернулся.
- Вам?
- Да. Он сказал, что спланировал наше будущее и готов взять меня в жены.
- Гассе? Вас?! И что вы... ответили ему?
- Ничего такого, сэр, - пожала плечами мисс Гарфорд, слегка улыбнувшись на взволнованные восклицания музыканта.
- Ничего такого? - переспросил он.
- Именно. Я пояснила ему, что не хочу потерять голос и никогда не уеду отсюда.
- Проклятье, Элиза! Ни за что! Слышите, ни за что!.. - вспыхнул уравновешенный обычно Рединг и быстро прошелся по комнате.
- Что с вами? - испуганно прошептала юная прима, убрав руки от инструмента.
- Не стремитесь в Париж, нет-нет.
- Вы хотели бы, чтобы я пела в вашем театре? - затаив дыхание, произнесла девушка.
- Вы... вам нельзя уезжать. У вас... у вас нет сильных импресарио и влиятельных друзей за границей. Это страшный город. Вы лишитесь там не только таланта, но и всего на свете, - успокоившись, лорд закончил фразу своим прежним тоном.
- Извините, что я сообщила вам это. Мистер Гассе наверняка не хотел бы, чтобы кто-то раскрывал секреты его личной жизни и обсуждал неудачи, - голос Элизы дрогнул.
- Однако, - незаметно усмехнулся хозяин дома, - я все же надеюсь, что тот третий, кто попытает счастье добиться вашей руки и сделает вам предложение, услышит заветные слова.
- Вы хотите меня обидеть, сэр? - тихо отозвалась певица.
- Это вы обижаете меня.
- Как? Я вас не понимаю...
- Тем лучше.
- Так объяснитесь же!..
- Нет, - холодно ответил дирижер.
  Мисс Гарфорд сдержала слезы и бросилась к двери. Рединг удержал ее.
- Пустите меня!
- Элиза, послушайте. Не уходите сегодня. Если я виноват перед вами, то простите меня. А теперь ступайте в вашу комнату и отдохните. Из уважения ко мне сделайте то, о чем я вас прошу.
  Промолчав, девушка вышла в коридор. Свет Луны через открытое окно наполнял ее спальню мраморным воздухом.

   ***

  На следующий день в Королевском театре прошла вторая постановка «Ромео и Джульетты», имевшая у публики еще больший успех, чем сама премьера. Однако многие лондонские газеты продолжали заявлять, что только итальянская опера является подлинным эталоном и лучшим, что создано великими композиторами эпохи. В ответ на это лорд Рединг сделал несколько сообщений о готовящейся премьере «Травиаты» с обновленным составом и, разумеется, Элизой Гарфорд и Эдмундом Дорренсхольмом в титульных партиях. Спектакль был намечен на двадцать восьмое февраля, и его репетиции занимали у труппы все свободное время. Прочие столичные театры, имевшие в этот день представления, старались перенести их на другое число, дабы не понести еще большие убытки из-за малого числа проданных билетов. Мистер Лэнг не принимал особых усилий для привлечения на премьеру известных личностей, ибо грядущая постановка уже получила широкий общественный резонанс благодаря «беспримерно вульгарному, чересчур современному сюжету». Несмотря на это, ходили упорные слухи, что «Травиату» ознаменует визитом сама королева Виктория, прозванная в народе Вдовой. Костюмы для оперы были заказаны во Франции, солисты привлекали своей новизной и популярностью. Интерпритация Верди должна была стать главным событием текущего театрального сезона. К тому же, ее репетиции проводились в сжатые сроки, ибо директор делал основную ставку на профессионализм певцов, поэтому пропустить подобное зрелище не мог ни один уважающий себя слушатель.

  Но до премьеры оставалось еще несколько дней, и поэтому вечером, сразу после исполнения «Ромео и Джульетты», сплоченная труппа Оперы отмечала свой заслуженный триумф. Гостеприимный мистер Дорренсхольм пригласил коллег домой, чтобы в теплом дружеском кругу обсудить дальнейшие планы и как следует развеяться. Скромный ужин у скандинавского тенора прошел за необыкновенно приятной беседой. Было видно, что певец и его жена обожают друг друга, воспитывают троих замечательных детей и не падают духом даже в самые трудные моменты. Измотанная долгим переездом, миссис Дорренсхольм постоянно улыбалась и выглядела счастливой. Сильные переживания и горести отразились на ее лице глубокими морщинами, хотя ей едва ли исполнилось тридцать пять, однако она умела с достоинством выдерживать любые испытания. Две дочери и сын болезненного вида радостно бегали вокруг стола, завидев гостей, пока Эдмунд не велел им уйти в комнату. Обладатель нордического характера, отец семейства был скрытен, замкнут, никого не посвящал в свои дела, но отличался дружелюбием и галантностью.

  Лина МакДональд оказалась темпераментной, веселой леди, которая могла примирить кровных врагов, сгладить острые углы любого спора и одарить каждого лучезарной улыбкой. Она слегка подтрунивала над сонливым мистером Хардом и рассказывала ему о прелестях шотландского виски, после чего выразила уважение прочному союзу четы Дорренсхольмов, основанному на любви и взаимопонимании. Певица пожелала хозяевам дома прожить вместе душа в душу также долго, как и хормейстер Рэмсфут с его ненаглядной супругой, которые отметили в минувшем году сорокалетие своей свадьбы. Именно Лина предложила устроить в конце вечера небольшой бал в приватной обстановке, и присутствовавшие Моретти с Дорименой поддержали ее смелую идею. Госпожа Паскаль была очарована царящей на ужине атмосферой, но танцевать конечно не решилась, предоставив молодому спутнику возможность выбрать себе пару. Приглашение итальянца последовало в адрес мисс Гарфорд, на что та ответила согласием. Мрачный Рудольф Гассе не собирался участвовать в подобном увеселении, но Лина МакДональд вынудила его согласиться на короткий вальс, и ближе к ночи они уже не расставались ни на минуту. Мистер и миссис Рэмсфут, также как и Дорренсхольмы, с удовольствием присоединились к танцующим. Рединг играл им на фортепиано. Через некоторое время его сменил запыхавшийся хормейстер, и директор, подойдя к Элизе, снова попросил у нее извинений за недостойное поведение, проявленное им накануне. Смущенная девушка дала лорду согласие на танец, и они оставили Моретти в компании миссис Рэмсфут, госпожи Паскаль и заснувшего Харда. Осторожные прикосновения Рединга сковали юную певицу; затаив дыхание, она сжала его плечо холодной рукой и боялась посмотреть в печальные глаза дирижера. Легкий вальс доставлял мисс Гарфорд неизъяснимое удовольствие, но, опасаясь совершить неловкий поворот, она вела себя крайне неуверенно. Музыкант несколько раз улыбнулся и поблагодарил Элизу за ее доброту и терпение. Как только музыка смолкла, восхищенный шепот присутствующих тут же прекратился, и коллеги деликатно сделали вид, что не заметили волнения девушки и того внимательного взгляда, каким одаривал ее лорд Рединг.

  Когда гости покинули дом Дорренсхольмов, супруга тенора подошла к окну и долго рассматривала удаляющиеся экипажи.
- Все они замечательные люди, - отозвался певец, - Спасли театр от полного провала, навели порядок с оркестром и хором. В основном это заслуга Роберта, конечно. Он сдержал свое слово и при первой возможности пригласил меня сюда. Теперь в Опере точно все наладится.
- Безусловно, это хорошо. Но нельзя забывать, что мы сразу же сорвались с места, как его письмо дошло до нас. Эдмунд, если бы ты не согласился, то у Рединга наметились бы большие проблемы.
- Ты хочешь сказать, что это Роберт нам обязан? Если бы мы остались дома, то умерли бы с голоду. Он заплатил мне вперед. Без него наша семья бы не выжила.
- Но ведь и ты молодец, милый, - госпожа Дорренсхольм обняла мужа, - Твой Ромео прекрасен. Даже в Италии так не поют. И эта девочка, Элиза, выступила замечательно.
- Когда я лежал там, на сцене... мне пришлось отвернуться от зала, чтобы никто не видел моих слез. Невозможно сдержаться, когда слышишь такое исполнение.
- Жаль, опера на французском. Вот если бы ты мог спеть Верди!
- Я спою Верди, - твердо заверил тенор.
- Послушай, ты опять забываешься. Мы ведь договорились. Я понимаю, что эти люди - твои друзья и коллеги. Ты знаком с лордом много лет, еще с первых гастролей. Но они ведь поймут твой поступок. Ты расскажешь им, все объяснишь.
- Ты просишь меня о невозможном! Клакеры из «Колизея» угрожали мне, но я не верю, что они способны сотворить что-то против нас. Да, они предлагали деньги, которых хватит на много лет. Но разве ты им веришь? Это наглые, подлые завистники! Если они хотят подкупить мою честность, заплатить за то, чтобы я не выступал в театре, сорвал «Травиату», предал друга, подвергнул его ужасному удару, уверена ли ты, что они выполнят намеченное соглашение?
- Они были готовы выдать тебе половину суммы сегодня утром. Ты просто олух, Эдмунд! Почему ты не согласился сразу? Но еще и теперь не поздно... Рединг никогда не поощрит тебя подобным гонораром.
- Но как?! Как я не буду петь?! Ты подумала о моем положении? Меня высмеют все газеты Лондона! «Новый солист Королевской Оперы молчит на премьере как немой». А если до кого-то дойдет, что я продался «Колизею»? Меня с позором выставят отсюда навсегда, и поверь, я нигде не найду больше работы!
- Хорошо, не делай этого. Но пусть Рединг повысит твою ставку. Мы просим не так уж много! А деньги нам необходимы, ты же знаешь.
- Ни за что! Моя честь дороже любых гонораров. Я не посмею выпрашивать что-то у друга, который и без того вытащил меня из нищеты! - крикнул Дорренсхольм.
- Тогда не пой! На эти деньги мы вылечим сына и уедем отсюда. Никакие слухи не застигнут нас врасплох. Мы уедем в Восточную Европу, ты снова будешь петь, а мы с детьми наконец-то будем счастливы. Ну что тебе стоит, Эдмунд? Притворись больным, скажи, что у тебя пропал голос. Почему тебе так тяжело просто молчать?
- Я не могу.
- Пой своего Ромео, сколько хочешь. Пой кого угодно. Но прошу тебя, не делай этого на «Травиате».
- Так нельзя...
- Ты отец или нет?! Ради детей, черт возьми, ты не можешь пожертвовать одной-единственной постановкой? Да кем ты после этого будешь!
- В любой другой Опере мира...
- Мне надоело, слышишь? Надоело! Сколько можно тебя уговаривать?! Или я беру у людей из «Колизея» деньги и ты молчишь, или...
- Или что?
- Или я ухожу от тебя вместе с детьми! Не думай, что я побоюсь этого сделать. Я уеду к родственникам и скажу, что ты умер! Ты никогда, слышишь?.. никогда меня не найдешь! Мы столько вытерпели из-за тебя, столько таскались по свету! Голодали и бедствовали... А ты! Ты даже не соизволил петь на салонах или давать частные уроки, как другие исполнители. «Моя честь, моя честь»! Все из-за твоей проклятой гордости! Я ненавижу тебя и твою Оперу! Я ненавижу музыку! - миссис Дорренсхольм покрылась красными пятнами и от рыданий не могла больше вымолвить ни слова.
  Тенор долго молчал, не двигаясь с места. Его глаза выражали пустоту и отрешенность. Собравшись с силами, он попытался успокоить жену.
- Не трогай меня! Мы с детьми совсем не нужны тебе! - закричала она, вырываясь из его рук.
- Нужны, нужны. Не говори так.
- Тогда пообещай мне... пообещай своей бедной, любящей супруге! - взмолилась женщина, глядя Эдмунду в глаза.
- Хорошо, - кивнул тенор в отчаянии, - Передай, что... я не буду петь... в третьем акте. По-другому я... не могу, - с трудом выговорил он.