Сцена 20

   
  В субботу днем Королевская Опера возобновила репетиции «Травиаты». Мистер Рэмсфут, как и всегда в подобных случаях, сновал по сцене, размахивая руками, и добивался от хора слаженного исполнения массовых сцен, имевших важное значения для любой постановки. Балетмейстер расставлял своих подопечных в нужном порядке и покрикивал, когда кто-то из них начинал болтать. Мистер Лэнг велел принести дополнительные кресла, чтобы увеличить число мест в партере и некоторых ложах, ибо старался привлечь на премьеру как можно больше зрителей. Мисс Гарфорд давно знала всю партию, в последние дни ей предстояло лишь повторить некоторые фрагменты и ознакомиться с наставлениями опытных партнеров при участии лорда Рединга. Певица не скрывала сильного волнения, но коллеги поддерживали ее и уверяли в грядущем триумфе. Все свое время девушка провела за репетициям, позабыв о неприятном случае с Карлом и его грубых выходках, однако сын гробовщика вновь заявил о себе.

  Длинная тень мистера Файтера каждый вечер кружила на прилегающих к театру улицах. Застать Элизу возвращавшейся домой в одиночестве и без кэба теперь было непросто. Директор или Фредерик всегда сопровождали юную приму, ни на минуту не оставляя ее без внимания. И все же удача улыбнулась молодому человеку, когда он столкнулся с мисс Гарфорд в музыкальной лавке.
- Лизетта, - произнес Карл непривычно спокойным тоном, - Здравствуй.
- Что тебе нужно? - вздрогнула девушка.
- Я хочу извиниться перед тобой и сказать нечто важное. Не уходи.
- Мне неприятно видеть тебя.
- Прости... Но есть очень серьезное дело, - прошептал он.
- Ты странно вежлив сегодня. Не натворил ли чего?
- Нет, я только хотел вернуть деньги. Какой дурак!.. Зачем я взял их?
- Если они так тебе нужны, можешь оставить.
- Нет-нет, они твои.
- Не стоит, Карл. Будь я в бедственном положении, ты не застал бы меня здесь. Я пришла за нотной бумагой и скоро уйду, - мисс Гарфорд отвернулась.
- Но я собирался... сказать тебе кое-что о Рединге, - тихо отозвался мистер Файтер.
- О лорде? - Элиза удивленно взглянула на собеседника.
- Да, именно.

  Они тот час покинули лавку и остановились на улице. Девушка разглядывала бледное лицо собеседника.
- Что ты хотел сообщить?
- Твой директор... Я знаю, что вы много общаетесь и дружите. Наверное, он тебе нравится, - с трудом выговорил молодой лондонец, оставаясь внешне спокойным.
- Это действительно что-то важное, Карл? - нахмурилась певица, - Или тебе доставляет удовольствие повторять глупые сплетни, почерпнутые из газет?
- Мы знаем друг друга с детства, и я желаю тебе лишь добра. К тому же, у меня личный интерес относительно твоей дружбы с этим человеком, - сын гробовщика заранее приготовил важную речь и сейчас уверенно произносил каждое слово, - Но я стараюсь исходить не из своих интересов, а из наших общих. Мы с отцом часто бываем на кладбище, где нашла вечный покой твоя матушка. Уж прости, что напоминаю, но это правда. И в общем, мы застали там лорда Рединга. Он приходил именно к той самой могиле. И видела бы ты, как он убивался!
- Ничего удивительного, - пожала плечами Элиза, - Он знал Дженни Гарфорд.
- Мой отец тоже ее знал. Как ты думаешь, зачем лорд наведывался туда? И еще прежде, когда твоя мама была жива?
- Это очевидно, разве ты не понимаешь?
- Не будь наивной, Лизетта. Рединг и твоя мама были не просто друзьями, открой глаза! - от волнения и холода парень стал утаптывать снег.
- Ты смешон, Карл. Он почитал ее талант, уважал, посылал письма, но это ничего не значит. Да, лорд говорил, что чувствует вину передо мной, но...
- Вину, ибо он умчался за границу, когда твоя матушка больше всего нуждалась в нем, - перебил Файтер.
- Думаешь, Рединг бросил ее?
- Он испугался ответственности. Иначе зачем ему так помогать тебе?
- Глупо! Я не верю. Меня не убедили бы даже все газеты Лондона, не то что твои беспочвенные доводы.
- Черт возьми, да ты любишь его, как я вижу! - растерянно воскликнул собеседник.
  Вспыхнув, юная прима возмущенно сложила руки.
- Неправда. Как ты можешь говорить такое?
- Почему ты тогда не веришь мне?.. Ведь ему примерно столько же лет, сколько и твоей матери. Да, согласен, он выглядит гораздо моложе, но картины это не меняет. Пусть он даже немного помладше, не суть в другом. Рединг ведь говорил тебе, что любит ее? Говорил?
- Возможно. Я не помню...
- И с какой стати ему выводить на сцену никому не известную нищенку?.. Мы бедняки, Лизетта. До нас никому нет дела. Неужели ты веришь, что все получилось само собой?
- Думаешь, лорд - мой отец? - прошептала мисс Гарфорд.
- Все указывает на это.
- Сказать честно, я думала о таком варианте. Ведь он единственный, кто безошибочно признал во мне дочь Дженни. Спустя столько лет он не забыл ее...
- В жизни случаются разные вещи. Поверь, мы не в сказке со счастливым концом, - Карл крепко обнял девушку, - Я убежден, что моя догадка верна.
- Тогда выходит, что Рединг бросил нас, чтобы выступать на гастролях в Италии и других странах. Он хотел славы и признания. А мама, как благородная женщина, отказалась назвать его имя в театре, потому что тогда разразился бы скандал, разрушивший его карьеру.
- Лорд мог пообещать ей заботиться о тебе, когда ты вырастишь, - добавил Файтер, - Поэтому одна премьера у тебя сменяется другой.
- Почему ты не сказал об этом раньше?
- Я боялся, что ты мне не поверишь... Он только пытается искупить свою вину перед тобой и матерью, которую погубил. Нет никаких сомнений! Но догадывается ли он о том, что нам все известно?
- Вероятно, те письма нужно было сжечь, чтобы никто не видел их автора. Как она жила с этим?.. - отрешенно произнесла мисс Гарфорд.
- Успокойся, дорогая. Мы найдем способ восстановить справедливость.
- Карл, послезавтра премьера. Что бы ни произошло, я должна выйти на сцену. Даже если Рединг подлец и обманщик, я не могу так поступить, потому что обязана ему всем.
- Ты ни в коем случае не должна там оставаться! Он злодей, Лизетта! А я лишь пытаюсь помочь тебе, - искренне заверил молодой человек.
- О, прости меня! Возможно, я была так слепа. Ты настоящий друг.
- Запомни: мне не за чем кого-либо обманывать. Я хочу спасти тебя от этого человека. Будь осторожна с ним. Если с тобой что-то случится, моя месть будет ужасной.
  Сын гробовщика произнес еще несколько пылких речей, удивляясь неожиданно появившейся смелости, и отпустив девушку, скрылся в переулке, необычайно довольный состоявшимся разговором. На его лице мелькнула зловещая усмешка.

   ***

  Фредерик сидел в гостиной и с выражением читал свежий выпуск «Таймс».
- «Один из самых уважаемых балетмейстеров Лондона дал единственное интервью перед новой постановкой Королевской Оперы». Мистер Хард решился на общение с репортерами? Вот так новость! «В понедельник вечером консервативный театр Ее Величества пополнит свой репертуар обновленной версией нашумевшего спектакля «Травиата» с музыкой прославленного итальянского маэстро Дж. Верди. Основа либретто заимствована из скандального романа «Дама с камелиями» А. Дюма-сына, признанного большинством обществ как аморальное сочинение, подвергающее осуждению сословные предрассудки и...» Ну что за глупость?!
  Камердинер бросил газету на стол.
- Читайте дальше, - закурив трубку, отозвался лорд Стаффорд.
- Я не могу, сэр. Это клевета!
- Дайте-ка я посмотрю, - важный джентльмен сощурил один глаз, - «Многие задаются вопросом, почему вы выбрали для премьеры именно «Травиату». Не потому ли, что в ней некогда блистала мать новой примы - мисс Дженни Гарфорд?»
- Какое их дело, что за оперу ставит господин Рединг? - возмущенно заявил Фредерик.
- «В партии Виолетты есть множество трудных мест. Удастся ли юной певице справится с ними?»... «Певца делает его учитель»... «Интонационные сложности»... «Уверен, она справится»... Так-так-так. «Балетное сопровождение будет на высшем уровне»... Кто бы сомневался?
- Смотрите, - кивнул камердинер на другую страницу, - Здесь Харда спрашивают, не хотел ли бы он по примеру Брэдшо последовать в Италию.
- И что он говорит?
- «Нет, потому что ни с одним дирижером и ни с одним директором мне не приходилось работать так слаженно, как с лордом Редингом. Он единственный, кто понял меня, и знает, какой ценой в этом мире достаются слава и уважение». Вот подхалим!
  Стаффорд быстро поднялся, увидев хозяина дома.
- Прошу извинить, лорд, что я заставил вас ждать.
- Ничего, друг мой. Мы пока что ознакомились с интервью вашего балетмейстера и очень неоднозначно восприняли некоторые его моменты.
- Фред, я ведь просил. Выбросите все эти газеты, они нам ни к чему.
- Слушаюсь, сэр.
- А вы, милорд, по какому поводу решили навестить мой скромный храм культуры? - улыбнулся Рединг, - Присаживайтесь.
- Благодарю. Я располагаю рядом сведений, которые показались бы вам весьма любопытными, - гость выпустил кольцо ароматного дыма.
- Они касаются Оперы?
- Именно. Но в большей степени «Колизея». Хотя ваш солист, господин Гассе, и спас театр кузена от неминуемого провала, конкуренции между ним и вами никто не отменял. Я имею ввиду Уэйк-Стаффорда, а не Гассе, разумеется.
- Понимаю, лорд. Вы снова хотите предупредить меня о грозящей опасности?
- Я даже имею основания выразиться по-иному. Не предупредить, а предотвратить. Я пришел бы к вам в любом случае, как друг и советчик, но более серьезным поводом для меня послужило вот это письмо, - джентльмен передал музыканту распечатанный конверт, - Мне не стоит делать к нему каких-либо комментариев, поскольку вы мудры и сами знаете, как поступить в сложившейся ситуации. Я полностью полагаюсь на вас и вашу компетентность в отношении огласки предоставленных мною сведений.
- Можете не сомневаться, - кивнул дирижер.

  Камердинер распорядился избавить особняк Рединга от всех газет, что появлялись в его доме на протяжении нескольких недель. Спустя некоторое время он встретил в холле мисс Гарфорд, умолявшую не сообщать никому о ее неожиданном визите. Девушка выглядела взволнованной и к большому удивлению Фредерика начала расспрашивать его о жизни лорда до того момента, как Рединг уехал в Италию. Задумчивый мужчина пытался вспомнить ради Элизы все события давно минувших дней, что хранились в его светлой памяти, однако эти старания нисколько не успокоили тревожного поведения юной леди. Сомнения и нерешительность овладевали ей все больше, и камердинер, не смотря на отчаянные протесты, заставил мисс Гарфорд объясниться.
- Если вас что-то смущает, следует поговорить об этом с директором, - уверенно заключил Фредерик, - Нельзя оставлять дело без должного внимания.
- Нет! Не нужно. Это лишнее.
- Лишнее? - повторил за спиной девушки голос Стаффорда, - Отнюдь. Беседы с вашим покровителем никогда не бывают лишними.
  Элиза обернулась и, увидев двоих джентльменов, едва не упала без сознания. Слуга поддержал ее и отвел в комнату.
- Пожалуй, я оставлю вас, - заметил гость, - Внимательно ознакомьтесь с письмом сегодня вечером.
- Я весьма признателен вам, друг мой, - Рединг совершил учтивый поклон и проводил Стаффорда до дверей.

  Вернувшись в гостиную, хозяин дома обнаружил мисс Гарфорд сидящей на диване. Ее бледное лицо выражало крайнее беспокойство и смятение. Изучая девушку проницательным взглядом, дирижер остановился напротив окна.
- Наверное, вы устали за последние дни.
  Элиза молчала. Рединг подошел к ней ближе.
- Все эти репетиции очень утомительны, тем более, когда они следуют одна за другой. Я вижу, что силы ваши тают, и вам необходим отдых. До премьеры осталось двое суток, и хотя бы несколько часов из них вы должны провести где угодно, только не на сцене. Нужно беречь ваш золотой голос и не напрягать его так безжалостно. Тогда совсем скоро он превратиться в брильянтовый, верно? - он хотел взять приму за руку, но она поднялась и быстро отошла от него.
- Вы дрожите. Что случилось? Вам плохо, и мне стоит позвать врача?
- Нет, господин директор, не нужно, - холодным тоном отозвалась гостья.
- Вы уверены?
- Абсолютно.
- Тогда что с вами? - терпеливо повторил мужчина.
- Я в порядке.
- Я же вижу, что нет.
- Вы не правы.
- Элиза, что случилось?
- Ничего.
- Ничего? Тогда почему вы дрожите? - не унимался лорд.
- Я...
- Да?
- Я боюсь... - прошептала мисс Гарфорд сквозь слезы.
- Меня?
- Вас...
- Что же я могу вам сделать? - тихо отозвался Рединг, - Я ведь ваш друг, вы забыли?
  Она молчала. Настенные часы пробили шесть.
- Вы... - наконец, произнесла девушка с трудом, - вы правда мой отец?
  Музыкант удивленно взглянул на нее и через мгновение звонко рассмеялся.
- Значит, это так... - прошептала певица и, охваченная ужасом, бросилась к двери.
  Лорд в одно мгновенье преградил ей дорогу.
- Кто придумал подобную ерунду? - выкрикнул он в гневе, - Все этот ваш Карл Файтер?! Хорош же жених! Что он еще наплел? Говорите, Элиза! Я хочу знать! Он следил за мной уже довольно долго, как и за вами. Что он мог наговорить вам обо мне?
  Мисс Гарфорд уставилась на директора, не помня себя от страха. Резкое поведение Рединга, его повышенный тон застали девушку врасплох.

  Переведя дух, лорд немного смягчился. Он нежно взял гостью за руки, и тихо произнес:
- А вы ему поверили. Наверное, даже решили уйти. Как же вы могли? Я столькое пояснил вам, думая, что вы меня понимаете. А вы... Неужели, по вашему мнению, я мог так поступить? Мы знакомы с вами целую вечность... А Дженни Гарфорд? Разве мог я оставить ее с дочерью на руках? Да кем бы я был тогда? Вы думаете, Элиза, что я позволил вам выступать лишь потому, что мне нравилась ваша мама и ее талант? Или из-за того, что выгоднее держать неизвестное сопрано, чем итальянскую звезду? Да я ведь мог перенести постановку и выписать из Бирмингема или Эдинбурга любую певицу, которая работала бы задаром, только чтобы увидеть Королевский Дом Оперы вблизи.
  Однако я поверил вам. Поверил в вашу искренность и честность, ибо вы служите театру за гроши в роли фигурантки несмотря на больную мать ради любви к сцене, без которой не мыслите своей жизни. Вы не можете лишиться этих стен. И я понял, что больше всего на свете вы желаете петь по-настоящему, потому что любите музыку, обожаете ее также сильно, также ревностно, безумно и страстно, как и я.
  Помните, как в тот вечер, после очной ставки с Карлом, я сказал вам, что готов пожертвовать ради нее всем? Мне показалось, что и вы способны на такой подвиг - выступать не в угоду публике и не ради громкой славы, но для самого пения. Понимаете? Я никого не встречал в жизни, кто бы не согласился на все ради сцены. Настоящие артисты всегда приносят жертву. Даже наш балетмейстер, и тот выбрал искусство. Я не говорю: лишил себя многого. Он именно выбрал, ведь его никто не заставлял! Я тоже заплатил большую цену за театр, мне пришлось. Но я смог пережить это, справиться со всем.
  Я увидел в вас себя, Элиза. Вы могли бы быть моей дочерью и очень походили бы на меня в молодости характером и целеустремленностью. Но все же, вы предали меня... И когда? Перед самой премьерой. Перед триумфом оперы, которую так любила ваша мать. Разве вы не понимаете, что вы наделали, поверив Карлу Файтеру? Совсем не важно, кто он такой. Но вы променяли музыку на него, будь он проклят! Вы поверили в очевидную ложь, в глупые слова, ничем не подтвержденные. А должны были верить мне. И только мне! Потому что я... я никогда бы вас не обманул.

  Лорд отошел к окну, снова разглядывая темные улицы через замерзшее стекло.
- Вы ничем не лучше моей матери. Я любил ее всем сердцем, как никого в этом мире. И она... она растила меня, любила и уважала, но терпеть не могла музыку! Я скрывался от нее на чердаке, переписывая партитуры. Но где угодно она находила меня и целыми днями твердила на ухо, что это никому не нужно. Все, что я напишу, никого не затронет. Что Верди, Моцарт и Бетховен гораздо талантливее меня, а я ничто, полное ничтожество, бездарность. И никому не нужен. Она считала, что я боюсь работы, тяжелого крестьянского труда, но Господь создал меня совсем иным. Я не похож ни на кого из своего рода... Мне было все равно, забудут ли имена великих мэтров, но для меня они всегда значат больше, чем весь мир. Я не могу без них жить! Они нужны мне, как воздух! А она сжигала партитуры и отбирала скрипку. И в подобные дни моя любовь оборачивалась ненавистью. Ничто не должно вставать между творцом и его страстью. Я плакал в углу, чтобы никто не видел, от обиды... от того, что моя родная мать не понимает меня и не хочет слушать о тех вещах, о которых я не могу позволить кому-то плохо отзываться. Это священно для меня. А она думала, что я совсем не люблю ее, издеваюсь, пытаюсь грубо себя вести, но если бы она знала! Если бы постаралась хоть что-то понять!
  А отец?.. Боже мой, я не знаю, есть ли еще на свете такие отцы. Кажется, он испытывал к нам нечто теплое, но выражал это лишь через ругань и крики. Иногда он был добр и давал мне несколько шиллингов, несмотря на наше трудное положение и равнодушие со стороны дяди, но разве можно монетами и минутным проявлением заботы, оборачивающимся грандиозными скандалами, купить любовь уже взрослого сына? Все детство я боялся его, а позже испытывал только презрение, и ничто не могло затмить столь сильного чувства. Как можно уважать человека, который не дал вам ничего кроме вашей внешности, да и то не самой привлекательной? Моим отцом мог стать любой другой аристократ или какой-нибудь джентри, способный проявить в отношении ко мне хотя бы каплю доброты. Он же ни в чем не показал себя и представляется худшим примером мужчины из виденных мною.
  Поэтому еще в юности я осознал, что Господь подарил мне душу, романы Диккенса вложили в нее мудрость и знание, а Брамс - тот гений, благодаря которому в моей груди бьется сердце. Вероятно, это жестокая фраза, и лишь отчаянный безумец мог придти к подобному выводу, но такова правда. Чистая правда. И Бог должен простить меня за нее.
 
  Рединг опустился на кресло, закрывая лицо руками, чтобы подавить мучительный вздох. Мисс Гарфорд не смогла, в отличие от него, сдержать слез и, разрыдавшись, приблизилась к музыканту. Она ощущала всю его боль, горечь, обиду, страдания, появившиеся в следствие ее непростительного поступка. Как она позволила себе не доверять ему?
- Сэр! О, сэр! Если бы Карл убедил меня, разве я пришла бы к вам снова? Я давно исчезла бы, не оставив никаких следов. Мои попытки покинуть вас ни к чему не привели, потому что я здесь! Простите меня ради всего святого! Я так хочу выступать, сэр. Сжальтесь же надо мной, прошу вас. Я ведь тоже страдала, как и вы. И мир всегда был для меня жестокой бездной, лишенной света и чувств, пока ваша доброта не защитила меня от него.
  Лорд не отвечал. Он молча смотрел на Элизу, пока она плакала рядом с его креслом. Поднявшись, дирижер произнес хриплым голосом:
- Я прощаю вас. Но вы ничего не знаете о том, что я пережил.
  Он ушел - молодой бог своей музыки, хозяин жизни и герой для всех людей, кто хоть слово понимал из его воодушевленной тирады. Она осталась - наивное дитя, певица юности и света, неспособная постичь в людских сердцах ни вопиющей лжи, ни коварного умысла.
  Спустя полчаса Рединг вернулся в комнату, услышав рыдания девушки и долго пытался успокоить ее, заверяя, что все плохое осталось позади. Мисс Гарфорд отталкивала его, не желая слушать, но с каждым разом ее сопротивление становилось все более нерешительным и слабым. Лорд смахнул последние слезы Элизы и сыграл ей несколько веселых мелодий, после чего поцеловал руку и пожелал добрых снов. Но они оба не спали той ночью, разделенные темнотой, сближенные мыслями. Лорд Стаффорд не переставая дымил своей трубкой в кресле у камина. Эдмунд Дорренсхольм бродил по дому, лишенный покоя. Моретти сидел у постели Доримены Паскаль. Весь Лондон ожидал премьеру «Травиаты».