Сцена 21

   
  Вечером двадцать восьмого февраля в Королевском театре царило необычайное оживление. В центре внимания, как это было принято уже несколько сезонов подряд, находились синьор Моретти и мадемуазель Паскаль, собиравшие вокруг себя толпы поклонников. Итальянец с удовольствием жал руки завсегдатаям Оперы, уклончиво повествуя о своих грядущих выступлениях, и улыбался журналистам. Вскоре к нему присоединилась и госпожа Дорренсхольм, однако та предпочла отделаться парой-тройкой коротких реплик. К вышедшим из экипажа Гассе и Лине МакДональд сразу же подошло несколько суетливых газетчиков, однако величественный бас не обратил на них никакого внимания. Молодой человек, стоявший рядом, преследовал певца до самых дверей театра, и на вопрос, что ему нужно, ответил:
- Я близкий друг мисс Гарфорд, разрешите мне пройти с вами. Она приглашала меня на спектакль, но очевидно слишком занята и не может сейчас выйти ко мне, чтобы встретить.
- Вы? - измерил его взглядом Гассе.
- Да, она жила раньше в доме привратника Патери на Ист-Энде, а я являлся ее соседом. Да вы не подумайте, сэр, я не обманщик. Меня и лорд Рединг знает.
- Ну что ж, пойдемте. У вас есть билет?
- Кажется, нет... но я могу и постоять где-нибудь.
- Лучше попросить мистера Лэнга. Он подыщет вам какое-нибудь место. Или Моретти возьмет вас в свою ложу, если уж вы и впрямь такой хороший знакомый мисс Гарфорд, как говорите. У него боковая ложа и сносный вид.
- Сегодня будет «Травиата», сэр?
- Именно. Вы любите Верди?
- Да...
- Действительно?
- О да, сэр. Очень.
- Похвально, я тоже. Как ваше имя, вы сказали?
- Карл Файтер, сэр.

  Подобным незатейливым образом сын гробовщика оказался в Королевской Опере. Надо предполагать, какие низменные чувства толкнули его на этот поступок, если он заранее продумал нужные ему реплики и был готов на любую ложь, только чтобы добиться своего. В упомянутую ложу Моретти молодой человек не пошел, однако это не означало, что он не сможет увидеть сцену или собирается пропустить премьеру. Хитрец спрятался в нише за кулисами, окружив себя плотным занавесом, так что его никто не мог заметить, и стал дожидаться начала действия. Крохотная щель сбоку позволяла Карлу наблюдать последние приготовления к грядущей постановке.
  Вот появился и сам лорд Рединг. Он окинул взглядом наполняющиеся ярусы и партер, заметив среди посетителей множество государственных чинов и известных лиц, приближенных к королевскому дому. По традиции директор выступил перед труппой с небольшой напутствующей речью, но его голос звучал слишком печально для подобных заявлений. Поговаривали, что последние репетиции Верди прошли в напряженной обстановке, и якобы между дирижером и солистами произошел раскол. При этом Рединг оставался спокойным, по крайней мере внешне. Как и всегда он был одет в черный фрак, а в его глазах мелькали искры вдохновения.
- Леди и джентльмены. Сегодня наш театр, который имеет честь являться первым, а значит лучшим в Лондоне, выносит на суд своих уважаемых зрителей одну из самых замечательных опер, когда-либо написанных за всю историю человечества. Тридцать пять лет назад в Италии ее назвали непристойной, не разглядев сути и смысла созданного шедевра, который сейчас возглавляет все сцены Европы. «Травиату» любят так, как немногие произведения эпохи. И в этот вечер мы обязаны продемонстрировать ее во всей красе.

  Директор спустился в оркестровую яму под гром аплодисментов. Раздались первые аккорды увертюры. Публика начала медленно погружаться в волшебную атмосферу великого театрального искусства. Лицо лорда выражало предельную концентрацию в сочетании с бесконечной грустью. Такое настроение передалось музыкантам: они играли с воодушевлением, но предчувствовали неминуемый трагический финал.
  На сцене появились гости во главе с беззаботной Флорой Бервуа и бароном Дюфолем, которых пели соответственно Лина МакДональд и мистер Промил. Хор поддерживал их веселую компанию молодыми голосами, а фигуранты суетились в глубине сцены у роскошно сервированного стола. Постепенно на фоне общего праздника стали выделяться две центральные фигуры - хозяйка дома Виолетта Валери в исполнении Элизы Гарфорд и молодой провинциал Альфред Жермон, в партии которого блистал Эдмунд Дорренсхольм. Вдвоем они исполнили ярчайшую Brindisi из когда-либо слышанных в Англии, а после остались наедине, в то время как другие устремились на бал в соседнюю залу. Оркестр был окрылен, играя изумительные мелодии Верди, а дирижер с видом мертвого Командора пристально следил за певцами.
  Эдмунд, обладатель роскошного тенора и мужественной внешности, походил скорее на эпического героя скандинавской саги, чем на искреннего юношу из Прованса, но его пылкие речи о любви к Виолетте заставляли зал верить всему происходящему, не акцентируя внимания на каких-то иных особенностях исполнителя, помимо его золотого голоса. Настала очередь Элизы, и она запела: кристально чисто, как обычно, с подкупающей невинностью в больших светлых глазах, но при этом мастерски наполняя каждое слово неистовым внутренним огнем, совершенно не наигранным, словно и впрямь «любовь пришла к ней». Мисс Гарфорд взглянула на Рединга, выдержав паузу после эпизода с Дорренсхольмом; музыкант смотрел на нее без отчаяния и ненависти на весь мир, поглощавшей его накануне. Силой своего воображения он переносился на сцену, мечтая занимать место Альфреда.

  Девушка почувствовала, каким взволнованным стало ее дыхание. Она медленно прошлась мимо окна, с трудом приходя в себя, и начала большую сольную картину трогательной арией «Не ты ли мне в тиши ночной являлся». Публика, очарованная музыкой и действием, тонула в ее нежном голосе, и пропусти сейчас юное создание хоть целый куплет, никто не заметил бы подобной неприятности. Чтобы произвести еще большее впечатление, мисс Гарфорд опустилась на колени и задумчиво воскликнула: «Безумие! Безумие!», отвергая преданную любовь молодого мсье Жермона. Накануне спектакля вряд ли кто-либо мог представить столь необычную Виолетту. Даже призыв Sempre libera демонстрировал в ней не гордую, бесчувственную, свободную куртизанку, готовую принять участие в любой авантюре старой подруги Флоры Бервуа, а создавал образ бедной, несчастной, измученной жертвы чудовищно несправедливого мира и его общества - прекрасной дамы с изумительно чистой душой, доверчивыми глазами и небесным голосом цветущей юности. Зал, внимая ей, не дышал. Синьор Моретти провел всю сцену на ногах, даже не думая присесть. Каждый, кто хоть немного любил и понимал оперную музыку, был поражен сейчас в самое сердце. Элиза сквозь слезы наблюдала за своим дирижером. Она тянула к нему руки, отрицая восторженный зов любви, терзалась сомнениями, утверждая, что их счастье невозможно и является лишь глупой, пустой мечтой. Все мимолетно в этой жизни, как и чувства пылкого Альфреда. Его сердце так непостоянно. Он забудет ее, он уйдет.

  Карл, затаившийся в левой нише, ни слова не понимал по-итальянски; более того, он даже не ознакомился с содержанием либретто, чтобы вникнуть в происходящее действие. Молодой лондонец был уверен лишь в одном: Элиза что-то страстно говорит лорду Редингу, а тот не спускает с нее глаз. И она, она смотрит на него в ответ! На человека, которого должна считать негодяем! Этому нужно срочно положить конец!.. Файтер выступил из-за шторы, но неистовые овации привели его в замешательство. Гром аплодисментов, обращенных к исполнительнице партии Виолетты, не стихал очень долго, даже после того, как занавес скрыл ее от восторженного зала. В это самое мгновение Карл подлетел к ничего не подозревающей мисс Гарфорд.
- Элиза! Элиза! Ты должна стать моей женой! - воскликнул он и почти сразу же получил звонкую пощечину.
- Мерзавец! Ты оклеветал лорда и выставил меня перед ним глупой девчонкой, - отозвалась певица и быстро скрылась в глубине сцены.
  Сын гробовщика, пытаясь отдышаться, бросился за ней. Он оттолкнул преградившего ему путь Гассе, грубо заявив, что тот вмешивается не в свое дело, после чего настиг девушку, желая разобраться с ней за нанесенную ему обиду. Подоспевший вовремя Рединг с размаху ударил подлеца в челюсть.
- Немедленно выведите его отсюда, - скомандовал дирижер и крепко обнял Элизу, - С вами все хорошо?
- Кажется, да...
- Успокойтесь. Карл больше не появится здесь, обещаю.

  Через минуту грубиян уже валялся на улице, посылая в адрес Оперы неистовые проклятья. Фигуранты шумно обсуждали произошедший инцидент, добавляя к увиденному новые, только что сочиненные подробности. По ту сторону занавеса публика не расходилась, бурно восхваляя достоинства сегодняшней постановки. Оркестранты перешептывались, распуская между собой слух о том, что же стряслось в кулуарах несколько минут назад.
- Элиза великолепна, великолепна! - восклицала Лина МакДональд, поддерживая юную коллегу, - Эта «Травиата» станет поистине незабываемой для нас всех. Я ведь права, мистер Эдмунд?
  Тенор блуждал по сцене, мрачный и отрешенный. Никто не подозревал, что творится в его душе, и какой заговор «колизейщики» во главе с Уэйк-Стаффордом организовали против Королевского театра. Зависть отравляла все помыслы конкурентов, и вместо благодарности за спасенного мастерством Гассе «Дона Карлоса», руководство «Нового Колизея» желало устроить в Опере невиданный провал. К тому же, Дорренсхольм заметил в ближней ложе взволнованную супругу, мучившую его своим присутствием. Но певец имел за плечами огромный опыт подобных выступлений, заканчивающихся триумфом вопреки всем козням, и его личные неприятности не отражались на блестящем исполнении партии Альфреда.

  Начался второй акт. Проникновенный голос Рудольфа Гассе с ювелирной точностью передавал характер и настроение любящего, но не лишенного предрассудков отца Жермона. Эгоистичные требования бросить наивного юношу, дабы не порочить доброе имя его семьи, сменились нежными мольбами, которые звучали из уст певца подобно словам затаенной любви. На репетициях Рединг не раз обращался к Гассе с просьбой помогать молодой партнерше, а также высказал предположение, что Жорж мог питать к Виолетте вполне определенную симпатию, раскрывающуюся по ходу их большого дуэта. Поэтому сейчас Руди вложил в свое исполнение всю душу и эмоции, на какие только был способен. Его уход со сцены ознаменовался бурными аплодисментами. Не успел Жермон скрыться, как появился пылкий Альфред, полный уверенности, что отец примет его возлюбленную и не станет мешать их счастливому союзу. Элиза со слезами на глазах потребовала у Дорренсхольма клятвы в вечной любви и незаметно покинула дом, чтобы спустя несколько минут Гассе напомнил сыну о том, как тот «забыл край милый свой». Убитый предательством, на последних аккордах тенор бросился в Париж, чтобы отомстить легкомысленной и безчувственной даме.

  Музыка стихла. У лорда Рединга горело лицо. Он поспешно оставил дирижерское место и устремился за сцену, чтобы сделать пару глотков воды. Декорации тем временем сменились на роскошные интерьеры особняка Флоры Бервуа, где хозяйка устраивала очередной прием. Группы хористов и танцовщиков, изображавшие веселых цыган, выступали перед гостями с насыщенной программой. Вскоре среди присутствующих показался удачливый Альфред, которому поразительно везло этим вечером в карточной игре. Виолетта оказалась на балу под руку с бароном Дюфолем, чего вспыльчивый провинциал простить не мог. Дорренсхольм и Промил закружили вокруг нее, демонстрируя по отношению друг к другу беспримерную ненависть. Даже игра на большие ставки не принесла молодому человеку удолетворения, несмотря на его ошеломительный выигрыш. Элиза умоляла бывшего возлюбленного покинуть особняк, опасаясь, что вот-вот вспыхнет скандал, неминуемо приведший бы к дуэли. В конце концов, в приступе безумной ревности Альфред осыпал Виолетту охапкой денег, швырнув несколько купюр ей в лицо, и заявил, что он сполна расплатился с ней за ее услуги.

  Зал ахнул, будто бы впервые наблюдая знаменитый вердиевский эпизод. Второй акт подошел к концу большим ансамблем, в котором герой Гассе упрекал сына за проявленную жестокость, Дорренсхольм растерянно произносил реплики, полные раскаяния, Промил требовал поединка, а мисс Гарфорд теряла сознание от череды внезапных потрясений, не в силах выразить Альфреду свои истинные чувства. Небольшой перерыв, отделяющий действия друг от друга, лишь подогревал интерес публики к этому феноменальному спектаклю. Доримена Паскаль не скрывала восторга, усыпая сцену лепестками роз. Только супруга тенора выглядела мрачной, то и дело перегибаясь через перила балкона. Ее странное напряжение передалось синьору Моретти, который настойчиво попросил шведку занять свое место.

  Публика затаила дыхание. Многие уже плакали, наблюдая медленную кончину их лучезарного ангела, другие томились в ожидании страшной развязки. Кто-то явно предчувстовал грядущую трагедию. Альфред на крыльях любви примчался в дом к Виолетте, печальная судьба которой вот-вот должна была завершиться. Раздалась мелодия, столько лет терзающая людям душу и сердце, где рождается и угасает последняя надежда, последний живой огонь обреченной на смерть героини, последняя крупица далекого счастья. «Париж мы покинем...» По мужественному лицу Эдмунда одна за другой полились крупные слезы. Он повернулся к Элизе, держа ее за руки, но всеми мыслями находился рядом с женой. Певец хотел поговорить с ней, услышать стук ее сердца и крепко обнять. Дорренсхольм знал, на что шел, и давно сделал свой выбор. Ради благополучия своей семьи тенор был готов на любой поступок, любую жертву. Он не думая отдал бы жизнь за детей, если бы это могло излечить его сына. Но в данный момент, как бы страстно не желал Уэйк-Стаффорд его подчинения, Эдмунд думал лишь об опере и ни о ком другом. Скандинав не мог отказаться от партии, которую он мечтал петь с рождения. Первой в своей жизни он полюбил музыку, и только потом - жену и детей. Дорренсхольм сжал руку мисс Гарфорд и слился с ней в дуэте, наполненном самыми искренними, глубокими чувствами. Parigi, o cara lasceremo, La vita uniti trascorreremo... О, эти сложнейшие, выразительнейшие слова, содержащие столько боли и мнимой, безумной надежды на спасение! Жена тенора внимала каждой ноте, доносившейся до верхней ложи, но стерпеть подобного триумфа не могла, хоть и знала, что Эдмунд поет для нее. Как только Альфред исполнил полагавшуюся ему часть, дама покинула зал. Элиза вложила в свои строки все, что царило в ее бездонной душе и преданном сердце. Набирая полноту звучания, их голоса, для которых не найдется ни одного достойного определения, взмыли под своды театра и утонули в бесконечном океане громовых аплодисментов.

  Артисты не слышали друг друга. Мистер Гассе пытался сконцентрировать публику на моменте неожиданного появления Жоржа Жермона, но все было тщетно. Виолетта подарила возлюбленному крохотный медальон со своим изображением, прося, чтобы тот передал его будущей жене. Зрители в отчаянии рыдали, не в силах вытерпеть столь трогательной концовки. И Эдмунд, и Элиза, необыкновенно вдохновленные совершенно разными порывами, замерли на сцене в облаке остановившегося времени. Мужчину разрывала дикая боль за будущее детей, жены и ужас неотвратимого финала его счастливой семейной жизни, которой и без того было слишком мало. Девушка терялась в пространстве от неизведанных прежде чувств, круговорота эмоций и слабой веры, что лорд Рединг, может быть, никогда не оставит ее. Двое певцов, которые больше всего на свете хотели бы сейчас оказаться рядом с другими людьми, должны были из последних сил ради зрителей, ради Верди, ради музыки и искусства поддерживать друг друга теплыми объятьями.

  Наконец, Виолетта умерла на руках у безутешного Альфреда. Умерла как никогда счастливой, сильной, непобежденной, полная нежности и красоты, с едва заметной улыбкой на обескровленных устах. Весь зал провожал ее потоком слез и гробовым молчанием. Женщины в ложах падали без сознания, синьор Моретти закрывал лицо руками. Опера произвела на публику колоссальное впечатление, настолько сильное, что когда занавес поднялся снова, не было слышно никаких оваций. Аудитория стоя встречала исполнителей, изредка прерывая тишину  громкими рыданиями. Наконец, дирижер поднялся на сцену и, взяв за руки Эдмунда и Элизу, вывел их вперед. В это мгновение грянули сумасшедшие аплодисменты. Цветы полетели к ногам солистов подобно тому, как это принято в лучших театрах Италии. Все ложи и партер на протяжении получаса хором скандировали «Браво!». Мисс Гарфорд присела в изящном реверансе, Дорренсхольм, Гассе и Рединг не уставали благодарить всех присуствующих низкими поклонами. Труппа Королевской Оперы благодаря взаимному уважению, мудрости руководителя, гениальным задумкам постановщика и трепетному отношению каждого сотрудника к выполняемой им работе снискала сегодня подлинный, заслуженный триумф.