Сцена 22

   
  Гром аплодисментов еще не стих, когда занавес опустился в очередной раз. Лорд Рединг выразил радостной Элизе свое искреннее восхищение, как и всем другим солистам Оперы.
- Сэр, - обратилась она к нему тихо, но решительно, - Скажите, сэр, вы ведь простили меня за вчерашний поступок? Клянусь, я не хотела вас обидеть.
  В темных глазах дирижера то и дело вспыхивали искры вдохновения. Его внимательный взгляд обжигал девушку, невольно вынуждая заливаться краской смущения. Лорд взял ее за руку и произнес:
- Сегодня весь мир стоит перед вами на коленях. Вы пели так, как никто никогда прежде, и не должны извиняться за то, в чем я сам виноват, - он обнял мисс Гарфорд столь крепко, словно в ней заключалась вся его жизнь, - Простите меня. Накануне я был слишком расстроен и наговорил лишнего в порыве отчаяния.
- Это не так, сэр. Вы были правы относительно всего.
- Тогда будем считать, что мы поняли друг друга, - улыбнулся Рединг, - Ступайте снова. Они требуют вас.
  Элиза вышла на сцену и получила еще одну бурю оваций.

  Среди всеобщего шума и восторга, улыбок и торжества мистера Рэмсфута, Харда, Лэнга, хористов, танцовщиков, балерин, певцов, фигурантов, работников закулисья только один человек улыбался сквозь слезы и боль. Это был Эдмунд Дорренсхольм.
- Что же мы с вами наделали, Роберт! - шепнул он директору, - Сегодня я лишился семьи и жизни.
- Вы поступили правильно, друг мой. Преодолевая гордость, вы решились на письмо Стаффорду, зная о его безупречной репутации и честности. Я не сомневался в нем ни минуты, как и в вас. Вы мои подлинные друзья. Только общими усилиями мы сможем собрать доказательства против «колизейщиков», чтобы предоставить их в суде.
- Но дети, как же дети, Рединг? Сын так слаб здоровьем. Ему трудно в сыром и холодном Лондоне. Лишь из-за него и дочерей жена согласилась принять эти деньги. Много денег! И решила таким образом за меня, что я не должен петь.
- Мы объяснились с вами, Эдмунд. Я проникся вашим несчастьем и готов всячески помочь.
- Это благородно, но я не могу принять таких даров, ничем их не заслужив. Если бы я молчал в третьем акте, то получил бы плату от Уэйк-Стаффорда за свою жертву. А здесь? Я не совершил никакого поступка, ничего полезного. Лишь исполнял партию Альфреда. И жена бросила меня. Она не понимает, что для меня значит не петь! Она испытывает досаду, что я люблю музыку больше, чем ее.
- Простите меня, друг мой, что я оставался равнодушным к вашим проблемам, - Рединг опустил руку на плечо тенора.
  Элиза давно стояла рядом с ними. Остальные громко смеялись и разговаривали, ничего не замечая вокруг себя.
- Не печальтесь, - шепнул музыкант и указал Дорренсхольму на коридор.
  В свете тусклых огней Моретти и Фредерик сопровождали супругу певца. Она бросилась ему на шею, радостно улыбаясь.
- Эдмунд! Милый...
- Сегодня я имел большую вольность наблюдать за вашей женой, - отозвался итальянец, - Благо мы сидели в соседних ложах. Опера была восхитительна, я ничего подобного не слышал! Однако госпожа Дорренсхольм выглядела слишком взволнованной. А на дуэте Parigi, o cara она вдруг покинула свое место, чему я крайне удивился, и мне пришлось задержать ее. Тут подоспел и Фредерик, что-то бурно объясняя. Милорд просил меня в случае непредвиденной ситуации отвести синьору к нему, что я, собственно говоря, и сделал.
- Вы совершили подвиг, Моретти! - скандинав крепко обнял его, затем камердинера, а после них - Рединга, - Дорогая, ты ведь знаешь все? - обратился он к супруге.
- Да, Эдмунд. Я знаю.
- Лорд готов помочь нашему сыну. Если я смогу как-то заслужить подобную сумму, то наша проблема будет решена. Ты ведь не уйдешь от меня?
- Нет, нет! Ну что ты? - женщина снова обняла певца, - Я поняла, как ошибалась. Рединг, вы простите нас? Простите меня?
- Сегодня вечер извинений, - кивнул дирижер, - Я прощу, если вы в свою очередь обещаете никогда не ставить Дорренсхольму подобных условий и примите оказанную мною помощь.
- Мы согласны, сэр. Мы поступим так, как вы говорите.
- А вы, Эдмунд... я понимаю вас. Главное, вы остались верны своему сердцу.
- Меня спас голос нашей уважаемой примы. Если бы мир рухнул, я все равно пел бы до конца, чтобы разделить триумф вместе с мисс Гарфорд. Вы дарите нам свет и надежду, Элиза. Да поможет вам Бог во всем, что вы делаете, - со слезами на глазах тенор поцеловал руку покрасневшей певицы, - А теперь нам пора. Слишком много переживаний, нужно отдохнуть.
- Я провожу вас, - отозвался Моретти, - Мы с Дорименой тоже уходим. Я всю жизнь мечтал петь хоть на одну десятую так, как вы, синьор, готовый умереть ради сцены. Но, вижу, здесь происходят такие трагедии, что простому поэту остается лишь роль наблюдателя. Моя страсть к музыке ничто по сравнению с вашей. У меня есть слава, но я не разделяю триумфа и народной любви подобно тому, как делаете это вы. Голос и талант в отличие от всего прочего невозможно купить. А без них на сцене не может быть подлинного счастья... Я даже представить не могу, что вы сейчас испытываете! - он произнес это, глядя на Элизу и Рединга, и скрылся вместе с четой Дорренсхольмов.

  Девушка скромно стояла рядом с директором, а тот, погруженный в водоворот событий, казалось, совсем забыл о ее присутствии. Артисты разошлись по кулуарам Оперы, некоторые уехали домой или на званые ужины, отмечая успех по всем правилам этикета. Посмотрев на лорда, мисс Гарфорд тихо проговорила:
- Сэр, я пела сегодня так, потому что... пела только для вас. Я хочу, чтобы вы знали.
- Да, Элиза. Я почувствовал это.
- А еще я... я на миг представила, что Альфред - это вы.
- Почему? - также тихо спросил Рединг, обернувшись, - Я похож на провинциала? - он улыбнулся, взяв ее за руку.
  Мисс Гарфорд мгновенно вспыхнула, на ее глазах показались слезы. Она отступила назад, не в силах выдержать пронзительного взгляда двух тлеющих угольков в его очах.
- Ну что вы, Элиза? - нежно шепнул он, приблизившись, - Я давно хотел сказать, что... - лорд выдержал долгую паузу, - что... я люблю вас.
  Гул голосов, раздававшихся в театре, нарушал повисшее молчание.
- Я понял это, как только услышал вас. Вы тоже самое, что скрипка или фортепиано. Поняв однажды ваше звучание, забыть подобное уже невозможно.
- Сэр, я... мне кажется, что... вы очень дороги мне, - робко отозвалась девушка, - Я тоже давно поняла это, но сказать... нет... только если в этот волшебный вечер.
  Рединг осторожно коснулся губами ее румяной щеки.
- Сегодня в Альберт-холле выступает сам маэстро Дворжак. Он снова прибыл к нам на гастроли. А после него всю ночь я буду играть вам Брамса и Моцарта. Вы не откажетесь вместе со мной разделить эти прекрасные часы?
- Вы приглашаете меня?
- Разумеется, мисс.

  На выходе из Королевской Оперы лорд и Элиза столкнулись с растерянным офицером Скотланд-Ярда.
- Сэр, вы не знаете, мистер Рединг еще здесь?
- Да, это я. Что-нибудь случилось, уважаемый?
- Одна мелочь, сэр. Сегодня вечером, во время вашей премьеры, на которой была моя жена, ко мне заявился человек с требованием принять в отношении вас определенные меры. Он говорил, что его избили и выкинули из вашего театра. Ну и еще много чего другого наплел про вашу жизнь. Одним словом, он хотел упрятать вас за решетку.
- А, кажется, я понимаю, о чем речь. Вы видите эту очаровательную леди?
- Так точно, сэр. Мое почтение, - офицер поцеловал Элизе руку.
- Из-за мисс Гарфорд пришедший к вам человек и пытался опорочить мое имя. Вы знаете, что такое слепая ревность?
- Знаю, сэр.
- Тогда не думаю, что вы будете иметь против меня что-либо.
- Никак нет, сэр. Я честный человек и порядочный представитель закона. Мистер Файтер мне не понравился, хотя он из простых и не привык лгать. Но в данном случае я видел, что он крайне обозлен и не понимает, как выразить свою обиду.
- Файтер? - отозвалась Элиза, - Ну конечно, это мог быть только Карл!
- Он пытался всучить мне несколько крон, чтобы я завел дело, но я отказался. Мне хотелось надрать ему уши, сэр.
- Похвально с вашей стороны. Но если не вы, то кто-нибудь другой примет донос на меня вместе с деньгами. Благодарю вас за сведения и честность, - произнес Рединг.
- Это мой долг, сэр.
- Приходите к нам на спектакли вместе с женой. Я распоряжусь предоставить вам отдельную ложу.
- С удовольствием, сэр! Но будьте осторожны. Этот малый затеял нечто дурное.

- Хорош же наш Карл, - усмехнулся директор, провожая девушку до экипажа, - Хотя в какой-то степени я разделяю его чувства. Он не может смириться с тем, что вы не отвечаете ему взаимностью.
- Я сомневаюсь, что он так любит меня, как говорит.
- Ревность - плохая вещь. Я сам отведал ее сполна и в такие моменты не мог узнать себя. Но не только в отношении вас... Когда я слышу, как несправедливо отзываются о людях, отдавших жизнь за то, чтобы в мире было нечто прекрасное, когда понимаю, каким неоправданно жестоким бывает мир... как выдающиеся произведения кромсают на свой лад и исполняют по собственному разумению... О, тогда со мной творится нечто неописуемое! Впрочем, хватит об этом. Господь судья Карлу. Как и всем нам.

  Через несколько минут они прибыли в Альберт-холл. Господин Дворжак уже заканчивал грандиозное выступление в столь поздний час. Это был один из величайших композиторов эпохи, но этим вечером он, как и другие, просто пришел послушать музыку. Рединг подхватил его мелодии уже дома. Виртуозно звучали концерты Шопена, плавная романтика Шумана, гармоничные картины Мендельсона, вихрь и мощь Бетховена. Глубокой ночью музыкант начал играть произведения Брамса. Они сияли вместе с Элизой подобно двум свечам, потому что не было на свете более счастливых людей, чем они. И музыка оживала рядом с ними. В комнате стояла непроглядная темнота, и ни один лишний звук не нарушал мелодии, льющейся по заснеженным улицам.
  Нужно ли говорить, что слышится ночью, когда никакая вещь в мире не способна нарушить внеземной красоты рождающейся музыки? Когда другие простые смертные спят, а ты чувствуешь себя отмеченным любовью Бога. Когда стук твоего сердца сливается с нотами в одну мелодию и поднимает душу на крыльях в запредельные высоты, доступные лишь гениям и героям. Ни Рединг, одаренный в области дирижирования, ни Элиза, певшая словно ангел, никогда не писали музыку, равную великим творцам прошлого. Но они сумели побывать внутри нее, полюбить великой любовью и избрать ее путеводной звездой на всю жизнь. Таким же был и Эдмунд Дорренсхольм, и Доримена Паскаль, и мистер Хард, и даже синьор Моретти, не признававший этого. Подобных людей на свете немного, но они есть и заслуживают того, чтобы рассказать о них.
  В ту ночь душа и музыка были едины. Никаких мыслей, никаких образов - только один сплошной звук и ничего больше. Искусство, обладавшее волшебной силой, пробуждало в комнате дух великого Моцарта, и слава его, незапятнанная, вечная, как живой огонь, блистала во тьме подобно божественному свету. Слезы, проливавшиеся в тот момент, были равны священному источнику. Господь сделал все в этом мире, но дав человеку музыку, он одарил его сердцем.
  Когда слышится пение скрипок или флейт, чарующий голос фортепиано, оркестровые форте, завораживающие тромбоны, раскаты громовых литавр, сердце замирает и через мгновение начинает биться сильнее. Дыхание перехватывает, тело пробирает дрожь, словно вокруг царит невыносимый холод, а после в висках раздаются удары бешеного пульса - и момент эйфории настал. Словно после жаркой молитвы грешнику прощены все деяния.
  О музыка, музыка! Что говорить о тебе, когда ты одна в мире способна возвращать к свету падшие сердца, заблудшие души, когда ты одна даешь такие крылья, какие бывают у ангелов в поднебесье, когда услышав твои величайшие произведения, ничто на свете уже не сможешь признать столь же прекрасным. Тебе так легко признаваться в любви и никогда больше не помышлять об измене. Сколько посвящено тебе книг и сколькие будут написаны, но разве смогут они объяснить людям то, что можно лишь услышать! Ты легко сводишь с ума, меняешь образы, пугаешь и завораживаешь, ослепляешь и даешь прозрение, ты кидаешь сердце в вихрь страсти и неземной гармонии, ты делаешь рабом и награждаешь свободой! И одна ты способна вдохновлять так, как ты умеешь!

  На следующее утро лорд Рединг отвез Элизу в театр и, оставив ее с Фредериком, отправился в магазин известного издателя Джозефа Новелло. Никогда прежде камердинер не встречал более счастливых людей, чем они. Сияя, мисс Гарфорд кружилась по сцене, напевая вальс Джульетты, и лишь неприятная тяжесть на сердце заставила ее побледнеть.
  В этот момент музыкант стоял напротив витрины с дешевыми нотами и поднял взгляд, увидив в отражении маячившую за его спиной длинную фигуру. Рединг успел резко наклониться, и через мгновение над ним пролетел белый, как полотно, Карл Файтер. Дико вопя, он неистово размахивал руками и что-то кричал. Растерянный дирижер пытался как можно скорее отползти назад, поняв, что соперник вот-вот кинется на него. Но молодой лондонец впился пальцами в мостовую и замер. Подоспевший кэбмен перевернул его тело. Из груди нападавшего торчал нож.
- Он пытался убить вас, сэр. Но не вышло.
  Рединг накрыл Карла своим плащом. В дальнейшем он распорядился погасить все долги мистера Файтера, оплатить его похороны и позаботился о престарелом отце несостоявшегося убийцы. 

- Сэр! Сэр! - Элиза слабыми руками сжимала плечи директора, - С вами все в порядке?
- Да, конечно, моя дорогая. Все хорошо.
- Я почувствовала что-то, мне стало так страшно! Я едва не потеряла сознание от боли в груди, - она обняла его.
- Нет, вы ошибаетесь. Господь хранит меня, я жив и здоров. Беда только... с Карлом.
- Что с ним?
- Он... он погиб, - лорд глядел в чистые глаза девушки, - Его задавили лошади.
- Бедный Карл, - прослезилась она, - Мне так жаль...
- Да, мне тоже жаль его отчасти.
- Рединг, - прошептала мисс Гарфорд, смотря на него, - Вы ведь... не оставите меня?
  Музыкант вздохнул и улыбнулся.
- Никогда, Элиза, - помедлив, он нежно коснулся ее губ.
- Правда? - едва слышно спросила певица.
- Да. Потому что вы - моя музыка.

  Через несколько минут театр наполнился мелодиями Верди. Любящие сердца расцветали подобно природе, пробуждающейся после долгих суровых холодов. Солнце заливало длинные улицы Лондона. Снег таял, и все говорило о скором приближении весны.