Снежный конь с серебряной гривой

Повесть.

               

Глава 1.


Осень подкрадывалась незаметно. Скромненько и неслышно прошелестела колыбельными ночными дождями половина августа. После июньских ливней и июльской, совсем не летней промозглости, когда с ночи на градуснике оставалось плюс семь, а днем едва-едва дотягивало до восемнадцати, когда пришлось доставать упрятанные с весны ветровки и шерстяные свитера, когда любимые туфельки и босоножки все еще стояли в коробках и не веселили ножки, а новые шляпки из соломки так и провисели немым, досадным укором в прихожей, - конец августа пришел, как долгожданный праздник: тепло, солнечно, пополудни даже жарко. Земля по утрам таилась в туманной дымке, небо – в мареве, ночами было прохладно, но днем! Днем освежали газоны, заросшие за время ненастья. Со всех сторон слышался треск и завывание газонокосилок, а в раскрытые городские окна желанными душистыми волнами вплывал забытый аромат скошенных трав. У ларьков уже торговали дынями и арбузами, переспевшие персики соблазняли горячим румянцем и размерами, поспела свежая картошка, а на улицах, в садах, на диких участках тяжелыми яркими гроздьями наливалась рябина. И зацвел жасмин.


Лидия Викторовна сегодня трижды меняла наряды. А что делать? Лето, считай, прошло, надо успеть хоть по одному разу надеть легкие платья, проскучавшие два месяца в шкафу, и обновить три новых шляпки. И она придумывала разные предлоги, чтобы выйти из дома. Сегодня вечерний предлог назывался «Рябина». «Интересно, - размышляла она, примеряя перед зеркалом шляпку из тонкой соломки цвета липового меда, - очень интересно: я-то думала, что это лишь в песне поется, как в августе зацвел жасмин, а в сентябре – шиповник. Цветущий шиповник в сентябре я видела на бульваре собственными глазами, но чтобы жасмин - в августе! Оказывается, правда».


Она критически оглядела себя. Из зеркала смотрела весьма привлекательная особа лет за тридцать (на самом деле – сорок один), аппетитно полненькая, изумительно белокожая, с густой копной медно-рыжих волос, уложенных в незатейливую прическу, с точеным носиком и с глазами цвета шоколада. На «особе» было длинное платье из льняной рогожки, очень скромное, очень стильное и очень дорогое, купленное ею в Плесе у В.Зайцева. Из-под подола выглядывали стильные ботильоны, а в руках она держала корзинку. Да, и еще – шляпка. «Особа» осталась довольна увиденным, добавила ко всему улыбку «про себя» и вышла из дома.


Итак, предлог назывался «Рябина». Лидия Викторовна решила заменить старые ветки с алыми гроздьями рябины свежими. Она их ставила в глиняный кувшин и использовала вместо цветов. За эффектными рябиновыми композициями пойдут багряно-желтые, горячие, кленовые букеты, потом дойдет черед до нежно-трепетных березовых веточек, а потом настанет зима, и закончится осеннее увядание со щемящей грустинкой внутри.


За домом проходила старая, вся в рытвинах и ухабах, разбитая гравийная дорога. Выглядела она похлеще «гладильной доски» на автодроме, а использовалась исключительно подростками, которые бесшабашно носились по ней на новеньких скутерах и мопедах, вдрызг рассаживая локти и коленки. Никакой другой автотранспорт здесь не появлялся, поэтому высокие рябины, привольно разросшиеся широкой полосой по обе стороны дороги, стояли чистые, не запыленные, усыпанные тугими красными и оранжевыми гроздьями. Под их тяжестью прогнулись ветви с еще зеленой, сочной листвой, и Лидия Викторовна ломала уже четвертую, когда за спиной услышала мужской голос.


                -  Варенье сварите?
                Она обернулась, не выпуская из рук упругую ветку,и ответила на голос:
                -  Нет.
                -  Наверное, для лечения? – поинтересовался тот же голос.
                -  Да нет, - Лидия Викторовна увлеченно высматривала в вышине богатую ягодами ветку, зашла с другой стороны, облюбовала и потянулась за ней.
                -  Я помогу, - предложил мужчина, легко достал и пригнул пониже, - эту?
                -  Да, спасибо, - она осторожно, чтобы не осыпались ягоды, уложила ветку в корзинку.
                -  Я слышал еще, что сок давят из этих ягод.
                -  И не сок, - улыбнулась Лидия Викторовна любопытству прохожего, - в кувшин поставлю вместо цветов. Смотрите, чудо же! – Она вытянула руку с очередной веткой и восхищенно проговорила, - рубины, живые рубины!
                -  Да, действительно, - согласился мужчина, - никогда не думал, что…
                -  И букета не надо.
                -  А вы здесь живете? Где-то неподалеку?
                -  Ну-у, да…
                -  Одна живете?


Неожиданный, странный вопрос незнакомца заставил ее насторожиться. Она растерянно улыбнулась.

                -  Мне кажется, вы что-то не то спросили, - негромко отозвалась она, продолжая отыскивать среди буйной зелени еще одну ветку с ягодами, самую-самую, и все. Корзинка была полна, но каждая следующая ветка, отягченная переливающимися на солнце оранжевыми каплями, казалась наисовершенной! 

                -  Извините… выскочило само собой. Я помогу, - мужчина наклонил сразу несколько ветвей, - я к друзьям заходил, тут недалеко, через поле. Давно не видались. Назад по этой улице решил пройти, да на вас загляделся. Извините. Засиделся у них, давно не видались, - повторил растерянно незнакомец.         
                Лидия Викторовна вопросительно на него взглянула.
                -  Живы-здоровы, все нормально, - он помолчал, наклонил и придержал еще несколько веток, - сын в МГИМО поступил. Надо же, Димка – и будущий дипломат! Когда я уезжал, он в девятый пошел, а теперь – в институте!
                - Дети быстро растут, - из вежливости поддержала разговор Лидия Викторовна и прибавила, - у других.
                -  А у вас есть?
                -  Сын.
                -  Школьник?
                -  Уже в военном училище, - усмехнулась она про себя, привыкшая к тому, что рядом с сыном принимали за старшую сестру.
                -  Далеко?
                -  В Рязани.
                -  А-а, десантник…
                -  Будет, - улыбнулась она, вспомнив последнее письмо сына, - если пятки к тому времени до костей не сотрет.
                -  Научится, - успокоил мужчина, внимательно наблюдая за тем, как Лидия Викторовна перекладывает ветки в корзинке, - и бегать правильно научится, и стрелять метко, мужчиной станет, - и негромко проговорил, не поднимая головы, - у меня фанзу в деревне разрушили.
                -  Что разрушили? – не поняла Лидия Викторовна.
                -  Фанзу, домик такой, хижину.
                -  Кто?
                -  Да эти, бездомные, наверное.
                -  Бомжи?
                -  Ну… да. Их так теперь стали называть, - и, полуотвернувшись, глядя на поле, нехотя добавил, - пасеку разбили, ульи.
                -  О-о-о-о, - сочувственно покачала головой Лидия Викторовна, - как жалко, столько труда вложили.
                -  Я там пруд вырыл, друзей собирал на уху, - мужчина с досадой махнул свободной рукой, другой придержал ветку, - сторожа напугали.
                -  Сторожа? – вежливо отозвалась она.
                -  Старичок один жил в усадьбе, а теперь ушел. Я-то все больше в разъездах или на городской квартире живу.


Лидия Викторовна уложила последнюю ветку и раз-другой глянула на странного собеседника. Стройный, темноволосый мужчина средних лет, выше среднего роста, в белой рубашке-апаш и светлых летних брюках с грустным выражением на усталом лице смотрел на нее. Выражение усталости прежде всего бросалось в глаза. Необычный разрез глаз к вискам и высокий лоб с вертикальной складкой меж бровей придавали его лицу строгость и загадочность. Ее женскому взгляду стала видна и легкая небритость, с некоторых пор вошедшая в моду, ей никогда не нравившаяся, но «этому», как ни странно, - к лицу, и простая, без всякой зауми, мужская стрижка, и заметная седина, серебром пробивающая черные волосы.


                -  Я, знаете, что подумал… - неуверенно начал, было, мужчина, - я думаю, нам можно познакомиться! - Он неожиданно улыбнулся, и глаза его превратились в узкие щелочки, а все лицо преобразилось: из усталого оно в один миг стало настолько детским и беззащитным, похожим на мультяшного гномика, что Лидия Викторовна, уже недвусмысленно приподнявшая брови, и собиравшаяся выразительно глянуть на незнакомца, мол: «Знакомиться на улице?» - лишь растерянно улыбнулась и с милой гримасой повела головой.


                -  Давайте познакомимся, - он улыбнулся еще шире.  Глаза его при этом сузились настолько, что определялись лишь двумя полосками соединенных ресниц, из глубины которых высверкивали черные искорки, - я впервые в жизни вижу живую картину: лето, солнце и - вы посреди августа… с этой рябиной! Живая картина! - Он пытался подобрать сравнение, водил рукой, смотрел по сторонам, наконец, перевел восхищенный взгляд на Лидию Викторовну, - живое полотно! Голландцы и фламандцы завидуют!
                -  Что вы, спасибо, - поблагодарила она и, чтобы не обидеть, медленно пошла вдоль тротуара, направляясь к дому.
                -  Простите меня за назойливость, но…. вы же одна? – не отставал мужчина.
                - Нет-нет, - Лидия Викторовна ускорила шаг, по-прежнему растерянно улыбаясь, и непонятно было, к чему относилось ее «нет-нет»: то ли к тому, что не хочет знакомиться, то ли, что не одна, - нет-нет, - повторила она и заспешила к дому.


Мужчина шел сбоку и немного сзади. Он на ходу поправил бежевую ветровку, небрежно брошенную на спортивную сумку, потом взял ее в руку и зашагал, размахивая.


                -  Но познакомиться же можно? Я бы – с радостью. Ведь бывает же… с первого взгляда! День такой сегодня, солнце это сумасшедшее, а тут вы с рябиной, с корзинкой, в шляпке, такая… удивительная, - и почти без паузы восхищенно закончил: - я бы женился на вас, честное слово!
                -  О-о… что вы… зачем… спасибо, – окончательно смутившись, Лидия Викторовна заторопилась и свернула на тропинку между домами, все еще слыша за спиной: «Послушайте, но послушайте же, извините меня, пожалуйста, одну минуту!» Она почти забежала за угол дома и юркнула в незнакомый подъезд. Ей ничуть не было страшно, на лице так и осталась спокойная, мягкая улыбка, но только сердце кувыркалось и бухало.


Через несколько минут она воровато выглянула из окна подъезда. На лавочке сидели двое пожилых мужчин с большой бутылью пива, по тротуару ехали на велосипедах двое подростков, молоденькая мама катила детскую коляску и заботливо в ней что-то поправляла. За кустами цветущего жасмина на детской площадке сидели на скрипучей качели солдаты, по-видимому, в увольнении, и ели эскимо, сосредоточенно облизывая мороженое то в одной руке, то в другой. У каждого было по четыре ярких конусных фунтика. Лидия Викторовна покачала головой: «Мальчишки! Горло же заболит. Напишу Игорю, чтобы не покупал так много». Она вздохнула, пожала плечами, сняла с лица все улыбки и прошла к своему подъезду.               
    

   
               
 Глава 2. 

               
Она брела по пустыне и не знала ни времени года, ни страны, ни планеты. Раскаленный песок обжигал ступни и проникал всюду. Он противно скрипел на зубах, больно шершавил язык, натирал подмышкой, стирая кожу словно наждаком. Жаркий сухой ветер швырял в глаза и в рот пригоршни колючей, горячей и злой пыли. Она не знала, зачем идет, куда идет, но знала, что идет по пустыне так давно, что успела состариться. С трудом переставляя одеревеневшие ноги, она едва различала конусы барханов воспаленными глазами и сильно хотела пить. Пить хотелось тоже давно, так давно, что она забыла вкус воды, помнила только, что пить – вкусно и хорошо. Пить, а потом лить на себя студеную прохладу и наслаждаться каждой струйкой, стекающей по спине, по груди, по животу к ногам. Женщина остановилась, закрыла в изнеможении глаза и представила себе, как сбегают по телу щекочущие ручейки, как они образовывают у ног лужицу, как она переступает в ней босыми, обожженными ногами, и вода смывает с них боль, песок и чудовищную усталость. Она услышала даже, как журчит вода, растекаясь от ее ног дальше, дальше, и становится холодной, почти ледяной.


«Боже, как хорошо», - подумала она, с улыбкой открыла глаза и… легко пошла по бескрайнему снежному полю. Она была одна посреди необозримого белого пространства, ей легко шагалось по натоптанной дороге в меховой серой шубке, шляпке и белых сапожках на каблучке. Погода была ясная, светило солнце, искрился снег, и не уставали ноги. Ощущение безмятежности наполнило душу и разлилось кругом. Оно было и в ней самой, и в ровном, матовом сиянии простора, и в бесконечности пути, по которому она шла. Ей хорошо было здесь и очень спокойно. Такое чувство, что – да, это так и надо, чтобы она в одиночку шагала по заснеженной равнине вдали от жилья, от людей. Она не брела одиноко и потерянно, нет, она беззаботно и весело ступала на финских каблучках по удобной и нестрашной дороге, которая постепенно взбегала на пологий холм и терялась вдалеке в белом мареве. Она изредка останавливалась, обводила довольным и радостным взглядом бескрайний зимний пейзаж, любовалась играющими на солнце льдистыми хрусталиками подтаявшего снега, жадно вбирала, вдыхала в себя странно не морозный воздух и шла дальше.

Внезапно издали послышалось натужное завывание. Женщина из любопытства обернулась и увидела снегоход. Он ехал по дороге, разметая в стороны высокий снежный веер. Снегоход приближался. Ей показалось, что он нагонит ее, проедет по ней, вдавит в снежную рыхлость и уедет себе дальше, а она останется лежать на белой целине, им расплющенная. Эта мысль залетела ненадолго в голову, тревоги и страха не вызвала, еще и уйти не успела, а снегоход с водителем в шлеме и огромных, в пол-лица, очках плавной дугой объехал ее и провыл мимо. Вскоре он поднялся на пологий холм и скрылся из виду. Снежный вихрь улегся, мелкая, искристая пыль повисела недолго в воздухе, поиграла в лучах заходившего солнца, потрогала колюче щеки и медленно опустилась на поле.


А она все шагала. Дорога, протоптанная кем-то раньше, становилась рыхлой, постепенно сужалась, и вдруг… исчезла. А перед ней раскинулась снежная девственная равнина с редкими черточками далеких деревьев на горизонте. И никаких следов вокруг: ни звериного, ни птичьего, ни лыжного. След от снегохода тоже сгладился, потерялся, словно его не было. Она шагала сначала по колено в снегу, потом стала проваливаться по пояс, пришлось приподнимать полы шубки, чтобы они не мешали продвигаться. Затем она стала разгребать снег руками, одной-другой, одной-другой, отталкивая его от себя в стороны и назад, как в плавании. Это оказалось настолько просто и легко, что она без всякого усилия «проплыла» до холма и начала «всплывать» на него. И тут вспомнила, что там, позади, остается бескрайнее белое пространство. Она же совсем забыла о том, что оно – прекрасно, и что никогда уже больше не увидит его бесконечность и чистоту, никогда! Тогда она обернулась, устроилась удобно, опираясь спиной о выступ холма, и полусидя, полулежа на снежной кушетке, засмотрелась.


Солнце село. Ранние серебристые сумерки накрыли белую безбрежность тишиной и тайной. Снег уже не блестел и не сверкал, он матово светился, он звал к себе, обещая уют и покой. В великом безмолвии остановилось время, и умолкла жизнь. А безграничная, размывшаяся у горизонта и слившаяся с ним, теплая, снежная равнина звала к себе: «Приди на мое мягкое ложе, заройся в пушистый снег, укройся им. Тебе будет хорошо и спокойно. Ночью загорятся яркие звезды, небесный свод опустится по краям твоей свободной постели и отгородит тебя от тревог, от суеты, от любви и от ненависти. Фиолетовый купол согреет тебя, если ты озябнешь, и даст тебе прохладу, если тебе станет жарко. Иди сюда и усни. Здесь хорошо, хорошо, хорошо…» Сумерки очаровывали женщину, постепенно сковывали ее члены, из серебристого сияния они незаметно перетекали в сиреневую акварель, густели, наливались вдали фиолетом. Она жадно вбирала в себя тихий мир, окруживший ее, и не могла насмотреться. Он располагал к доверию, вызывал восторг и счастливые слезы.


                -  Эй! – Крикнула она со всхлипом сквозь блаженную улыбку, и звук голоса ее волнами разошелся в стороны, - эй! Я здесь! Я остаюсь! Люблю тебя, эй!


Над горизонтом крошечной искоркой зажглась первая звезда. В ее мерцающем свете вдруг появилось сиреневое облачко, которое на глазах росло. Вот оно коснулось снежной целины и стало стремительно приближаться. Вокруг беззвучного мерцающего облака что-то вспыхивало. Заиграл бело-голубыми сполохами небесный купол, облако превратилось в снежный вихрь, он быстро понесся по полю. Женщина испытала легкое волнение, любопытство и радость, как в театре при первых звуках увертюры. Она не боялась, потому что знала: вихревое облако облетит ее стороной, как и тот снегоход, и никакого вреда ей не причинит. Только очень хотелось узнать, что же там такое сверкает.


Она поднялась, чтобы лучше рассмотреть, и тут услышала звук. Глухой шум раздавался в еле уловимой ухом последовательности, превращался в гул, распадался на отдельные стуки, и они шли снова и снова, один за другим определенной чередой. В снежном вихре стали постепенно возникать какие-то силуэты, шум и гул превратились в приглушенный топот, чуткое ухо уловило…. ржание! Она разглядела, что по полю несется большой табун коней, а вокруг летит взрыхленный их копытами снег. «Мустанги? – удивилась она, - откуда здесь мустанги?..»


Резвые кони быстро приближались. Топот копыт становился все дробней, все отчетливей. Женщина уже видела их гривастые шеи, выгнутые в капризном своенравии, и тонкие, породистые ноги, упруго бьющие копытами. Она уже различала масти, радостно следила за движением тел прекрасных животных. Разметался из-под копыт снег, летели по воздуху буйные гривы, мчали стремительно кони, стонало в томительном ликовании сердце! Она вскочила и кинулась навстречу им! Плавными, летящими шагами, не касаясь белой земли, раскинув в звенящем порыве руки, она неслась-летела туда, к ним, к этим вольным существам!


Табун приближался. Она остановилась, задыхаясь. Изнеможение стопудовой гирей навалилось, лишило сил и голоса. Руки безвольно повисли вдоль тела, она беззвучно открывала рот, захлебывалась воздухом пополам со снегом и горестно следила за тем, как кони уходили в сторону, как они большой дугой огибали то место, где находилась она. Их заливистое ржание постепенно относило ветром! «Эй! Эй! Стойте! - крикнула женщина, но звук ее голоса потерялся в топоте и ржании, - но постойте же, погодите! Пожалуйста!» Но кони пронеслись мимо. «Пожалуйста», - бессильно прошептала она, понимая, что – все. Все. И закрыла лицо ладонями. Сколько простояла так, не знала, потому что вновь остановилось время. «Умчались, умчались, умчались, - одно слово осталось в гулкой голове, оно жило там и страдало в одиночестве, - умчались!»



В наступившей тишине послышался глухой далекий перестук, он приближался. Раздалось звонкое ржание, она отняла руки от лица, боясь поверить! Светлый, радостный конь бежал к ней с той стороны, куда унесся табун. Он бежал легкой, плавной иноходью, мягко и округло выбрасывая тонкие ноги, как в танце. Его силуэт сливался с окружающим ландшафтом, размывался сумерками, поэтому женщина вначале не смогла различить его масть. Заметила только, что вокруг него плывет голубоватое свечение. Конь бежал к ней! Его топот, приглушенный рыхлым снегом, доносился все отчетливей, и прояснялись очертания. Вот он остановился неподалеку, поднял голову и заржал раз, другой - громко, победно, весело! Потом фыркнул, незаметно оказался возле нее и стал бить правым передним копытом, круто изогнув шею и кося в ее сторону глазом, похожим на большую маслину.


Она глядела на появившееся чудо, не решаясь сдвинуться с места. А конь походил, пританцовывая, и-и-и пошел носиться кругами! Его короткая светлая грива отливала серебром, длинный хвост струился волнами, копыта рыхлили  снег. Белое облако окутало и ее, и прекрасного коня. Он подскакал совсем близко. Конь оказался необычной масти, словно голубая норка на ее шляпке, а хвост и грива – серебристые.  «Седой конь? Разве такие бывают? – изумилась женщина, - снег с серебром! Чудо!»  И она выкинула ему навстречу руки!


Конь встал на дыбы, поднял голову и звонко заржал. Потом подошел к женщине, подогнул передние ноги и опустился перед ней на колени. И она приняла приглашение: доверчиво и беззаботно присела к нему на спину, свесив ноги по одну сторону, как в дамском седле, и ласково потрепала сияющую гриву. Конь поднялся, потоптался на месте, будто проверяя, удобно ли устроилась на спине плененная ноша, развернулся и понес ее в ту сторону, где счастье было. Он плавно, бережно отмахивал небывалые расстояния, время от времени закидывал голову и ловил ее взгляд, словно хотел передать «Доверься мне, не бойся». Она не боялась, знала, что так и должно было быть, чтобы летела она по бескрайнему снежному полю в серебристых сумерках на этом коне. Слева промелькнула березовая рощица в вологодских кружевах, впереди показался лесок. В упоении смотрела она на вольное белое пространство, мерцающее среди тайны и тишины. Трепетало, разрывалось от нежности сердце, она задыхалась от непереносимого счастья и… внезапно открыла глаза.


Сердце стучало в горле. Лидия Викторовна ловила воздух раскрытым ртом,  хотелось петь!  «Боже мой! То был сон!..» Он был столь явствен, что, казалось, выгляни в окно, а у дома на лужайке бьет копытом снежный конь! Она вздохнула глубоко и, чтобы не растерять сумасшедшую радость, с детским ожиданием подошла к окну и сияющим взглядом охватила утро. Ярко светило солнце, на цветущих кустах жасмина, щедро политых  дворником, сверкали капли влаги,  и пришел новый день августа.               
          




         

 Глава 3.               

               
Лето, надоевшее мокрыми газонами и не просыхавшим асфальтом, конфузливо спряталось где-то до будущего года, извинившись «хвостиком» - августом, и то только второй его половиной. Осени ждали, как спасения, и она пришла. Парной сентябрь засыпал грибами, их было столько, что хоть косой коси. Октябрь же наступил сухой, разнаряженный пылающими кленами, нежно-желтыми березками, очень теплый и сказочно щедрый на солнце, на безветрие и на урожай. В садах ломались яблони под тяжестью громадных, с головку ребенка, плодов, и поражало изобилие осеннего рынка.


Яблоки брали мешками. Уже вызревало знаменитое антоновское яблоко, отходили «Медовое» и «Анисовое», а в яблочных рядах и на воротах домов частного сектора появились короткие объявления-мольбы «Отдам!!! Даром!!!», и рядом на земле стояли корзины, ведра, какие-то бадейки с красным «Отрадным», с желтой анисовкой или с красно-рябеньким «Полосатым». Яблочные деревья под тяжестью плодов иногда раскалывались надвое, если хозяева не успевали подставить под богатые ветви подпорки. В дело шли старые тумбочки, деревянные лестницы, оставленные на растопку комоды, сбитые досками поленья, стулья, старые двери. Поэтому из-за «баррикад» виднелись лишь верхушки яблонь с зелено-желто-красными шариками. По убранным огородам бродили довольные хрюшки и козы, объевшиеся фруктовым десертом, стеклянные банки напомнили забытое понятие «дефицит» и продавались почти на вес золота, даже вороны, уж кто-кто, но даже вороны набрали такой вес, что стали пешеходами, больше передвигались по земле и взлетали лишь по необходимости.


Рыжий октябрь стоял на дворе. Пришло время собирать разбросанные камни.


 *


Евгений Леонович И (фамилия такая, И), или Чжан, как его звали близкие друзья,  уже дважды обошел бесконечный спиральный ряд саженцев. Рябины не было. «Яблони красные, яблони белые, яблони полосатые, яблони-ранет, еще какие-то… просто яблоневое засилье», - недовольно думал он, намереваясь в третий раз войти в спираль, но, взглянув на часы, остановился: через час его ждали в министерстве.


                -  Скажите, - обратился он к мужчине, предлагавшему папоротники, - где я могу купить саженцы рябины? Здесь я не нашел.
                -  Чего? Рябины? – уточнил тот, - я не ослышался?
                -  Да-да, рябины.
                - Да кто ж станет продавать рябину, когда ее – вон, - он неопределенно махнул рукой в одну сторону, в другую, - да она у нас тут на каждом шагу, бери – не хочу!
                - И правда, - присоединилась женщина, продававшая корни георгинов, - зачем я в саду стану место занимать под то, что могу набрать просто так, на улице, в парке, за городом – где хочешь.
                -  Я хочу вырастить у себя на даче, - терпеливо объяснял Евгений Леонович.
                -  Ну-у-у, я не знаю, - усмехнулся мужчина. Они переглянулись с женщиной и посмотрели на чудаковатого покупателя с недоверием и подозрением: уж не «того» ли?
                -  Милок, - окликнул Евгения Леоновича старичок с плетеными корзинами, - ты вот что, иди-ка сюда, - тот подошел, - ты пойди в лесок или в поле, там их – море! Выбери себе какую помоложе, старую не надо, не приживется, и выкопай. И все, - рассмеялся он беззубым ртом.
                -  А так можно?
                -  Господи! Да конечно!
                - Можно, можно, - поддержали старичка и другие, прислушивавшиеся к необычному разговору.
                - Спасибо, - поблагодарил Евгений Леонович и направился, было, к парковке, но воротился, - скажите, пожалуйста, а где можно?
                - Да где хочешь! – хором воскликнули продавцы и рассмеялись, - за мостом, за полем, у бора их много, где хочешь!      
                -  Угу, спасибо, - и он зашагал к машине.  «А ведь Костя не обманывал, когда не нашел саженцы. Надо будет извиниться». - Евгений Леонович покрутил головой, усмехнулся, переложил папку с документами на переднее сиденье и выехал со стоянки. «Надо же! Октябрь уже, а я не хочу забыть тот день. Вот не хочу, и все!»


Тот яркий, солнечный, сумасшедший день августа, до краев наполненный странной невообразимостью, когда он, пораженный и восхищенный, остановился посреди улицы и, столб столбом, простоял так, любуясь живой картиной, не уходил из памяти. Он трогал за неведомые струнки, этот день, он стоял перед глазами! Евгений Леонович снова видел, как зрелая, прекрасная женщина в светлом летнем платье, в соломенной шляпке ломает рябину и укладывает ее бережно в корзину. Вот она вытянула руку с богатой веткой, утяжеленной ярко-оранжевыми гроздьями, полюбовалась, что-то там оборвала, листочки какие-то, еще раз внимательно осмотрела. Такое впечатление, что женщине просто приятно держать эту природную красоту в руках, и она не торопится прятать ягоды в корзину. Картина солнечного августа с незнакомкой не уходила из памяти, не заслонялась ничем. Он не мог забыть оторопь, когда стоял и смотрел! Все философии мира сошлись на незнакомке с корзиной, наполненной рябиновыми гроздьями. Он тогда поймал себя на том, что вслух что-то произносит.


                Она собирала звезды
                Там, где их не бывает…
                Без устали собирала
                Брызги воды в костре.


И хмыкнул: «Надо же! Думал, после Востока и не вспомню французов. Это кто ж? Элюар?». Он остановился перед светофором. Справа от него в машине сидела за рулем дама, и он присмотрелся: не та ли, с рябиной? Он теперь постоянно озирался в надежде, что узнает, непременно узнает ту незнакомку, не может не узнать! «Забавная штука получается, - подумал он, - как только начинаешь с реальностью бороться, она тут же тобой овладевает. Так было всегда со мной. А сейчас, - он покачал головой, - на золотой тарелочке прекрасное Нечто стоит перед глазами, и бороться не надо! Как на картине! Это сколько же времени я тогда простоял? Давно я так не удивлялся. Время пришло? Да не верю я в эту галиматью, время, не время! Увидел, и все! А я-то… столб - столбом! И не удержался, как накатило. Хм, убежала, такая милая, испуганная, что-то лепетала. Надо жениться. Мужчина состоится через профессию и семью. С профессией у меня все в порядке, а вот с семьей… да-а-а. Дней десять караулил ее у того дома. Прячется от меня, что ли? Хоть объявление давай в газету, мол, так и так, хочу извиниться, что напугал. Впрочем, за что? За то, что предложение сделал? У-у-у, и как это я так не сдержался!»


Парковка у министерства была забита, ни одного свободного места, и Евгений Леонович завернул в проулок.



* * *


Тот августовский день начисто лишил его ощущения свободы, в которой он пребывал последние лет десять, мотаясь по планете с дипломатическими миссиями, путешествуя, забираясь в отдаленные уголки, меняя отели на гостиницы, кемпинги – на палатки, смешивая языки и обычаи, традиции и ритуалы, наслаждаясь новизной и свежестью необычных мест. Коллеги роптали на частые и сложные поездки, случалось, и отказывались, а он с жадной радостью брался за все, алчно хватаясь даже за самые неперспективные и невыигрышные поручения, упиваясь дальностью и сложностью работы.


Эта «тяга к перемене мест» завладела им неожиданно и внезапно после чудовищной депрессии, в которую он загремел после смерти жены, случившейся одиннадцать лет назад. Долго не мог из нее выйти, прятался от всех на даче, не отвечал на звонки. Ту горькую потерю не смогли возместить ни многочисленные друзья,  ни бессчетные приятели, ни коллеги. Ему казалось тогда, что он лишился конечности, руки или ноги. Из рук все валилось, ломалось, утекало, выскальзывало. Расстроились незаметно и до странности безболезненно некоторые грандиозные, амбициозные планы, откладывались строгие проекты, жизнь замирала и останавливалась, а он  не замечал этого.


Ушла женщина, жена, красавица, друг. Ушла, словно ее и не бывало, словно не лежала она рядом жаркими ночами, не дарила ему трепетные ласки и ждущее тело, не трогала его нежно на рассвете за ухо, приговаривая: «Динь-динь-динь!» Он потерянно бродил по улицам. Ключи от машины забрали родители, боясь доверить ему руль. Тогда он уехал на дачу. Было лето, звенела мошкара, поедая заживо. Он повесил гамак в саду, там и спал, проваливаясь в небытие. Не пил, так как алкоголь на дух не выносил, не курил, не плакал, никому не жаловался, скрипел зубами, мычал и крутил головой. А на третий день начал копать котлован под будущий пруд.



Он просыпался на рассвете, пил крепкий кофе и шел копать, перебинтовав вчерашние кровавые мозоли. Копал, крошил зубы, бинтовал ладони, снова копал, шел обедать. Есть не хотелось, но он знал, что надо, и ел, не помня – что. Лежал на спине, глядел в потолок. Опять копал до вечера, до заката, принимал душ и валился спать до рассвета. Как он не сорвал спину при такой сумасшедшей физической нагрузке! Дней через десять явились родители, обеспокоенные его долгим тревожным молчанием и странными короткими телефонными репликами. Они застали жуткую картину: посреди перекопанного дачного участка возвышались горы земли, на одной из куч сидел заросший черной щетиной, страшно похудевший и постаревший их сын с забинтованными по локоть руками, безмолвный и безразличный, а перед ним зияла глубокая яма, на дне  заполнявшаяся родниковой водой.

 
Произошла переоценка некоторых ценностей, после чего Евгений Леонович, по паспорту Чжан Линь И, дипломированный филолог, китаист, знавший несколько европейских и китайский языки, цитирующий Кун-Цзы, досконально разбирающийся в искусстве гохуа, способный с удивительными подробностями рассказать о говорящих картинках Ци Бай Ши, ударился в бездомье: где-то жил, где-то спал, где-то ел. Долго не притрагивался к женщине. Свобода не окрыляла его, не возносила в высокие истины, не заставляла бросаться в крайности и говорить заоблачным штилем, нет, она давала возможность иметь власть над собой - не быть дома. Дом его тяготил. То противоестественное желание, на котором он себя поймал тогда, очень его удивило и заставило задуматься. Он поскрипел мозгами, счел себя все-таки нормальным, но с некоторым заскоком на почве горького переживания. Поэтому и мотался по городам и весям, странам и континентам, благо, профессия позволяла.


До того дня мотался, когда после долгого летнего ненастья, в один из солнечных дней августа не остановился, пораженный и восхищенный: прекрасная зрелая женщина в светлом летнем платье, в соломенной шляпке ломала рябину и укладывала ветки в корзинку. Вот она вытянула руку с богатой веткой, утяжеленной ярко-оранжевыми гроздьями, полюбовалась, наклонив голову то в одну сторону, то в другую, что-то там оборвала, листочки какие-то, еще раз внимательно осмотрела. «В страхе сгорают ночные печали, и радостно пепел зацвел! Как раз про меня». Евгений Леонович сверился с часами и открыл дверь с твердым желанием испросить, а не получится, так выбить, законный отпуск, не использованный за несколько лет, который он намерен был посвятить поискам незнакомки и обустройству загородного дома. Дом, как понятие постоянства и пережитого горя, его больше не тяготил.               


* * *


Октябрь радовал теплой погодой. На дачной территории, объединившей четыре бывших участка, к которым впоследствии отец прикупил еще земли, и получилось приличное поместье, - Чжан с помощью нового сторожа Кости высадил несколько рябиновых деревьев. Два – у фанзы, три – вокруг пруда, уже устоявшегося, принявшего естественные формы и вид, у бережка затянутого осенней ряской, и пяток – у дальней живой изгороди. Рябинки не потеряли при переезде свой багряно-оранжевый наряд и теперь стояли, тоненькие и хрупкие, застенчиво подставляя резное кружевце под теплое солнце. Чжан был уверен, что найдет ее, ту женщину из солнечного августа. Она будет ходить здесь, ломать рябиновые ветки, станет хозяйкой его дома, его мира, жизни его. Странно, но у него не возникало сомнений. Он ни разу не подумал о том, что женщина та может быть замужем, не свободна, да просто не захочет с ним  разговаривать. У него было такое чувство, что она даже ждет его. Он хмыкал, обвинял себя в самонадеянности, пытался подтрунивать, но эти поползновения казались надуманными, они появлялись и тут же пропадали. А он с прежним энтузиазмом хватался за работу, наводил порядок, что-то придумывал. Нанял рабочих и обновил крышу фанзы, построенной в виде двухэтажной пагоды, выполнил в стекле всю переднюю стену гостиной, выстелил пол плетеными циновками. На что заглянувший в гости Глебов, друг и однокурсник, заметил.


                -  Не дает тебе до конца обрусеть четвертушка китайской крови. Так и тянет она тебя в Гималаи, на Хинган да к Хуанхэ. Скоро для гостей вместо вилок да ножей палочки заведешь, - он покачал задумчиво лысеющей крупной головой с двумя «талантливыми» шишками на темечке и недлинным хвостом на затылке, потом добавил, присмотревшись внимательнее к хозяину: - хотя… мне кажется, ты помолодел. Глаза посверкивают, похудел, пузцо скинул. Это хорошо, но не понятно: к чему все же эти рябинки? Непоследовательно получается и парадоксально, - и повторил, глядя искоса: - непоследовательно.


                - Хорош философа из себя изображать, - увернулся от ответа Чжан, - помогай-ка!
                -  Нет-нет, - не сдавался Глебов, - моя умная голова мне подсказывает, что твоя свобода скоро закончится. Так?
                -  Ты будешь помогать?
                -  И не подумаю, пока не разберусь с тобой.
                - Голодным останешься, - невозмутимый хозяин завернул две очищенных рыбки в фольгу и уложил их на решетку мангала, - я только для себя готовлю.
                - Э-э-э, запрещенный приемчик, дружище! Вот этим ты и подтвердил мои подозрения, - довольный Глебов поднял указательный палец, несколько раз им погрозил и принялся за чистку оставшейся рыбы, недовольно бормоча под нос: - ё-моё, опять расходы… Ирке новое платье, а там – и туфли… опять же - подарок на свадьбу…
                -  Ирка-то причем? – рассмеялся Чжан.
                - Ты – что, дурак или прикидываешься? Свадьба друга мужа – это такое событие, я даже не знаю – какое! Пойдет она тебе в чем-то! Хорошо, если на платье от Зайцева согласится. Одни расходы!


Чжан молча ухмылялся.
                -  О! Молчание – знак согласия, - удовлетворенно произнес Глебов, - я всегда говорил, что я умный. Принимай, - он протянул подготовленную рыбу и ушел к пруду мыть руки, оттуда крикнул: - и не вздумай мальчишник заныкать. Же-них!
                -  Жаргончик у тебя…
                -  Ладно-ладно. Ты лучше скажи, когда смотрины будут?
                -  Да некого еще смотреть. Все, Глебов, все!
                -  Ну, все, так все, - покладисто согласился Глебов, уселся к столу под липой и демонстративно стал постукивать по тарелке ножом и вилкой.


Глебов к вечеру уехал, а Чжан обошел рябинки, проверил, не осела ли земля, и улегся в стареньком гамаке, окинув пристальным взглядом лужайку, пруд, дорожки, вспомнил об изгороди и по мобильнику вызвал Костю, тот жил за яблоневым садом в сторожке.


                -  Костя, надо проверить живую изгородь, где-то лаз появился.
                -  Ага, я сам понял, чужая собачка бегала возле дома.
                -  Подсади там, если надо, досточки подшей. Я с утра завтра – в город.
                -  Ага. С утра и обойду.
                -  Я рано уеду, ночевать останусь в городе. Жука покорми, не забудь.
                -  Ага.


Жуком звался приблудившийся еще при прежнем стороже года два назад далматин. То ли он потерялся, то ли хозяева бросили. Он приполз к калитке, доходяга доходягой, не мог на ноги встать, несколько дней лежал или ползал недалеко. Потом отъелся, начал ходить, бегать, да так и остался в Жуках, игнорируя все дворянские клички Граф, Грэй, Чарли, Барон, Бурбон и другие, отзываясь только на Жука. Любимое место его было под гамаком, он там и лежал сейчас, наблюдая за хозяином. 

 
Чжан к вечеру успокоился, вполне удовлетворенный сделанным за день, и отдался мужскому настроению и мужским мыслям, на которые его навело напоминание о мальчишнике. «Почему, почему я так уверен, что она одна? Потому что собирала в корзинку ягоды? Чушь на постном масле, глупость! Нет, не поэтому, - размышлял он, - тогда – почему? Я ведь долго стоял там и наблюдал за ней. Какой-то жест, нет, не жест, движение тела, поворот головы мне показался ждущим, требующим мужской ласки, защиты. И я не влип, нет-нет. Слово, взгляд, прикосновение, какая-то мелочь,  рябина эта! Ну, не могу я допустить, что замужняя женщина наденет то стильное удлиненное платье, шляпку и пойдет за рябиной, чтобы вместо цветов поставить их в кувшин. Здесь какое-то противоречие, что-то тут не так! Оно и зацепило мой мозг, он дал команду, и я разошелся! Что же я еще-то такого-эдакого выдал, кроме предложения? Ты подумай! Ни имени, ни фамилии, ничего о ней не знаю, а предлагал жениться. Первой встречной на улице! – Чжан довольно улыбнулся, перевел взгляд на темные гребешки  бора, нарисованные на закатном небе, резко поднялся из гамака, чуть не упал и направился в фанзу. – Конечно, какой-то элемент неловкости все же присутствует, даже – наглости, апломба. Но я-то! А! Каков герой! Найду ее, непременно найду. Обойду все квартиры в том доме, придумаю что-нибудь. Эк меня зацепило!  Завтра и начну. Удивительно белокожая! И полненькая, но стройная при этом. Хороша! У меня не было подобной женщины. Как ее зовут, интересно, у нее должно быть редкое имя. Надо что-то делать! Не нанимать же детектива! Я все должен сделать и знать сам, только сам. Я так хочу!»


Он остановился на пороге, оглянулся еще раз на закатное небо с черной гребенкой елей, приласкал взглядом тонкие рябинки, кивнул себе, посвистал собаке. Та подошла и, подняв умную морду, постояла рядом.


                -  Она будет ломать рябину в моем саду, Жук. Она будет ходить здесь, та прекрасная женщина. Она будет здесь жить. Ну, знаю я это, - почти простонал он, - ты понимаешь? Знаю. Надо только отыскать ее, и все!
               







Глава 4.



Последний рабочий день в музее прошел суетно и сумбурно. Ожидали высокую комиссию, в Белом зале наносили последние штрихи к новой экспозиции. Плановые лекции сократили до тридцати минут, и дискуссии не получилось, не хватило времени разбежаться, разохотиться, разогреться. Лидия Викторовна попрощалась со слушателями и спустилась в Зеленый зал, где за громадным, дотянувшимся уже до галереи третьего этажа, лимонным деревом у нее было любимое местечко для отдыха. Здесь она с удовольствием молчала между лекциями, глядела на уличную суматоху за стеклянной стеной, наблюдала за сменой времен года на трех липах у здания музея и пересчитывала лимоны на ветках над собой. Лимонное дерево плодоносило, и подсчетом желтых ярких шариков в его густой, темно-зеленой, блестящей листве занимались все сотрудники музея, ревниво выискивающие новую завязь.


Созревшие лимоны снимали пять раз в году: на Новый год, на восьмое Марта, на День работника культуры, а так же на День дурака первого апреля и на Зямин день двадцать девятого февраля. Но, так как двадцать девятое февраля, как известно, бывает лишь раз в четыре года, а день этот приходился на день рождения Зиновия Самуиловича, самого почитаемого, самого любимого директора музея, то и праздновали его, ничтоже сумняшеся, каждый год, но двадцать восьмого. Зиновий Самуилович и вырастил то лимонное дерево из зернышка лимона, присланного по лендлизу союзниками в столичный госпиталь, где он, раненный в конце войны, долечивался. Было это в сорок пятом. Теперь возраст дерева уже перевалил за полвека, и в прошлом году ему с размахом отметили шестидесятилетие: пригласили лучших ботаников из дендрария, агронома, почвоведа, еще кого-то на всякий случай, заменили часть грунта, осторожно ввели подкормку и справили новое, высотой в полтора метра, кашпо по индивидуальному заказу.


А дерево и не собиралось стареть: давало, что ни год,  все новые, живые и сочные ветки и радовало плодами. Сбор урожая с него уже давно стал ритуалом: приходили старые сотрудники, знакомые директора, знакомые сотрудников музея, знакомые знакомых. Приходили семьями, прибегали школьники из ботанического центра, один раз даже явился мэр города. Но, то ли он решил, что его не приняли, как положено, то ли еще – что, только больше на празднике по случаю сбора урожая не показывался. Да и слава Богу, потому что какая же субординация на семейном-то празднике?


Зиновия Самуиловича за глаза ласково звали Зямой. Ему стукнуло восемьдесят два, и он уже раз пять собирался уходить на покой. Но каждый раз сотрудники музея уговаривали, умоляя его остаться, обещая и то, и другое, и третье, и даже десятое, давая страшное слово не клянчить отпуск летом, не срываться в горячее время на раскопки курганов, даже не уходить в декретный отпуск, было и такое горячее заверение. Со временем все обещания забывались, и Зиновий Самуилович только что не ночевал в хранилище, учитывая черепки, которые присылал сбежавший в археологическую экспедицию научный сотрудник музея,  составлял эскизы пристройки и подсчитывал количество банок с краской вместо завхоза, пустившего беса в ребро на шестом десятке лет. А МНС Ирина Сергеевна, что-то там пикнувшая о декретном, рожала уже четвертого.


Зиновий Самуилович берег свою музейную семью, потому что другой у него не было: молоденькая жена Ида и годовалый Фелик сгинули во рву под Киевом вместе с родителями и другими еврейскими родственниками в начале войны. С годами Зиновий Самуилович стал неуклюж, очень некрасив и сильно морщинист. Густая, торчащая во все стороны шевелюра его долго не седела, а покрывалась пегим налетом медленно и клоками. В походке появилась неуверенность, и он стал ходить с тростью, выставляя правое плечо немного вперед. Но  всегда был тщательно выбрит, подтянут, в свежей белейшей сорочке, в дорогой, не стареющей и, как ни странно, не выходившей из моды твидовой паре, в неизменной черной шляпе и при галстуке «бабочка». Сказать, что его все любили, - ничего не сказать. Его боготворили. Его ценили, как ученого, почитали, как человека, уважали, как руководителя. О нем ходили если не легенды, то что-то очень похожее.  «Археоптерикс, - единодушно решили сотрудники музея, давая ему научное определение, - наш археоптерикс». Была такая птица из юрского периода, да тогда же и вымерла. Таких, как Зяма, на свете не было.


Лидия Викторовна, приехавшая по распределению после института, влюбилась в директора (ему тогда было около шестидесяти) по-девчоночьи и самозабвенно. Она носила ему цветы, писала тайные письма, ни одно из которых не посмела отдать, плакала втихомолку, караулила у лимона. А он взял и отправил ее в археологическую экспедицию на два месяца, потому что она, видите ли, напутала что-то там с понятиями и объектами археологического изучения. Через месяц на раскопках она протрезвела и поняла, что поступил он мудро. И на всю жизнь оставила в сердце своем непреходящее чувство благодарности к нему за то, что не дал ей натворить глупостей.  «Археоптерикс»!


Вскоре появился Антон, и  началась другая жизнь. «Такая недолгая», - вздохнула женщина и принялась заново пересчитывать желтые плоды среди темной, сочной листвы.  «Сорок девять… вроде». Она отвернулась к стеклянной стене и стала смотреть на улицу, всякий раз вспоминая, как впервые приехала на свое первое место работы в этот самый музей. Каким Макаром она очутилась за квартал от нужной остановки и вообще на другой улице, она не понимала до сих пор. И почему тогда пришлось идти из-за угла, когда напротив главного входа останавливался троллейбус, и там, на остановочном павильоне большими буквами горело «Музей»?


Странно…. Неужели же все это случилось с ней лишь затем, чтобы она навсегда запомнила недоумение пополам с изумлением, когда, подходя к закругленному, застекленному до купола фасаду здания, неожиданно прочитала вверху букву «Б», выдавленную на стене. «Странно, причем тут «Б»?» - Лидия Викторовна, которая в то время была только Лидочкой, мысленно пожала плечами и двинулась дальше. Величественный фасад закруглялся плавно и  длительно, снизу   до третьего этажа поддерживаемый  круглыми колоннами. Это производило впечатление,  она не поняла,  какое, потому что вверху рядом с буквой «Б» появилась буква «А», тоже выпуклая и большая. Лидия Викторовна остановилась, огляделась.  «Что это может быть? Ба, баня? Такое здание? Заблудилась я, что ли? Мне же объяснили, что это – музей? Пошутили?» Фасад все закруглялся и закруглялся. Она уже не опускала голову, а ждала, когда покажется следующая буква вверху на загадочной стене. И буква показалась… «Н».  «Ну, точно баня!» - в сердцах, с досадой решила Лидия Викторовна и, чтобы прочитать до конца, завернула за угол, задрав голову.


«В таком здании и – баня, вот придумали, так придумали!» - разозлилась она и вытянула шею, чтобы поскорее разглядеть следующую букву. Буква показалась, и она прочитала слово полностью «Банк»! «Ну, банк – куда ни шло. А то – баня, ужас просто! Но где же музей?» - она покрутила головой, и перед тем, как двинуться дальше, с удовольствием загляделась на здание с колоннами. За ними, в глубине, сбегала к тротуару, тоже закругленная по сторонам, с широкими ступенями, гладкая гранитная лестница, на площадку выходила многостворчатая дубовая дверь с массивными ручками.


А за стеклянной стеной фасада виднелось высокое дерево, листья которого прижались к стеклу, словно просились на волю. «Надо же, какое дерево вырастили! Под крышей! – удивилась она и вдруг разглядела среди темной листвы желтые, сверкнувшие на солнце, лимончики! Лимонное дерево? Смотри-ка!» Она некоторое время постояла, любуясь неожиданным подарком, еще раз прочитала вверху «Банк» и решила для себя на будущее, что на работу будет всегда ходить мимо этого красивого и величественного здания.


                - Скажите, пожалуйста, как пройти к музею? - обратилась она к прохожему, - где-то здесь должен быть музей.
                Мужчина удивленно и как-то странно посмотрел на нее, помолчал и взмахнул рукой.
                -  Он - перед вами.
                -  Но это же – банк.
                -  Нет, - рассмеялся тот, - здесь уже давно музей располагается. А до войны - да, был банк.
                -  Меня те буквы сбили с толку, - улыбнулась она, снизу вверх кивнув головой.
                -  А-а, да-да, - и прохожий зашагал по своим делам.


«Это не подарок, а настоящий дар!» - Лида, потрясенная тем, что ей предстоит работать в этом прекрасном старинном здании, что каждый день она будет проходить под стройными круглыми колоннами и подниматься вон по той плавной лестнице, долго не могла сдвинуться с места. Такое же радостное, трепетное волнение она испытала дважды в жизни, когда получала аттестат, и еще раз, когда встретилась с морем, с тем безбрежным, бесконечным водным пространством, живым, дышащим и шуршащим, раскинувшимся до горизонта. Наконец, она  решилась и ступила на широкие ступени  величавой лестницы. Держась у стеночки, поднялась на площадку,  подошла к балюстраде и задохнулась от бесконечности и необозримости жизни, от любви к этой незнакомой улице, к будущим коллегам, к этому музею-дворцу с налепленным когда-то названием «Банк». 


               
«А я думала – баня, - усмехнулась Лидия Викторовна, -  прошло больше двадцати лет, а все так живо помнится! То давнее чувство влюбленности с годами укоренилось и перешло в стойкую привязанность к древним курганам, к наскальным рисункам, к черепкам из глины, рассыпавшимся в руках… к этому дому с колоннами, к археоптериксу Зяме и к лимону-уникуму. Я не представляю себя вне этого. Словно - вторая кожа, если такая бывает». Она еще раз обвела взглядом суматошный уличный пейзаж перед музеем, легко вздохнула, хотела пересчитать лимоны на дереве, да махнула рукой и вышла из своего укрытия. Музейный народ стекался к парадному входу встречать прибывшую комиссию.



* * *


«Лизонька! Прости меня, а? Не обижайся, пожалуйста, что с ответом задержалась, ладно? Пишу в свободную минутку на работе. В музее меняют экспозиции, мой кабинет оккупировали реставраторы, сижу под любимым лимоном и пишу тебе письмо.

Здравствуй!

Да, жалко, что спилили деревья на набережной. С тем местом для меня столько хороших воспоминаний связано. Там у нас с Антошей была заветная лавочка за розовыми кустами, там он меня целовал. Жалко. Ты спрашивала, чем занимаюсь. Работаю. Вторую диссертацию писать не буду, передумала – зачем? Хватит и одной. Мне интересно работать, а я хочу еще и интересно просто пожить, поездить, если удастся. Хочу утром, не спеша, на работу собираться, вечером закатом любоваться. Хочу к Игорю съездить, пишет мне, что скоро без пяток останется. В общем, жить хочу по-женски, красивые платья хочу выбирать и носить. Поэтому  должность старшего научного сотрудника нашего музея меня вполне устраивает. Зяма, наш любимый археоптерикс, опять собирался на покой, но мы его опять отговорили. С лимона в последний раз сняли пятьдесят четыре лимончика!


Что еще? Жгу чайники. На-днях пересчитала: спалила седьмой, очень красивый и страшно дорогой, носик отвалился! Читаю. Не помню, в который раз перечитала «Маленького принца», и вновь поразилась. Ведь обычными человеческими словами она написана, эта полудетская, полувзрослая сказка, а насколько пронзительна, тонка и звеняща! В общем, осень провожаю… ворон считаю. С дождями пока – полный и замечательный порядок: их нет.


О птичках. Оттопырь свои розовые ушки и слушай. В один солнечный день августа со мной кое-что приключилось. Как думаешь, что? А подумай. Не-ет, ты сначала подумай. Ну, ладно. Мне сделали предложение! То есть, как – какое?! Что за вопрос? Руки и сердца. Кто? Мужчина! Правда, в довольно странной и необычной манере. Про манеру не буду, а про глаза скажу. Они у него были умные, усталые и инопланетные, как у марсианина, или как у бассета, помнишь нашего соню Санчо? Вот такие, только черные и с марсианским (настаиваю) разрезом. Ну, что? Я потерялась, конечно. Мне сделалось приятно-приятно.
И я… сбежала.
               
P.S. А сейчас… жалею.
Обнимаю. Лида».   

               

      
Лидия Викторовна перечитала письмо, запечатала конверт и улыбнулась: только одному человеку она могла признаться в том, что сожалеет о своем малодушии. То невинное приключение, случившееся с ней в августе, не давало покоя и не забывалось. Более того, она с тех пор ни разу не вышла в ту аллею за рябиной, боялась. А всего-то и случилось: прохожий сделал предложение. «Дожила! – думала она, в десятый раз переживая и переваривая то свое состояние, - первый встречный! На улице! На лице у меня, что ли, написано мое одиночество?» Она испытывала странное… не удовлетворение, нет, но что-то очень близкое. «Чего сбежала-то? Все бегаю и бегаю… и от Владимира Ивановича в свое время - тоже».


После гибели мужа прошло уже пять лет, заканчивался шестой. Она каждый год устраивала поминальный обед, сушила и проветривала его вещи, некоторые и перестирывала, многое раздала, перекладывала фотографии, просматривала и вновь переживала светлое, бело-розовое, солнечное счастье свое с Антоном. Вот и сын уже стал взрослым, а она постепенно  привыкала к тишине и одиночеству. Тяжело, невыносимо было в первый год после него. Боль затухала медленно, с длительными рецидивами. А в самом дальнем уголке сердца неуклюже и больно ворочалось Нечто. Оно не ворохнулось серым воробушком, не тронуло легонько птичьей лапкой, нет, оно зашевелилось, изменило привычное положение и сделало это так нестерпимо горестно и болезненно! Потом Нечто успокоилось, приняло новое положение и в нем пока оставалось. А Лидия Викторовна стала жить дальше без мужа. Она никому не жаловалась, не искала сочувствия, запоздалые (а были и такие) знаки соболезнования принимала достойно, внимательно выслушивала фразы, приличествующие случаю, скупо благодарила кивком или вздохом. Она не тужилась, мыльный пузырь из себя не выдувала, белый кружевной платочек в нервных пальцах не теребила, демонстративно промокая глаза. Несла горе внутри себя.


Любила сильно и страдала долго. Год носила траур, потом вдруг увидела серый дождь, прошептала удивленно: «Дождь», поразившись тому, что долго не помнила, как называется та вода, что льется с неба. Потом стала жить. Необходимость купить кое-что из одежды настоятельно заставила ее пройтись по магазинам: она исхудала, вещи, приобретенные при муже, стали велики и смотрелись чужими. Через два года сменила интерьер гостиной и стала смеяться. Новую шляпку купила, три года спустя. И вот скоро шесть лет, как нет Антона. Первый, очень спокойный, безмятежный и радостный, довольно удачный опыт совместной жизни с мужчиной наложил определенные рамки на ее отношение к сильному полу. В эти рамки, рамки Антона, она примеряла других, когда неожиданно вдруг поняла, что они, мужчины, на свете существуют и ее волнуют. Сегодня, написав письмо подруге, она вновь задумалась.

«Ну, и чего сбежала? Все бегаю и бегаю! И от Владимира Александровича  убежала, так спокойно и красиво ухаживал. Это что же? Из-за моей нерешительности я так и останусь одна? Никто меня больше не обнимет и не скажет довольно: «Это все мое?» Наверное, надо в себе что-то менять? А – что? Но, если я стану менять, то и сама изменюсь, тогда – зачем? Как же все трудно. Но вот что странно и непонятно: «этот-то», из августа, тоже почувствовал, что я одинока. У них – что, шестое чувство? Нюх внутренний на женское одиночество? А, может, мне так и суждено остаться одной до конца жизни? Но почему я от «этого» сбежала? Мне в нем что-то не понравилось, и я это ощутила. Ах, да, он тоже начал жаловаться, что у него в деревне домик порушили, сазаны какие-то, ульи. Жалко, конечно, человека, но почему он начал с жалобы? Я – что, вызываю ассоциации с «жилеткой»? В таком-то платье, в шляпке? Может, мне не стоило отвечать ему? Точно нюх!»

Она выглянула в окно, осталась довольна погодой, собой и вышла на почту отправить письмо да нагулять настроение.







  Глава 5.               



«Когда не было еще ни неба, ни земли, и бесформенные, аморфные образы блуждали в кромешной тьме, из хаоса возникли два божества. Небо и земля пребывали в хаосе, как содержимое куриного яйца, но с течением неизмеримого времени стали отделяться друг от друга, расчленяться  и отдаляться. Происходило это по мере того, как рос Великий Колосс Пань-гу, Праотец народа хань. С его вздохом рождались ветер и дождь, с выдохом – гром и молния. Открывал глаза Пань-гу, и наступал день, закрывал, уставший, опускалась ночь. Но умирал Великий Пань-гу. Его локти, колени и голова превращались в пять священных горных вершин, волосы на его теле – в деревья и травы».


                - Трактат «Хуайнань-цзы». - Чжан положил на кафедру свиток с золотым обрезом, выполненный на бархатной рисовой бумаге, подержал на нем руку, помолчал, - этот трактат был написан во втором веке до новой эры. В нем, как нигде более, отражено единство макро- и микрокосма. Следующий семинар мы посвятим разговору о единстве мифологических сюжетов разных культур. Необходимая литература – на стенде.   

       
                -  Профессор, вы обещали рассказать о Китае, - напомнил один из студентов.
                -  Я вам только о нем и рассказываю, - улыбнулся Чжан и развел руками.
                Студенты дружно рассмеялись.
                - Евгений Леонович, не по теме, - не отставал студент, - свое видение этой страны. Вы ведь жили там.
                - Вас слушаешь с таким интересом, профессор, - поддержала его высокая, спортивного вида студентка, - я бы с удовольствием еще и факультатив посещала.
                -  А без интереса вы не осилите самобытную культуру Поднебесной, одной суммой знаний здесь не обойдешься, - Чжан взглянул на часы, - хорошо. Чтобы не откладывать в долгий ящик, раз уж наше занятие стихийно продолжается…
                В аудитории раздались аплодисменты.
                -  Благодарю. Я готов задержаться минут на семь. Пожалуйста, спрашивайте.
                - О Китае, о Китае, - раздались отдельные голоса, и все опять засмеялись.       
                -  Хорошо.
                Аудитория оживилась.
 

                - Китайское письмо – система иероглифов – сложилось в середине 2-го тысячелетия до н. э. Общее число знаков – около 50тысяч, в современном языке используется 4 – 7тысяч. Зачем я вам сейчас сообщаю то, что вы можете вычитать из специальной энциклопедической литературы? Чтобы применить сравнение «самый»: самое восточное государство, самая большая по численности страна с населением почти полтора миллиарда, сколько еще по свету проживает – никто не считал. В одном только Бейчине (это правильное название Пекина) проживает население небольшого государства – 18миллионов! Древнее письмо! А Кун-цзы! К слову, если вы хотите не поверхностного отношения к Древнему государству Китай, то не произносите латинизированное Конфуций, называйте его Кун-цзы, хотя понятие «конфуцианство» вам все-таки придется применять и в речи, и в чтении.


Итак, Кун-цзы, то есть учитель Кун, родился около 551г. до н.э. Семья его принадлежала к аристократическому роду, к тому времени почти разорившемуся. Кун-цзы не задавался вопросами о смысле жизни, о Боге и бессмертии, для него главным было найти путь к  процветанию общества. На вопрос, существует ли бессмертие, он уклончиво отвечал: «Мы не знаем, что такое жизнь, можем ли мы знать, что такое смерть?» Кун-цзы считал, что человек должен без всяких наказаний следовать общечеловеческим нормам и правилам. Таким образом, перед нами - первая в истории человечества попытка построения морали общества. Он верил в то, что человек по природе больше склонен к хорошему, чем к дурному. Конфуцианский идеал – не просто философия, это - первая попытка сформулировать учение Человек-Природа.


Именно в Китае созрели, родились два абсолютно противоположных решения проблемы жизни. С одной стороны, Лао-цзы (смотрите предыдущее занятие) призывал к мистическому созерцанию и ничегонеделанию: сиди, смотри, прорастай травой. С другой стороны, Кун-цзы объявил существование человека и создание гармоничного общества  самыми главными целями пребывания на земле. Я вас подвел к теме следующего семинара, объявленной ранее.


Мое отношение к этой стране… - Чжан демонстративно взглянул на часы, задержал взгляд, - Китай – великая страна, одна из немногих, к нашему времени сохранившая свою культуру изначально и полностью. Вы вспомните, на каком только языке ни говорили наши предки на Руси: Петр 1 ввел немецкое платье, немецкий язык, немецкий образ жизни, другой царь пытался офранцузить, и это ему в немалой степени удалось, если Пушкин, сам Пушкин первое стихотворение написал по-французски! И английские гувернантки одно время были в моде. А Китай за все время исторического развития говорил на своем языке, писал своими мудреными иероглифами, платье носил свое, ни под кого не подстраиваясь, ни с кем при этом не заигрывая! Я уважаю китайскую культуру и ценю ее, как этнос.

    
                На капельках жасмина
                Мы поднимемся выше
                И будем летать
                На капельках жасмина.


А вот то же самое, но на родном языке поэта, о котором вы мне расскажете на следующем семинаре, – и Чжан через долгую паузу мягко, переливчато прочел стихи на китайском языке. – Благодарю вас за внимание, с которым вы меня слушали. 


После строгой тишины молодой мужской голос произнес: «Браво, профессор!»          
               
   
* * *



Чжан не любил опаздывать. Не то, чтобы он хотел выглядеть королем, судя по известной поговорке про точность и вежливость. Но, ведя довольно плотный образ жизни, с годами выработал в себе обязательность во всем и привык являться вовремя. Сейчас он опаздывал, и это обстоятельство заставило его сожалеть о том, что не смог отказать студентам. «Как, впрочем, и ректору не отказал прочитать курс о Китае для студентов-востоковедов. А ведь у меня отпуск, - он усмехнулся, - по семейным обстоятельствам. И где они, эти самые семейные обстоятельства?»


Та женщина, из-за которой он отказался от интересной поездки в Джанкой, и взял отпуск,  ради которой выискивал саженцы рябины на рынке, а потом нанимал рабочих, машины, чтобы выкопать и перевезти тонкие деревца в поместье, для которой он ранними утрами просиживал в машине у ее предполагаемого дома, та незнакомка не показывалась. Он ни минуты не сомневался в том, что узнает ее, как только увидит, будь  укутана она хоть в тулуп! Тот особенный жест ее и плавное движение стана, напоминающее грацию кошки, он узнает! Чжан не суетился, не хватался суматошно то за одно, то за другое. Он трижды в неделю читал лекции в университете, а утрами и изредка вечерами приезжал в «тот» двор, ставил машину за кустами отцветшего жасмина у детской площадки и, не насмешничая над собой, серьезно и обстоятельно приступал к наблюдению. 


Октябрь уходил. Он покидал природную нишу солнечным, безмятежным, безветренным, щедро отдавая мягкое тепло, будто наверху поменяли местами дождливый июнь, промозглый июль с теплым и ласковым октябрем. По утрам было свежо, но в полдень нагревало так, что еще можно было загорать. Пышные, желто-багряные, кое-где еще  зелено-бурые одежды осени ждали первого дождя, чтобы дружно осыпаться и укрыть землю упругим ковром. Уходила сухая, роскошная осень, она радовала глаз, тешила душу, покоила растревоженное сердце.  «Скоро дожди зарядят, под зонтиком труднее будет разглядеть», - спокойно рассуждал Чжан, высиживая в «засаде». Уходил октябрь. Незнакомка исчезла.




Сегодня приезжал их общий с Глебовым друг, с которым они не видались больше десятка лет. Поезд прибывал через сорок минут, такси провалились сквозь землю, и Чжан бессильно оглядывался по сторонам, поругивая за то, что позволил студентам себя  уговорить.


                -  Евгений Леонович, - у бровки тротуара притормозил автомобиль, - вам в какую сторону? – Из приоткрытой дверцы ему кивал сосед.
                -  О, Николай! Спасибо, мне далеко, на вокзал, - и он махнул рукой в полной уверенности, что тот едет домой.
                -  Уезжаете? Опять?
                -  Друга встречаю. Такси, как назло, куда-то подевались.
                -  Садитесь, подвезу.
                -  А тебе это удобно?
                -  Садитесь, Евгений Леонович!
                -  Спасибо. Я оставил машину дома, ожидается застолье.
                -  Я тоже в таких случаях не рискую. Сейчас я вас быстренько домчу.
                -  Николай, раз уж я тебя увидел, Сергей Владимирович, которого я встречаю, поживет некоторое время в моей квартире с женой.
                -  Сами – на даче?
                -  Да. Надо кое-что еще доделать, пока октябрь такой стоит.
                - Не октябрь – сказка! Мы вчера были у озера. Красота - хоть стихи пиши! Я даже искупнулся, но водица уже кусается.


Чжан слушал соседа вполуха и следил за часами. Но вот между высотками замелькало зеленое здание вокзала, показался шпиль на крыше. Успели. За ограждением на стоянке такси нервно прохаживался Глебов с букетом цветов в одной руке и объемным пакетом – в другой.

                - Ну-у-у! – развел он руками, - на тебя это совсем не похоже, Чжан! - Глебов покачал головой, пряча лукавую усмешку.
                -  Студенты задержали. Куда?
                -  Не спеши. Поезд опаздывает.
                -  Да? О! – облегченно выдохнул Чжан, - слушай, я и цветы забыл. На сколько опаздывает?
                -  Объявили на час.
                -  Ладно. Присядем где-нибудь, у меня нынче две пары было, и обе – на ногах.


В зале ожидания было малолюдно. Ласковый октябрь соблазнил пассажиров, они прохаживались по перрону, стояли в привокзальном сквере, сидели на длинных скамейках в скверике у вокзала.


                -  Значит, так: живут они у тебя, пока ты на даче, потом я их забираю к себе, - начал Глебов.
                -  Зачем это? Пусть живут, сколько надо, мне и на даче хорошо.
                -  Идет. Машину даем по очереди, так?
                -  Так, если нет другого варианта.
                -  Другого нет. Ты на даче-то разобрался с тем погромом?   
                -  Почти. Костя – это клад с золотыми руками. Я ему предложил к сторожке сделать теплую пристройку, пусть живет. Спасибо тебе за него.
                - Да-а, в такую передрягу загремел. А парень – во! Он тебе и с ульями поможет, если ты не передумал.
                -  Уже.
                -  Я говорю – золото! Когда следующий сбор трубить? – глаза Глебова вновь лукаво заискрились, - в последний раз собралось лишь полгруппы.
                -  Я свистну.               
                -  Я тут прикупил немного, - Глебов показал на пакет, - у тебя в холодильнике, наверное, шаром покати.
                -  Наверное, - рассеянно ответил Чжан, глядя напряженно в дальний конец  зала ожидания.
                -  Слушай, я тут с тобой хотел по одному вопросу…
                - Извини, Глебов, я – сейчас, - Чжан поднялся с места, постоял, по-прежнему глядя в сторону колонны, и нерешительно направился туда.
                -  Знакомого увидел? Полчаса осталось,  – крикнул вдогонку Глебов, но Чжан только отмахнулся. 



Глава 6.



Второй месяц богатой и щедрой осени заканчивался «пышным увяданьем». Давно отцвел жасмин за детской площадкой, но деревья, обласканные теплом и безветрием, красовались еще в пышных одеждах. Лидия Викторовна уже строила на выходные планы, когда от подруги пришло письмо.


«Лидочка, миленькая!
Я умудрилась сломать ногу. Теперь – в гипсе, передвигаюсь только по дому с табуреткой, на костылях – не умею, падаю. За мной ухаживает Петька. Однажды даже блины пытался печь, да только всю плиту залил тестом. Нога почти не болит, но ее, многоуважаемую, теперь надо пристраивать на отдельную подушечку, как дорогую породистую собачку, блин! Правда, есть в том, что случилось, и огромный плюс: Петька мой одни пятерки из школы таскает! Не веришь? И я не поверила: сегодня пять по алгебре, завтра пять по (не поверишь) географии, еще пять – по труду. Когда он принес пятерку по физике (!), я позвонила классной: так, мол, и так, нога – время – не могу зайти в школу – переживаю. И она мне такие дифирамбы про моего Петьку спела!

Как в пословице: не было бы счастья, да несчастье помогло. Но я тебе пишу не для того, чтобы похвастаться успехами моего недоросля. Слушай-ка, зима – на носу, октябрь, того и гляди, дождями зарядит, а мужички-то наши в зиму неубранными уйдут! Как быть, если ты не приедешь? Может, все-таки в ближайшие выходные, а? Вдвоем бы с Петькой прибрали и у твоего Антоши, и у моего Игнаши, помянули бы их. А? Лида? Приедешь? Да? Я так и думала. Ну, жду тебя. Встретить не смогу, сама понимаешь, а Петька будет в школе. Не звоню, потому что свой мобильник потеряла, когда ногу ломала, он из сумочки ускакал. А через домашний подключен интернет, но там что-то набарахлили, не работает ни то, ни другое. Эх, трудно без мужика в доме, скорей бы уж сынка подрастал! Ну, жду, целую и обнимаю.
                Лиза Колченогая.
P.S. Привези последние письма от Игоря, не забудь!»

 
И Лидия Викторовна собралась в дорогу. Вечер прошел спокойно, и спать она ушла с тихой душой. Но сегодня с утра себя потеряла. Сломался замок на дорожной сумке, разрядилась батарея в мобильнике, забыла на ночь поставить на зарядку, любимая сумочка осталась на работе, придется ехать с другой. И, чтобы успокоить переполненное сердце, она легла в ванну, настраиваясь на поездку.



* * *

Лиза, Елизавета Горинцева, актриса местного ТЮЗа, была единственной близкой подругой со студенческих времен, и, как и Лидия Викторовна, вдова. Мужья их погибли в одном бою и покоились рядом на Семеновском кладбище в том городе, где  жила Лиза и их родители. Но за прошедшие шесть лет умерли один за другим родители Антона, в живых осталась только старенькая мать Игната. Уход за скорбными холмиками лег на плечи Лизы и ее сына, а Лидия Викторовна ездила туда три-четыре раза в год: весной, чтобы прибрать после зимы, летом - для успокоения, для памяти и осенью, чтобы в зиму  навестить мужа и его родителей. Можно было бы, конечно, нанять кого-нибудь из кладбищенских смотрителей, но это было бы неправильно по отношению к Антону и Лизе, не по-людски как-то. Она бы и этой осенью уже съездила, но, то ли летний октябрь сбил ее с толку, то ли выбил из колеи несостоявшийся отпуск на озеро Хорошее, где на Хорошанских разливах от отдела культуры имелся ведомственный пансионат, то ли командировка, не принесшая ожидаемого.


С недавних пор она пыталась разобраться в некотором недовольстве собой, в самокопание не забиралась, но «верхнюю корочку» сняла. Не соскребла осторожно шпателем, не смахнула легонько кисточкой, как с редкой археологической находки, нет, острой лопатой счистила верхний, самый толстый слой и в результате выяснила: она устала быть одна. Устала просыпаться на одной подушке, устала пить на кухне из одной чашечки кофе, устала мыть эту единственную чашечку и одну ложечку под краном, устала! Наряжаться для себя одной тоже наскучило. И Лидия Викторовна твердо решила по приезде от Лизы заняться собой. «И начну вновь выходить за рябиной в ту аллею, - шаловливая мыслишка забежала, выбежала, вернулась обратно и осталась в голове, не прячась, - мне понравились глаза того незнакомца. Понравились, и все! Может, он еще раз пройдет мимо тех рябин. Мне холодно одной». Она вышла из ванной комнаты и начала собираться, освеженная водой, немного взволнованная принятым решением и предстоящей дорогой.


Вокзал находился на другом конце города.  Она взяла такси, чтобы проехать с удовольствием, насладиться видами солнечных проспектов, упиться щедрой красотой осени. Водитель попался молодой, красивый, рыжий и неразговорчивый. Он не мешал ей любоваться, лишь однажды строго произнес: «Не положено, видите знак?»,  когда она попросила его остановиться на углу гастронома. Таксист проехал немного вперед и остановился, всем своим видом выказывая, что делает то, что положено. Лидия Викторовна с удивлением оглянулась по сторонам и вопросительно посмотрела на молодого человека.

                -  Здесь можно, - разрешил водитель.
                -  Но мне здесь не хочется, - недоуменно пожала плечами женщина, - здесь нет тех рыжих деревьев.
                -  Едем дальше?
                -  Ну-у, конечно.


Он привез ее на вокзал, открыл перед ней дверцу машины, вынул из багажника сумку и донес до зала ожидания, компенсируя строгость и странную молчаливость. Она ему улыбнулась, сказала: «С вами приятно было ехать. Спасибо» и увидела на его лице легкое замешательство. «Вот тебе», - мстительно подумала она, оставила на лице улыбку и прошла к креслам за белыми мраморными колоннами. До прихода поезда оставалось пятнадцать минут, когда по радио объявили, что он опаздывает на час. «Целый час! Многовато, - недовольно подумала она, - посижу немного и выйду на перрон». Она не любила вокзальную спешку, суету, и была приятно удивлена, что сегодня в зале малолюдно и тихо. Не сновали у ног цыганята из уезжавшего табора, как это было летом, между рядами пустых кресел можно было свободно ходить, не натыкаясь на горы сумок и коробок, у касс стояло несколько пассажиров, мягкий шум чемоданных роликов изредка нарушал тишину.


Лидия Викторовна окинула пустынный зал рассеянным взглядом и боковым зрением вдруг увидела чье-то знакомо-незнакомое лицо. Она нахмурилась, вспоминая, не вспомнила, искоса глянула раз, другой. Среднего роста, темноволосый мужчина стоял вполоборота и смотрел в большое окно на перрон, разговаривая с высоким, очень полным, очень стильно и к лицу одетым человеком с черным недлинным хвостом на затылке. Лидия Викторовна задержала взгляд на обоих, отвернулась. Но внезапно, или интонация, с которой тот, что пониже, произнес: «Достраиваю», или слово «ульи» заставили ее резко повернуться и посмотреть на него открыто.

«А-а-ах, - она так же резко отвернулась, узнав, - это же тот, кто делал мне предложение на улице! А-а-а, да-да. О-о!» Она испугалась, поспешно отошла вглубь зала и стала за колонной. Но странное, детское любопытство пересилило необъяснимый страх быть узнанной, победило волнение, и она осторожно выглянула из-за колонны. Незнакомец, неуверенно озираясь, направлялся в ее сторону. Женщина отпрянула и спиной прижалась к холодному гладкому мрамору. Бешено застучало сердце. «Вот глупости! – рассердилась она, - и чего стыдного? Подумаешь, сделал предложение незнакомый мужчина! Ему ведь тоже, небось, стыдно теперь, еще как стыдно! Может, минута такая у человека выдалась, да на даче что-то там произошло. А тут – я, в том платье, в новой шляпке, с рябиной». Лидия Викторовна улыбнулась, с удовольствием представив себя в «том» летнем платье, повела головой и едва не ткнулась носом в плечо незнакомца. Тот остановился у колонны и удивленно-радостно глядел на нее.


                -  Простите, - он поднял одну руку ладонью вперед, - это вы!?
                - Это я, - с неожиданным облегчением произнесла Лидия Викторовна, улыбнулась и вдруг успокоилась. Стремительное предчувствие восторга настойчиво завлекло, закружило хмелем голову, затуманило глаза, но она все равно разглядела глаза мужчины, узкие, удлиненные к вискам, с необыкновенно изящным изгибом на концах, темно-карие, с лучистой искоркой в глубине их и ласковые.  «Ласковые?» - изумилась она.
                -  Вы – кто? – вырвалось у нее.
                -  Простите?
                -  У вас глаза такие, - а про себя подумала: как у инопланетянина, почему-то именно такими она представляла глаза человека с другой планеты.
                -  У вас, вы… а вы…
                -  Что? – быстро спросила Лидия Викторовна, стерев улыбку.
                -  Что? – так же быстро переспросил незнакомец.
                - Я не знаю, - ответила она, оглянулась и отступила за колонну, едва не наступив на маленькую черную болонку с желтым антиблошиным ошейником и с желтым же бантиком между ушками. Собачка покладисто фыркнула, покрутилась у ног девушки-хозяйки и улеглась, положив мордочку на одну из ее туфель.

               
Все это:  болонка и ее хозяйка, длинный ряд почтовых тележек, тянувшийся за окном по перрону, два носильщика с круглыми бляхами на груди, поспешно прошагавшие через зал, засуетившиеся пассажиры, что-то еще, обычное, мелкое, не важное входило скорой картинкой в глаза, оставалось там и мешало сосредоточиться на главном. И Лидия Викторовна не сразу расслышала  вопрос мужчины.


                -  Ваш поезд?
                -  Какой?
                -  На Нижний?
                -  Д-да, ой, да-да. А – скоро?
                -  Да вот, уже подходит. У вас какой вагон?
                -  Кажется, пятый, - она достала билет из сумочки и, не отдавая себе отчета, протянула его незнакомцу.
                -  Да, пятый, - проверил он, еще раз внимательно просмотрел билет, повторил: - пятый, да. Идемте. Ваша? – подхватил ее сумку и пропустил вперед.
               
 
У пятого вагона проводница в синей униформе улыбалась им навстречу.

                -  Здравствуйте, добро пожаловать.
                -  Здравствуйте, - отозвалась Лидия Викторовна и оглянулась на спутника. Он протянул билет, и в это время его окликнули.
                -  Чжан!
                -  Я сей-час, - очень строго, по слогам проговорил он, глядя на Лидию Викторовну, и подняв указательный палец. Потом внес сумку в купе и скорым шагом вышел из вагона.
                -  Чжан! Бродяга! – у вагона стояли ухмыляющийся Глебов и Сергей с женой, - Чжан!
                -  С приездом, Серега! – он обнял Сергея, повернулся к его жене, - Мила! Нет слов, все цветешь, с годами только молодеешь, нет слов! Ребята, я очень рад! Вот ключи от квартиры, будете жить у меня, остальное – у него, - кивком показал на Глебова, - извините, у меня неотложное дело, очень важное. Не ждите, я сам потом приеду, - и уже из тамбура пятого вагона прокричал: - Серега! Ты увеличился в объеме прямо пропорционально прожитым годам!

Поднял вверх обе руки, соединенных в дружеском приветствии, и скрылся.

                -  О! – ошеломленный встречей Сергей требовательно взглянул на Глебова, - это – Чжан? Наш невозмутимый, холодный аристократ Чжан выскочил, вскочил, прокричал и исчез? Как чертик из табакерки? Еще и ручками помахал? А? Глебов?
                -  Рябинки, - непонятно пояснил Глебов, веселая ухмылка не сходила с его лица, - все, ребята, айда.
                -  А Чжан? – спросила Мила. 
                -  Он через часок явится, у него кое-что важное обозначилось под кодовым названием «Рябинки». Я вас отвезу, идемте.


Они направились к парковке, где Глебов оставил машину. На ходу он еще оглянулся, но состав уже набирал скорость, на перроне было пусто, Чжан уехал. Глебов хмыкнул, помотал головой, усадил гостей и медленно вырулил со стоянки.



Чжан в это время сидел в купе напротив Лидии Викторовны и чувствовал себя так, словно его тело вместе с мозгами, с костями и всем, что в нем было, перемешали, ошпарили кипятком, потом подожгли и поставили в морозилку. Получилось кипящее, пылающее, ледяное крошево при невозмутимой внешности.  «Все думают, что я – броневик, а я, оказывается, без кожи. Не появись в моей жизни эта несравненно милая лапушка, я бы и не понял».


                -  В гости? В Нижний? – спросил он у Лидии Викторовны.
                -  Ннет, я… - по семейным обстоятельствам.
                -  Так пишут в заявлении на отпуск.
                -  Да, - кивнула она и добавила, помолчав, - к мужу, - увидела, как мгновенно изменилось его лицо, глаза, договорила тихо, - на могилу. - И отвернулась к окну.
                -  Давно? – спросил он после долгой паузы.
                -  Скоро шесть лет будет.
Он покивал, не сводя с нее глаз. Вошла проводница, проверила билет Лидии Викторовны.
                -  Ваш билет? – обратилась она к мужчине.
                -  Нет, - строго ответил он.
                -  Это шутка?
                -  Нет, - он протянул ей купюру, - если в составе имеется свободное место, я оплачу билет и ваши хлопоты. Если – нет, выйду на первой же станции.
                -  В моем вагоне свободных мест до Нижнего не будет, в Муроме бронь.
                -  В любом.
                -  Хорошо, - проводница взяла его паспорт и направилась дальше.


Вошло молчание. Через несколько минут в дверь постучали, она приоткрылась и улыбающаяся проводница спросила:

                -  А вам докуда?
                -  До Нижнего, - как о чем-то само собой разумеющемся произнес Чжан.
               
               

               
                -  Ну, что ж, - Чжан поднялся, наклонил голову и представился: - Чжан Линь И, фамилия такая, И. Можно Евгений Леонович, друзья зовут Чжан.
                -  Лидия Викторовна.
                -  А как можно?
                -  Лидия Викторовна, - улыбнулась она и подумала: «Ах, вот в чем дело! Он на китайца похож, на красивого китайца». Потом спросила все же, - вы – китаец?
                -  На четверть, по бабушке и дедушке через отца. Мама у меня русская.
                -  Вы так хорошо говорите по-русски, Евгений Леонович.
                -  Я и есть русский. Лидия Викторовна, мне сейчас принесут билет, и мы с вами…
                -  Я не люблю вагоны-рестораны, спасибо, - перебила она.
                -  Но надо же…
                -  Здесь хорошо. В окно можно смотреть. О! Смотрите, дождь! А я зонтик не захватила.
                -  В самом деле. Откуда он взялся.
 

Чжан ничего не мог с собой поделать. Он смотрел и смотрел на женщину, почти не отрываясь. Он видел, что этим смущает ее, может, даже злит. То августовское потрясение вернулось вновь и оказалось еще острее. Он заметил то удивительно плавное, мягкое, очень грациозное движение ее тела и поразился тому, как естественно и пластично оно было.  Жгучее желание прикоснуться к ней, почувствовать тепло ее руки (дальше этого он себе сейчас не позволял заходить даже в мыслях) толкнуло его. Он хотел пересесть на ее сиденье, да вовремя одумался, открыл дверь купе и выглянул.


                -  Вот и мой билет идет, - тихо проговорил он, не глядя на спутницу.
                - Пожалуйста, ваш билет, вагон тринадцатый, - проводница с улыбкой протянула ему документы, - вот квитанция за комиссионный сбор и сдача.
                -  Благодарю вас, это себе оставьте. И позвольте уж мне до Мурома побыть здесь.
                -  Оставайтесь. Счастливого пути, - и улыбчивая проводница прикрыла дверь.

               
Дождь зарядил не на шутку. Стало пасмурно, вагонное окно мыли косые слезы, сплошь залившие стекло, и пришлось смотреть друг на друга.


                -  А в Китае вы были?
                -  Я жил там почти восемь лет, работал. И в детстве на все лето приезжал к китайским бабушке-дедушке. А вы чем занимаетесь, Лидия Викторовна?
                -  Черепками.
                -  Вы… археолог?
                -  Да. Только я не участвую в экспедициях, я музейный работник.
                -  Вы работаете в том здании, где был банк?

Она кивнула. Неловкость постепенно проходила, и они разговаривали, как знакомые.

                -  Надо же! Моя квартира – напротив, через проспект. Далеко вам до работы добираться. Вы же там живете, где… рябины?
                -  Ну… да.
                -  Это на другом конце города. Далеко.
                -  Привыкла, - она пожала плечами и вновь сделала «то» движение.
                -  А я рядом с музеем работаю сейчас, преподаю в университете, уговорили на время отпуска.


Лидия Викторовна кивнула и стала смотреть в окно. Чжан немного успокоился. Нет, не так. Теперь он смог взять себя в руки и не натворить глупостей, как поначалу, когда хотел схватить ее и не «пущать»! Сейчас он глядел на женщину, любовался ею, ликовал и знал, знал точно, что она будет с ним.  Почему так думал? Он заметил ее испуг и смятение на вокзале. «Прошло больше двух месяцев, а она не забыла меня, если смутилась. Ведь смутилась же? Смутилась. Если бы забыла, не смешалась бы так. Сколько ей лет, если сын в военном училище? Сорок? Не-ет, больше тридцати не дашь, ну, тридцать три от силы. Может, сын мужа? Такая женщина! Если шесть лет мужа нет, а она едет к нему на могилу, то, значит, одна. Наверное. Одна-одна, я это еще в прошлый раз понял. Как понял – не знаю, но – одна, чувствую. Она еще и родить может, и у меня будет сын, как я, и девочка-лапочка, как она. Что это со мной! Это моя женщина и больше ничья! Надо выйти, а то сейчас натворю». Он поднялся, но выйти не успел, вошла проводница и напомнила, что поезд подходит к Мурому.


                -  Не беспокойтесь, пожалуйста, - кивнул Чжан и остался.
                - Лидия Викторовна, - без улыбки сказал он, - моя китайская бабушка читала мне сказки о прекрасной фее Ли, это имя вам очень подходит. Нет, я не о том, хотя и о том – тоже, - он неожиданно улыбнулся, и лицо его преобразилось, исчезли строгость и значительность, осталось милое, беззащитное лицо мультяшного гномика, - я искал вас, вы знаете?
                -  Нет, - негромко проговорила  она и пожалела его глазами.
                - Я искал вас с того самого дня. Я дежурил около вашего дома, посадил рябинки на даче для вас. Сегодня я вас нашел, и мое предложение остается в силе, – он увидел, как изумленно вспыхнули ее глаза. Она покраснела сразу и сильно, как краснеют очень белокожие люди, до корней волос, опустила голову и стала рыться в сумочке, достала платочек и начала теребить его, - мое предложение остается в силе. Я озвучу его в других, более достойных, условиях. Я сойду на этой станции, не хочу отвлекать вас, - он прислушался. Вагон наполнился говором, входили новые пассажиры. - Я найду вас, фея Ли. Дождитесь меня, пожалуйста. Я найду вас и подарю жуи.


Дверь купе открылась, вошел новый пассажир. Чжан быстро вышел, не оглянувшись.   
 
               
         



Глава 7.
               



Раннее утро, промытое обильным ночным дождем, приятно бодрило свежестью. День обещал быть теплым и солнечным. В лужах играли солнечные зайчики, не по-осеннему слепило глаза. Деревья постепенно раздевались посреди желто-оранжевых ковров, тоже чистых и еще не затоптанных. На тесной привокзальной площади за турникетом плотно приткнулись такси. Слева у высокого закругленного парапета жарил каштаны пожилой мужчина в сомбреро и высоких сапогах со шпорами. Он ловко водил шумовкой по глубокой жаровне, вынимал порцию, раскладывал по тарелочкам с фестонами и весело посматривал на прохожих. Лидия Викторовна остановилась, чтобы лишний раз полюбоваться уличными светильниками у здания напротив, бело-матовыми гроздьями, украшавшими небольшой скверик. «Просто - шары, а как красиво, стильно, совершенно, лаконично и законченно. Смотрела бы и смотрела!» Она взяла такси и поехала к Лизе.


Лиза тяжело переносила одиночество. После гибели мужа она, занятая  своей суматошной работой, гастролями, встречами, переездами, на время забывалась, отвлекалась от горя, но оно накатывало с новой силой, как только наступала спокойная временная передышка. И в эту-то жизненную паузу у Лизы заводился роман. Их, романов этих, коротких и продолжительных, страстных, пылких и не очень,  у Лизы было много, но каждый в очередной раз доказывал, что «браки свершаются на небесах», а лучше Игната никого не будет. Она притихла, смирилась, занялась вплотную сыном и решила сменить работу. А в праздничные и выходные дни заводила будильник на мобильном телефоне, и он в определенное время звонил. Она забывала, занятая домашней работой, вздрагивала, удивлялась «Кто это?», кидалась на долгожданный звон. Сердце начинало стучать у горла, от волнения она не могла разобрать номер в светящемся окошечке, отзывалась «Алло, алло!» В ответ – молчание… она еще раз с надеждой проговаривала «Алло», потом вспоминала, выключала будильник и долго не могла приняться за прерванные дела.


 Любимое время для нее наступало вечером, а любимым местом в доме стала постель, когда все дела в доме были закончены, засыпал сын, и поставлен диск с любимыми мелодиями. Около подушек раскладывались проспекты городов, атласы автомобильных и железных дорог, и начиналось самое радостное и больное - путешествие. Она вновь проживала те счастливые годы, когда они были вместе с мужем, сюда ездили, чтобы увидеть море, здесь отдыхали вместе с труппой на гастролях, там Игнат построил шалаш в лесу, назвал его «Рай», и они каждое лето туда наведывались.


Лиза водила пальцем по красным и синим линиям в атласе дорог, шептала названия станций, городов, переходила со страницы на страницу, улыбалась воспоминаниям и засыпала. В ее комнате стояла одна широкая тахта, выполнявшая и роль кровати, да у окна в кадке жила огромная, до потолка, раскидистая веерная пальма, как член семьи. Растение подарили на свадьбу хохочущие лейтенанты, однокашники Игната, ей и тогда уже «стукнуло» больше двадцати лет, но выглядела она скромно и вполне вписывалась в габариты их жилья. Теперь же, при хорошем уходе, она доросла уже до потолка, раскидала в стороны зеленые веера, и под ней уместилась в комнате одна Лизина кровать. Пятилетний Петька на вопрос: «Какая у вас семья?» уверенно отвечал: «Нас четверо: папа, мама, я и пальма».  «Пальма – это собака?» - уточняли спрашивавшие. Петька таращил синие, в громадных пушистых ресницах, глаза, выставлял обе ладошки вперед и, поражаясь их невежеству, отвечал: «Пальма, она – пальма же!» Петьке весной исполнилось пятнадцать, шесть из них он прожил без отца, а она – без мужа. Да вот - пальма еще.


* * *


С кладбища, расположенного в двадцати километрах от города, Лидия Викторовна и Петя возвратились уставшие и перепачканные. Ночной дождь, сбивший задержавшуюся листву с деревьев, промочил землю между могил так, что ноги вязли чуть не по щиколотку. Поэтому они только и сделали, что вынули из керамических ваз засохшие летние букеты,  заменили их свежими розами, смахнули налетевшие мокрые листья с плит да повесили на выступы оградок поминание в закрытых пакетах Антону, Игнату, родителям. Постояли, пригорюнившись, поглядели по сторонам. Уходить не хотелось.


                -  Не хочется уходить, - тихо произнесла Лидия Викторовна.
                -  Ага, - отозвался Петя.
                -  Город мертвых. Присядем?
                -  Давайте.


Огромное кладбище было разделено на кварталы, располагалось на высоком холме, но уже сбегало вниз, в широкую долину с березовыми рощами, дубами и рябинами.


                -  Представляете, теть Лид, когда я окончу школу, то кладбище уже в долину спустится, наверное.
                -  Наверное.
                -  А вы верите, что наступит такой день, и мертвые воскреснут. А? Верите?
                -  Не знаю, Петенька. Но то, что мертвых сейчас на земле больше, чем живых, знаю. Кто-то считал.
                -  И папа тогда будет здесь, на земле.
                Лидия Викторовна молча обняла его и прижала к себе.
                -  И дядя Антоша…
                -  Да.
                -  И бабушка с дедушкой.
                Лидия Викторовна вздохнула.
                - Теть Лид, а вы замуж еще пойдете? – неожиданно спросил ломающимся голосом Петя, глядя в сторону.
                -  Петя! – укоризненно протянула Лидия Викторовна.
                -  Я – серьезно, мне надо, только честно.
                -  Если честно – не знаю. Одной тяжело. Игорь – в училище.
                -  Я думал, вы скажете «Нет».
                -  Ты же просил честно.
                -  Ну… да.
                -  Я тебе и ответила, что не знаю.
                -  Я недавно передачу слушал об одном писателе. Он сказал, что жизнь ведь не просто тире между двумя датами – рождения и смерти.
                -  Это ты к чему? – Лидия Викторовна повернулась к юноше.
                -  Так. Вспомнил, - помолчал, почертил прутиком на песке и договорил: - я тоже в военное пойду, как папа и дядя Антон, чтобы не просто – тире.
                Лидия Викторовна не сдержалась, заплакала.



               

Домой они добирались на перекладных: сначала их подвезли на одной машине до поворота, потом – на другой до города, минут через двадцать удалось поймать такси, так что вернулись они лишь к вечеру. Поднимаясь в лифте, Петя, промолчавший всю дорогу, негромко проговорил:

                -  Конечно, выходите… вы еще вон какая молодая, красивая. Мама, наверное, тоже…
 
               
Поздно вечером они сидели с Лизой под пальмой, перебирали фотографии, поминали, молчали.

                -  Скажи, Лиза, - Лидия Викторовна взглянула на подругу, - если я… если в моей жизни появится мужчина, ты не осудишь меня?
                -  Ты в своем уме? Да я буду рада за тебя так, что на костыле к тебе допрыгаю на свадьбу, если до того дойдет, конечно.
                -  Может, и дойдет, - улыбнулась Лидия Викторовна.
                -  Та ты шо? – Лиза от волнения переходила на родной украинский, - та – ой, цэ гарно! Лидонька!   
                -  Помнишь, я писала тебе, что мне сделал предложение прохожий на улице?               
                -  Ну, - Лиза строго взглянула на подругу и подозрительно спросила, - ты за прохожего замуж собралась?
                -  Стой! – Лидия Викторовна рассмеялась, - прошу тебя, успокойся!
                -  Так не за прохожего?
                - Ты слушай. Я хочу рассказать тебе. Я сама с собой не разберусь, а ты сбиваешь меня!
                -  Кто кого сбивает?
                -  Лиза!
                -  Ну.
                -  Все, - Лидия Викторовна отпила вина, глянула без улыбки на подругу, - так вот, не пойму я ничего. Спустя два, нет, больше, месяца, мы с ним случайно вновь встретились на вокзале… позавчера. Он ехал со мной до Мурома, там вышел. И, понимаешь, я… - она умолкла.

                -  Ну?
                -  Если бы мы ехали в одном купе ночью, я бы – все! – прошептала она и поглядела на подругу широко раскрытыми глазами.
                -  Та ты шо? Ну, это – просто: ты – голодная.
                -  Я думала о нем эти месяцы. Он, оказывается, искал меня, около моего дома в машине сидел, меня караулил. Он на своей даче для меня рябинки посадил, потому что увидел меня, когда я рябину собирала.
                -  О цэ брэшет.
                -  Лиза! Он ученый, лингвист, языки знает, в Китае жил несколько лет, глаза у него очень необычные, как у марсианина.
                -  И - шо! Ученый ли, марсианин ли – мужики!
                -  Лиза! Он не мужик.
                -  Ты поняла, что я хотела сказать, не притворяйся. Влюбилась?
                -  Ннне знаю.
                -  А я уж на свадьбу собралась.
                -  Я ничего не знаю, Лиз!
                -  Но если не влюбилась, о чем речь тогда? Не по расчету же ты!
                -  Что ты такое говоришь! Я и расчет! Ты от гипса поглупела?
                -  Так объясняй по-русски, а не по-китайски, я цю грамоту нэ розумию.   
                -  Я к нему чувствую… доверие! Не могу объяснить… он – свой…
                -  Гипноз! Мошенник!
                -  Лизонька, ты неисправима. Он для меня посадил рябину на своей даче...
                -  И нога в гипсе! Ох, Лида. У меня сколько их было после Игнаши, ни один роман не стал уроком. Обжигаюсь, до костей сгораю. Обманет тебя «марсианин» этот! Обещай мне, что не примешь решения, пока я на него не гляну хоть одним глазком. Обещаешь?
                Лидия Викторовна с улыбкой покачала головой и отпила еще вина.
                -  Нет? Да он тебя, как липку обдерет!
                -  Я в ночь того дня, когда встретила его у рябин, когда он мне на улице сделал предложение, видела фантастический сон! В то же время он был настолько реален, созвучен с моими желаниями! Он словно вынул из меня самое заветное, даже то, что я не знала про себя.
                -  А сон про что?
                - Про коня. Пустыня, изнеможение, все плохо, я – старая… дикая жажда. Я закрываю глаза и представляю воду, много воды, открываю их, и…. шагаю по снежной целине в серой песцовой шубке, в финских сапожках, которые мы с тобой вместе выбирали, помнишь? Ты еще выговаривала мне, зачем, мол, белые покупаю? А я тебе доказывала, что по белому снегу ходить надо только в белой обуви.
                -  А сон где?


                -  Лиз, подожди! Снег… ни души, солнце, мне так хорошо там одной! И внезапно дорога кончается. Все, все, вот тебе конь! Вдруг ко мне прискакал необычный конь, не белый, не серый, будто - седой, а грива и хвост – серебристые, сияющие. Представила? Снежный конь с серебряной гривой! Он плавно подскакал ко мне, подогнул передние ноги, я села к нему на спину, как в дамское седло, по гриве потрепала. И он понес меня в ту страну, где счастье было. Он отмахивал парсеки… летел во Вселенной и в то же время на Земле, будто. Мимо пролетали рощи, снежные холмы, звезды, зимние серебристые сумерки. – Она замолчала, взглянула на притихшую подругу и негромко произнесла, - я проснулась от того, что хотела плакать от любви! Это он мне приснился в образе того прекрасного снежного коня.



                -  Ясно. Не влюбилась она! Сказочки мне тут рассказывает, лапшичку на уши навесила, клюковкой развесистой угостила! В первого прохожего! Завтра немедленно мне купишь мобильник, иначе я из-за этих волнений год в гипсе прохожу! Пойдешь с утра и принесешь мне телефон, и денег побольше на него положи, буду звонить. Попробуй хоть один звонок проигнорируй, хоть один звонок! Вот блин! Нога эта сломалась, и дернуло ее, заррразу!





         


  Глава 8.               


 
В первый же вторник Чжан появился в музее. Был разгар рабочего дня, по залам сновали экскурсии школьников, время приближалось к обеду. Он стоял у входа, удивленно оглядывался. К нему подошел охранник, что-то спросил и показал на галерею второго этажа, откуда Лидия Викторовна за ним наблюдала. Она тогда сидела на своем любимом месте у лимона, отдыхала и заметила его еще на улице. Она не испугалась, не растерялась, обрадовалась, но сильно при этом покраснела, и, пока Чжан поднимался на галерею, прикладывала к запылавшим щекам листья лимона.


                -  Вот вы где прячетесь, - сказал он, остановившись, - здравствуйте, Лидия Викторовна, здравствуйте, фея Ли. Вы разрешите мне так вас называть?
                -  Здравствуйте. Да.
                -  Время – к обеду. Пообедаем вместе?
                -  Хорошо. 
                -  У-у, как отсюда все здорово просматривается, - подошел он к стеклянной стене, - надо же! Смотрите, вон там – мой дом, во-о-он на четвертом этаже балкон второй слева, нашли? Там сейчас живет мой друг с женой, приехали недельки на две. А я – на даче.

Она кивнула, почувствовав, как он сзади приобнял ее за плечи, показывая,  закрыла глаза и задержала дыхание. От него пахло свежескошенной травой и дымом.


                -  Пахнет костром, как будто, - негромко проговорила она, боясь повернуться.
                -  А! Это – от меня. Я рыбу на мангале запекал, - и другим голосом тихо проговорил: - вы знаете, у вас ушко насквозь просвечивает, розовое...
                -  Да.
                -  Прожилки видны.
                -  Сейчас… я сумочку… за сумочкой схожу…


Они пообедали в кафе напротив, долго сидели за десертом. Чжан рассказывал о многочисленных китайских родственниках, о традициях, о том, что, живя в Китае, скучал по черному хлебу, а рисом объелся так, что смотреть не может. После обеда она заторопилась в музей и опоздала. Назавтра он вновь зашел за ней к обеду, и они пообедали в том же кафе. Назавтра договорились тоже, но он не пришел. Это было тревожно и непонятно. Лидия Викторовна в перерывах между экскурсиями и двумя лекциями поднималась на галерею и высматривала его в толпе прохожих, идущих мимо музея, пыталась разглядеть его на балконе его квартиры, но потом вспомнила, что он временно живет на даче.  «Заболел?» Каждый день трезвонила Лиза, требовала подробного отчета, Лидия Викторовна отчитывалась: «Обедали вместе». На другой день – то же самое. Подруга немного успокоилась и позвонила через день: оказалось, «он» пропал, и у Лидии Викторовны был не «тот» голос.


                - Хм! Пропал! Да у них тактика такая со стратегией! Погоди, объявится твой ухажер залетный!
                -  Он не ухажер, Лиз!
                -  Ты только не вздумай сама звонить ему, слышишь?
                -  У меня… нет его номера, - растерянно проговорила Лидия Викторовна.
                -  А у него – твой?
                -  Нет.
                -  И не вздумай разыскивать по справочной.
                -  Ладно, - пообещала Лидия Викторовна, хотя подумывала об этом.
                -  Не нравится мне твой голос. В общем, так: горячку не пори, поняла? И, если я смогу на костылях добраться до вокзала, то и до тебя доеду. Я позвоню, - и отключилась, Лидия Викторовна даже возразить не успела. Набирать ее номер она не стала, посчитав угрозу подруги просто угрозой. Но наутро проснулась от наглой, непрекращающейся трели звонка. За дверью стояла… Лиза.
                -  Лиза! – ахнула Лидия Викторовна, - как ты, как ты…
                - Ну, закакала. Лиза я, сорок два года уж, блин, - она переступила порог, проковыляла по прихожей, притормозила и оглянулась на заспанную подругу, - куда идти-то?
                -  Куда… куда... хочешь.
                - Теперь кудакает, - Лиза вздохнула, охнула, неуклюже опустилась на стул и взглянула на потерявшую дар речи хозяйку. Та стояла перед ней с растрепанными со сна волосами, в халате, накинутом на плечи, с темными подглазьями…
                -  Ну, понятно, - выдохнула Лиза, - пока не увижу, не уеду. Точка.
                -  Что?
                -  Кого! Его.
                -  Нет его, - тихо проговорила Лидия Викторовна и прошла в спальню.
                -  Дождусь, - пожала плечами Лиза.
                -  А Петька с кем?
                -  Не маленький. Он даже рад. Я только волнуюсь.   
                -  Лизонька, зачем ты? Теперь я переживаю за тебя, за Петьку.
                -  За этого, с Марса, - с издевкой прибавила Лиза.
                -  Да, - твердо проговорила Лидия Викторовна, - за него – тоже. Он бы обязательно предупредил, что не сможет на другой день, он бы – обязательно, обязательно! – ее голос сорвался, и она тихо заплакала.
                -  Брачный аферист. И не смотри на меня так, не надо, - Лиза выставила ладонь перед собой, - был у меня один такой. Я, что, с потолка тебя предупреждаю?
                -  Лизонька, он – хороший. Я не ослепла. Я вижу его и жалею. Он не играет, не строит из себя. Он – славный и настоящий. – Лидия Викторовна говорила негромко сдавленным голосом, - и не пришел… что-то случилось, я знаю.

                -  Заладила одно: хороший, хороший! Перестань реветь! Вот почему мы дуры такие! Мы и беременные, мы и рожаем, мы и детей  выкармливаем, у нас еще и аборты бывают. Еще и плачем по таким, которые с… Марса. Чем он тебя покорил? Талантом, богатством, властью? Да ничего подобного! Инопланетными глазами! Как школьница, прям! Я этого марсианина…
                -  У меня внутри горит все. Я вспомнила, кто моя… праматерь.
                -  Ты – чего?
                -  Ева.
                -  Не реви.
                -  А он не пришел.

               
В молчании они пили чай, потом Лидия Викторовна стала собираться на работу.
               
                -  Лиза… я тебе сейчас вызову такси, отвезу на вокзал, и к вечеру ты будешь дома, а? Пожалуйста, прошу тебя, – и глухо добавила, - может, он… может, его еще… сколько времени не будет.
                -  И в самом деле. Поехали.
                - Да? Тогда я позвоню на работу, - обрадованная Лидия Викторовна на скорую руку наделала бутербродов, положила в пакет фрукты, в термос налила горячего чая, и они вышли из дому.



* * *

               
Начало ноября выдалось классическим: сыро, серо, мокро и промозгло. Дожди зарядили каждый день, отыгрываясь за сухой и теплый октябрь, и шли по-хулигански: то брызнет с низких небес пригоршня холодной влаги, как поиграет, только зонтик раскроешь, а дождя уж и нет. То принесенная западным ветром темно-синяя туча пойдет лить-поливать, лужи наделает, даже бульки по ним пустит, не успеваешь зонтик сушить. То такая же, или похожая на нее, ну, может, чернее, туча висит-висит, висит-висит, все жилы вытянет, а к вечеру возьми да удери! Только зонтик зря целый день таскаешь.


Ноябрь! Хоть один поэт воспел ноябрь? Ну, разве что - гений Александр Сергеевич. Грязно, мокро и холодно в ноябре. А тут еще и Чжан исчез, такси провалилось! Лидия Викторовна несла пакет и старалась поддерживать подругу… за костыль. Продвигались они классически: шаг вперед, два шага назад. Когда костыль попал в лужу, и обе забрызгались, Лиза стала ругаться, что кто-то только путается под ногами. И тут их окликнул мужской голос.


                -  Лидия Викторовна!

Они обернулись: за беседкой стоял Чжан, небритый, с пластырем на щеке, в куртке, застегнутой под горло. Он шагнул им навстречу.


                -  Чжан!
                - Ли! Простите меня, - проговорил он, подойдя быстрым шагом, - я сюда приехал, чтобы вас увидеть до работы.
                -  Чжан! Что с вами? – Лидия Викторовна подняла руку и дотронулась до его щеки. Он перехватил ее руку и оставил у себя.
                -  Вы меня, наверное, ждали позавчера и вчера? На обед? Да?
                -  Да.
                -  У меня случилась авария, я сутки провел в милиции. Нет-нет, не моя вина, - быстро проговорил он в ответ на взлетевшие брови Лидии Викторовны, - я – третье лицо, косвенное. Но пока разобрались, пока там все проверили, замерили. И случилось все недалеко от моей дачи, то есть далеко за городом. У меня ведь даже вашего телефона не было!
                -  А у меня – вашего. Я волновалась, я знала, что вы – не просто, я знала!
                - Я сразу поехал к вам, как только разрешили. Не переоделся, щетина… извините.
                -  Кы-хым, кы-хым, - демонстративно и с издевочкой  напомнила о себе Лиза.
                -  Ой, Лиза! Это Евгений Леонович И, фамилия такая, И.
                -  Друзья зовут Чжан, - представился он, - извините мой внешний вид.
                -  У нас – не лучше, вон как забрызгались. – Лиза осуждающе покачала  головой, - да уж, заставили вы нас поволноваться.
                -  Лиза!
                -  Что – Лиза? Да я из другого города на костылях прискакала.
                -  Я - на машине. Немного задели меня, правда, но ездить можно. Могу вас отвезти. Куда?
                -  В Нижний Новгород, - обычным тоном проговорила Лиза, будто объявила, что выходит на следующей остановке.
                - Лиза! Нет-нет, нам – на вокзал, пожалуйста, мне надо подругу отправить назад утренним поездом. 
                -  Зачем – поездом? – Чжан усмехнулся глазами, - мы вот что сделаем, если вы не против, Ли: сейчас вас подвезем в музей, потом с…
                -  Можно Лиза, - покладисто разрешила та.
                - …с Лизой поедем ко мне на дачу, и один очень хороший человек Костя ее доставит в Нижний. Обедать она будет уже дома.
                -  Да? Лиза?               
                -  Ладно, поехали.


В два часа пополудни Лидия Викторовна получила от подруги СМС: «Довезли. Петька расстроен. Женись. Благословляю».




               


               
Глава 9.



На невысоком подиуме, искусно задрапированном под шатер чем-то воздушным, полупрозрачным, жарко-солнечным, играли трое музыкантов. Глубокие, волнующиеся от сквозного ветра, мягкие складки драпри, спадающие сверху, создавали видимость уюта. В шатер хотелось войти и остаться там, разбросав по соломенным циновкам пышные подушки. Музыканты, двое мужчин в черных смокингах и молодая женщина в фиолетовом, сияющем блестками, концертном платье, исполняли восточные мелодии. Пожилой мужчина с седой щетиной на грубо-морщинистом, выразительном лице и седым же бобриком на крупной голове самозабвенно играл на дудуке. Он извлекал из инструмента надрывные, печальные, плачущие звуки, иногда прикрывал глаза, когда жалоба становилась нестерпимой. Его минорный инструмент пел о чем-то личном, понятном каждому. Худенький, щупленький, русенький юноша в очках создавал на рояле музыкальный фон для тоски дудука. Потом вступала арфа, сглаживая и успокаивая бархатными струнами растревоженное сердце.


                - Необычное трио, - задумчиво произнесла Лидия Викторовна, - а – хорошо… слушаешь, в какую-то сказку уносишься.
                Чжан кивнул.
                -  В детстве я читала восточные арабески: оазис, шах, пэри, журчанье струй, солнце, как этот шатер, - она глазами показала на сцену, - Хорезм, розы Шираза, шербет, халва, - перечисляла она, смеясь.
                -  Нуга, барханы, лукум, в юности – Саади, - с улыбкой добавил Чжан.
                -  Нет, - она покачала головой, - сладок до приторности и…  рабский, что ли.
                -  А мне казалось, - медленно начал Чжан, потом остановился и после паузы договорил, - я думал, дамам нравится Саади именно из-за этого.
                -  Наверное, - она пожала плечами, - мне – нет.


За стеклянной стеной ресторанчика мелькали разноцветные береговые огни, сливаясь под косыми струями дождя в радужную гирлянду. Гугукнул толкач, его уютный мягкий басок оттолкнулся от берега, прошел над водой и утишил покоем. Напряжение первых часов спало, Лидия Викторовна с удовольствием слушала музыку, пила вино, с улыбкой слушала своего спутника. В плавучем китайском ресторанчике они были одни. В небольшом зале на десяток столиков было чисто, тихо, и пахло удивительно приятно. По полу, застеленному циновками, неслышно подходил некрасивый официант, произносил несколько слов, и она с интересом прислушивалась к речи, пытаясь понять. День выдался пасмурным, с ветром, и обилие горячего цвета на подиуме наполняло теплом холодный ноябрьский вечер.


Сегодня Лидия Викторовна приняла приглашение Чжана и согласилась прокатиться до ближайшего городка. Причиной тому послужило не благоволение подруги к Чжану, не очень-то падкой на добрые слова мужчинам, которая трижды в тот самый вечер, съев на разговорах до рубля деньги на мобильнике, разложила все по полочкам. «Первое и главное, Лида, - говорила она, - этот китаец – не мошенник, не брачный аферист и не сквалыга. Порядочен и, как бы правильнее выразиться, честен, что ли. А рябинки там растут, не брехал он про рябинки. Две – у дома. Такой интересный дом! Китайская двухэтажная фанза, представляешь? Необычно, но красиво. Живет один, можешь мне поверить. Для меня наловили сачком из маленького прудика живой рыбы, вот жарю, чуешь, как пахнет? У-у-у! Петька ходит кругами, недоволен, что одному пожить не удалось. Но я – к нашим баранам. Да, ты права, он – стоящий и настоящий, но все равно – мужского коварного племени. Умоляю, держи ухо востро и сразу согласия не давай. Красив к тому же, и глаза… удивительные. Может, правда, марсианин? Роди-ка ты ему, а?»

               
                -  Вы далеко, фея Ли?
                Она улыбнулась и сделала «то» движение.
                -  Значит, Саади вам не нравится?
                Она покачала головой.
                -  Чжан, я хочу… я рада, что – здесь, с вами. А сейчас я подругу вспомнила, как она рыбу вашу жарила.
                - Суровая, - Чжан состроил уважительную гримасу, значительно качнул головой, и они легко рассмеялись.
                -  Она – душка. Наши мужья вместе погибли, и мы дружим, - последние слова вырвались у нее непроизвольно, и Лидия Викторовна смешалась.

                Чжан задержал на женщине внимательный взгляд и сделал знак официанту. Покрутил задумчиво в руках бокал…


                -  Моей жены не стало тоже давно. Но мы их помним.
                Она кивнула, они в молчании отпили вина.
                -  Как называется этот инструмент, Чжан?

 
На маленькой сцене играли на струнных щипковых инструментах две музыкантши, одетые в национальные китайские платья.  «Цинь-цинь», - тонкие, тонкие звуки негромко и медленно раздавались в душистой тишине небольшого помещения, как естественное и необходимое его дополнение.


                -  Цисяньцин. Струны на нем щиплют, как на арфе, только они расположены по-другому.   
                - Звуки похожи на название, - проговорила она, - мне кажется, что в китайском языке много звуков «ц», «ч».   
                -  Да, так. В польском «ш» и «ж» много.
                -  А в русском?
                Оба задумались.
                -  Всего понемногу, - улыбнулся Чжан.
                -  Да.
                -  Небесная фея цветы разбросала, - задумчиво произнес сначала по-китайски, потом по-русски Чжан.
                -  Кто это?               
                -  Не помню, -  ответил он, - это о снеге написал один грустный китаец, он зиму любил, - помолчал и договорил, кивнув в сторону реки за окнами, - китайская лирическая метафора. Мне ее лебеди на той ширме напомнили. Смотрел бы и смотрел на этих прекрасных птиц.
                -  Я зиму люблю, - негромко произнесла Лидия Викторовна. 

               
                Ресторан постепенно заполнялся.               
               
                -  Мне так нравится здесь, - благодарно улыбнулась она, - огни на другом берегу, пахнет приятно, света много, - она прислушалась, - где-то поют.


Чжан улыбнулся и ничего не ответил. Мужской голос выводил песню на китайском языке. Пение раздавалось из-за дальней высокой ширмы с синими драконами, потом показался высокий полный китаец, он остановился у столиков.


                -  О чем он поет, Чжан?
                -  О радости любви, которую принесет птица Фэн-хуан. О солнечном луче, ласково трогающем румянцем щеки просыпающейся женщины, - негромко  перечислял Чжан, не отводя горячего взора, - о прекрасном теле ее, сияющем в лунных бликах,  которому нет сравнения. Он поет о ее распущенных волосах, запутавшихся в тайных ложбинках, о ее полураскрытых губах, ждущих поцелуя, о нежных прохладных холмиках, выглядывающих стыдливо среди каштановых волос. О том, как томительно и зовуще потягивается она  после ночи любви, как извивается, как трепещет ее восхитительное тело в жарких ласках, какая нежная и безумно желанная она в истоме… как сверкают бесценными бриллиантами капли влаги на ее прозрачной коже. Он поет о восторге и упоении… о дарованной отраде. Он поет о вас, Ли!
                -  Да, - прошелестела она и не отвела взгляда.
                - Поет о том, что мы пройдем вдвоем равнину жизни, и, если нам повезет, то мы встретимся там, где нет боли и времени, а есть одна любовь, великий смысл существования души. Он поет о нас, Ли!
                -  Да.   
                -  Слышит ли это моя прекрасная фея?
                -  Да.



Глава 10.



Зима долго не наступала. Весь ноябрь, чуть не каждый день, сеялся противный, мелкий, холодный дождь. К концу месяца к нему прибавился снег, тоже мокрый и надоедливый. А еще поется, что у погоды нет плохой погоды. Как же! Зиму ждали, ждали, а она все - никак и никак. Казалось, вот-вот, еще градуса полтора, и вместо дождя на раскисшую землю опустятся долгожданные, белые хлопья.  Нет, к вечеру вновь включалась небесная лейка-поливалка, опять сеялось, опять на улицах - серо, в носу – мокро!   И так – весь ноябрь. Все жилы вымотал этот месяц! И как  люди живут у моря, или в Африке, где снега сроду не бывает? Как они обходятся без снежной чистоты и первозданности, когда укрытая белым покрывалом земля нежится под ним, спит себе, посапывает. Как они живут там без первого хрусткого снега, который пахнет арбузом, только что разрезанным?  Когда он не поет под ногами зимним вечером, или не крутит хоровод из суматошных снежинок вокруг фонарей, или не зовет за собой, чтобы спрятать в белой пурге? Привыкли, наверное, бедные…


Уже и первая декада декабря подходила к концу, а снега все не было. Река, серая и словно маслянистая, шлепала тяжелыми свинцовыми волнами о парапет набережной, забрызгивала ледяные струи на тротуарные разноцветные дорожки, и, довольная, спокойно шла себе дальше к морю. По ней не ходили люди, ее не сковали морозы, не плыли по ней тяжелые баржи, не сливали в нее всякие мазуты. Ей нравилось быть чистой,  холодной и независимой.



Лидия Викторовна сегодня ночевала у себя дома, тогда как уже недели три перед тем жила у Чжана: на двенадцатое декабря была назначена регистрация, и ее, как невесту, должны были забирать из дома. Игоря из училища отпустили только на трое суток, посчитав, что свадьба немолодой матери – причина не столь уважительная.  Дня два назад приехали мама, Лиза с Петей и двоюродные сестры. «Сдавать» же ее на руки жениху будет Зиновий Самуилович. Все уже было расписано, распределено, заказаны столики в ресторане, разосланы приглашения. На даче жили Сергей с женой, только-только успевшие уехать, да еще двое, а потом и трое однокашников Чжана, сновал туда-сюда насмешливый и красивый Глебов, выбрано платье и уборы, приличествующие невесте с таким взрослым сыном. Все, все было готово, за исключением одного: опаздывала зима!  А в грязь да в мокредь Лидия Викторовна выходить замуж не хотела.

   
                -  Я не понимаю, - грустно вопрошала она, стоя у окна его квартиры незадолго перед тем и наблюдая за сплошной разноцветной крышей из зонтов на промокшей улице, - что случилось, почему еще нет снега? Кто виноват?
                -  А я знаю ответ на второй русский вопрос «Что делать?», - произнес он, подходя к ней, и уже поднял руки, чтобы обнять ее, - нет, не буду к тебе прикасаться.
                -  Прикоснись, мне холодно без тебя,  - она протянула к нему руки.
                -  Замучаю, - глухо проговорил он, качая головой.
                -  Замучай, - попросила она.
 
 
                -  Я буду ревновать тебя, - хрипло проговорил Чжан.
                -  Без повода? – прошептала она, не открывая глаз.
                -  Ничего не могу с собой поделать. И я сказал: наверное.
                -  Нет, - живо возразила она, - ты не говорил: наверное.
                - Не говорил? Хм. Но ревновать буду. Ли! Ты такая невозможно красивая, с ума сойти… такие нежные эти твои снежные холмики!
                -  Не убирай руку… ничего не убирай.
                -  Люблю тебя, Ли! Обожаю тебя! Я уже сейчас тебя ревную.
                -  К кому? К самому себе?
                - А вон, - махнул Чжан в сторону окна, - пялится и пялится, ни стыда, ни совести!


В узкую щель между шторами заглядывал молодой рогатый месяц, на один край его коромысла можно было повесить ведро, такой он был молоденький-молоденький.


                -  Не ревнуй, - улыбнулась она, - он мне не нравится ни капельки, тощий, невоспитанный к тому же. Чжан, зачем ты согласился на двенадцатое? Пусть бы в конце декабря это происходило, - и добавила с надеждой: - к тому времени уж точно снег бы выпал. 
                -  Важно то, что в нас самих, Ли.
                -  Я хочу, чтобы этот день был чистый, светлый, как ты, чтобы – снег был.
                -  Сегодня у нас какое? Сегодня у нас девятое, да?
                -  Десятое! Я платье примеряла пятого? Прошло пять дней.
                -  Десятое? - Чжан сел на постели, пересчитал пальцы, задумался, - не должно быть. Это что же получается? Ты завтра от меня уйдешь на целую вечность? На целые сутки? Нет-нет, нет.
                -  Уже завтра? Так быстро? Что-то мне немного страшно.    
                -  Я сейчас, - Чжан прошел в другую комнату, пошелестел бумагами, вернулся, - надо же, календарь остался в кейсе на даче. Но не десятое.
                -  Десятое… кажется.
                -  Надо Глебову позвонить, он все знает.
                -  А удобно?
                -  Да-а, скоро полночь. О! А мобильник! Совсем что-то я!..
                -  Какое там число?
                -  Ты какое сказала? – усмехнулся он.
                -  Чжан! Десятое.
                -  А тут стоит восьмое. Ты подумай, а! Эт-ти мобильники!
                -  Я не верю, - она встала и босиком пробежала к своей сумочке, - у тебя там часы остановились, наверное. Десятое сегодня, - вынула из кармашка свой телефон, взглянула и растерянно проговорила: - восьмое декабря, Чжан.
                - Что ты говоришь! Вот не думал, - расхохотался Чжан, - мы с тобой живем впереди времени, драгоценная моя фея!
                -  Люблю тебя.
                -  А если ты хочешь, чтобы выпал снег на наш день…
                -  Хочу!
                -  Завтра девятое? Да?
                -  Ну… да, сегодня же – восьмое, - она сверилась с окошечком мобильника.
                -  Тогда воспользуйся волшебным жезлом жуи, и в назначенный день пойдет снег. И что бы ты ни пожелала, все исполнится! Только не забудь произнести те слова по-китайски, помнишь?
                -  Да.
                - Жезл этот исполняет  желания в нашем роду, знаешь, как долго? Сейчас подсчитаю: дедушка Ци передал его бабушке Лю сто восемьдесят лет назад, та отдала жезл старшему сыну, он – своей жене Лян, и дальше. Не веришь?
                -  Очень даже верю. Я вспоминаю те слова.
                -  В нашем роду все жены были на «Л», теперь ты моя жена Ли.
                -  А почему тебя назвали этим именем? Чжан?
                -  Это - старинное китайское мужское имя. Около  двух тысяч лет назад жил астроном Чжан Хэн, он описал 2500 звезд, сконструировал вращающийся звездный глобус, много разных приборов, один из которых указывал на эпицентр землетрясения. Представляешь, Ли, почти 2000 лет назад! Я горд, что ношу это имя. Еще был Чжан Цянь, китайский дипломат, он прошел из Китая в Среднюю Азию по Великому шелковому пути, было это больше 2000 лет назад. Еще… Ли, - позвал он шепотом, - спит.
И по-китайски шепотом произнес несколько слов. 

               

В ночь на двенадцатое декабря пошел снег. Он падал крупными хлопьями всю ночь, и наутро в город бесшумно, без фанфар и звонов, вошла зима. Она прошествовала по городским улицам, по прилегающим к городу полям, заглянула в лес. Земля скрылась за снежной кисеей, она завесилась ею и прилегла отдохнуть, напитавшись небесной влагой, набравшись сил для будущей жизни, выполнив все, что должна была подарить живым и сущим в данный период времени. Она засыпала под теплым, мягким покрывалом, согреваясь, успокаиваясь, сберегая все соки, что понадобятся ей в будущем году. Засыпала земля, укрытая чистотой и свежестью, а на ней родилось еще одно маленькое большое человеческое счастье.





Эпилог.


«Лизонька, дорогая!

Я получила твое письмо еще на прошлой неделе. Не обижайся, что сразу не ответила. На меня сейчас обижаться нельзя: я поглупела, подурнела и потолстела, а Чжан, чудак, восхищается. Я поначалу думала, что он хочет меня поддержать, но потом – вижу, нет, по правде рад, что я выгляжу коровой, и глаза стали коровьи, с поволокой, беременные глаза. И вся я - беременная, страшно счастливая и довольная! Ты спрашивала, какая теперь у меня фамилия. Лиза! Ты – что, тоже беременная? (Читай – глупая?) Ты же на нашей свадьбе свидетелем была, ты же расписывалась. Ааа, это красавец Глебов сбил тебя с панталыку. Не сбивайся. Я тебе вот что скажу: во-первых, он женат. Во-вторых, безответно – не надо, Лиз. И в-пятых, и в-десятых – не на-до! Там – семья. И не строй глазки, я все видела. Я люблю тебя, подруга моя, и желаю тебе только одного: доброго сердца. 

А фамилия моя И. По-китайски Ли Линь И. В бархатном августе я стала любимейшей феей одного прекрасного человека, которого лучше в мире нет. Он сейчас перестраивает нашу фанзу, чтобы сделать две детских комнаты и комнату для няни. Приезжал на недельку Игорь. Увидел меня и сильно удивился: «Ты и меня такая толстая носила?» Я, говорю, тебя-то я одного носила, а сейчас во мне – двое твоих крошечных братиков. Лиза! Я не могу тебе выразить, какая я счастливая! По-моему, Игорь ревнует меня к Чжану, хотя они, на первый взгляд, подружились. На восьмое марта Чжан слепил под окном снеговика. Мы тогда жили несколько дней на даче. Где он насобирал снега, ума не приложу! Такой смешной снеговик в китайской шапочке с кисточкой, с черной косичкой сзади и с большим блюдом на пузе, а на блюде – сердце.

Лиза, в июле мы, наверное, уже уедем, может, и раньше. Чувствую себя нормально, но кто его знает! Решили подстраховаться. Поэтому, дорогая моя подружка, жду тебя в мае на много дней в гости. Твои гастроли начнутся не раньше июля, отпуск возьми на июнь. Пожалуйста. Игорь приедет числа пятнадцатого июня, Пете с ним будет интересно, и Игорю – компания. Спасибо тебе. Целую, обнимаю, жду. Сегодня уже четвертое мая, не тяни с приездом. 

                Ли.

P.S. Наши мальчики появятся на свет в августе. Этот месяц с императорским именем Август - самый главный на всю мою оставшуюся жизнь.
                Твоя русская китайка Ли Линь И».
 
               
               
                22августа 2009г.
                Москва.