Лепта

Из цикла «Встречи»
               
               
                Шла ранняя-ранняя весна.
                Из-под снега вытаивало чудовищное человеческое бескультурье: пакеты с мусором, выброшенные с верхних этажей, какие-то тряпки, одежки, собачьи кучки…. Газонные кусты у домов принимали на себя весь этот срам и стояли, им украшенные, до первого субботника, заставляя жителей первых этажей реже выглядывать в окна на весеннюю погоду. А она в этом году не радовала: утром – мокрый снег, в обед – снег с дождем, к вечеру – дождь со снегом и ветром. На солнце, проглядывавшее изредка и ненадолго, показывали пальцем, как на инопланетянина, задирали головы и улыбались ему заискивающе и подобострастно. Сегодня дождя не предвиделось, снега – тоже, но и солнце где-то спряталось, хотя серые, тяжелые тучи наперегонки с белыми облаками метались по небу, и казалось, что еще чуть-чуть, и разойдется шире вон та чистая лазурная полоска, и улыбнется солнце с небес.

                За грязно-желтым зданием московского вокзала слышна была живая музыка: саксофон, гитара, виолончель, - местные музыканты развлекали белый свет. Они не зарабатывали, у их ног не стояли раскрытые футляры от инструментов. Они не наяривали, а выводили нежные попурри на забытые и полузабытые напевы, играли ностальгические джазовые ритмы, страстные и томные танго, танцевальные мелодии. Сами музыканты были разного возраста, прилично случаю одеты в белоснежные сорочки, темные фраки и при галстуках «бабочка». Они расположились полукругом на верхней ступени наружной лестницы, здесь было меньше ветра, и иногда пригревало прорвавшееся сквозь плотные упрямые облака солнце.

                По стране, по городкам ее и деревенькам словно Мамай прошел: закрывались театры, переучивались оставшиеся без работы артисты, чаще стало мелькать на афишах полузабытое слово «антреприза», музыканты играли в переходах, чтобы не отучиться от публики и не потерять профессионализм. Девяносто третий год шагал по стране, смутный и мутный, когда одни в водичке его непрозрачненькой рыбку ловили не очень чистыми руками, другие исчезали из жизни или опускались на дно, третьи – из грязи, да в князи. Когда все вокруг вдруг стало продаваться: служебные места, дружба, дети, любовь, красота и даже смерть, - все! Но оставались четвертые, и для них еще плыли в распадках туманы, запах тайги будоражил голову, душа звала в правду, а сердце стучало в ритме любви – к жизни и к музыке. Они-то и исполняли сейчас на своих инструментах зажигательную неаполитанскую тарантеллу, устроившись на самом верху привокзальной лестницы.   
                Под их музыку, неуклюже двигаясь, а в особо выразительных местах подпрыгивая, танцевали несколько бомжей, три мужчины и одна женщина, одетые в случайную, мятую одежду. Привокзальные нищие, худые, с грязно-загорелыми от постоянного пребывания на улице лицами и со всеми пороками, написанными на нем; потерявшие на этом свете все: крышу над головой, семью, работу, уважение, и на короткие минуты музыкального забвения создавшие себе иллюзию воспоминаний «той» жизни, «того» счастья, где было все, а теперь – пук смердящего тряпья и два старых, прокисших тулупа, сложенные в кучу у ступенек. Толпа транзитных пассажиров и случайных прохожих молчаливо, без улыбки наблюдала за танцующими. Их позвала сюда музыка, и они не рассчитывали «любоваться» здесь «этими». Но небольшой ансамбль играл хорошо, слаженно, профессионально, главное, с душой, поэтому слушатели не расходились, а стояли, стыдливо полуотвернувшись.

                Антракт.
                Музыканты накинули на фраки теплые куртки и отдыхали: курили, разговаривали. Публика сдержанно и скупо выдала несколько хлопков и разошлась: кто отошел к ларькам, стоявшим неподалеку в длинный ряд, и, убивая время, глазел на одноразовый китайский ширпотреб, кто пошел к поездам или в камеру хранения. Оттанцевавшие бомжи отошли в сторонку, тихонько и смущенно посовещались, подобрали с асфальта коробочку из-под шоколада, насыпали в нее какую-то мелочь и поднесли музыкантам.
                -  Ребята,- простуженным басом прохрипел один из них, - извините, что мало. Спасибо, - он удрученно развел руками, поставил коробочку на нижнюю ступеньку и направился к своим, на ходу оборачиваясь и поднимая сцепленные руки в знак дружбы.
                Антракт окончен. Музыканты отдохнули, скинули куртки, поправили галстуки и заиграли:

                Дорогая моя столица,
                Золотая моя Москва!


                А коробочка так и простояла сиротливо на нижней ступеньке – к малой лепте подвального люда никто не присоединился. Лишь час спустя, туда добавила десятку местная вокзальная проститутка: сегодня был понедельник, много не наработаешь, и она положила только десять рублей.



                Март  1993г.
                Москва.