Смеялись тихо звезды

Из цикла «Встречи»               
               
               


                Московское жаркое лето плавило асфальт под ногами, загоняло под навесы и в подъезды все живое, заставляло выпивать все соки, ситро, морсы и квасы, предлагаемые многочисленными киосками, магазинами и кафетериями. Счастливчики сидели по домам или уезжали за город, в деревню, в лес, липли к речкам и озерам. Несчастные же приговоренные перемещались по улицам малыми перебежками, очумело залетали в магазины с кондиционерами, ненадолго приходили в себя и бежали вновь по своим делам. Многолюдная в любое время Москва в такое пекло непривычно обезлюдела, стала почему-то пониже и постраннела: на улицах вдруг появилось много темнокожих иностранцев, будто и не столица это вовсе российского государства, а большой город где-то в Африке или Южной Америке.

                На первом этаже Казанского вокзала в самом дальнем его уголке было чуть-чуть прохладнее, чем на втором этаже, и я надеялась дождаться моего поезда с малыми потерями здоровья. Несколько раз выскакивала наружу, в каленое нечто, покупала два-три пломбира и бегом возвращалась в относительно спасительную прохладу вокзала. Ехала я от дочери через Москву, пересадка оказалась долгой и утомительной. В другое время можно было бы соблазниться услугами экскурсионного автобуса, да и кататься бы себе по столице, проведя время с пользой и интересом, или зайти в привокзальный ЦУМ поглазеть на витрины. Но – не в такое пекло, лучше уж в прятки с солнцем поиграть. Таких бедолаг было предостаточно: лето, кто – куда: на море, к родителям, к детям или обратно домой. От томительного безделья, которое выматывает похлеще самой тяжелой работы, сначала читала, потом решила три кроссворда, отложила их и стала развлекать девочку-соседку лет двух. Но та покапризничала и уснула. Устроившись удобнее и влив в себя последний глоток противно-теплой минеральной воды, я тоскливо подумала, что муки мои жаркие окончатся лишь поздним вечером.

                Вот пришел громкий цыганский табор. Стало шумно, тревожно и пестро, забегали между креслами цыганята, замелькали длинные разноцветные подолы цыганок, пассажиры включили бдительность и придвинули к ногам багаж. От мелькания и гомона жарынь чувствовалась еще сильнее, я подхватила свою сумку и перешла в другой зал ожидания. Здесь было тихо, но до прохлады так же далеко. Но хоть тихо. Невдалеке по проходу прошла молодая семья индусов: красивая женщина в светло-зеленом шелковом платье, украшенном желтым, длинным шарфом, который крылышками летел за ее плечами, и кастовым темно-красным пятнышком на лбу. Муж ее был одет в темный европейский костюм, выглядел элегантно, внушительно и значительно. Они вели за ручку двух мальчиков лет пяти-шести и о чем-то непринужденно и весело разговаривали. «Им не жарко», - подумала я.

                Мои вокзально-ожидальные наблюдения привлекла пара: мужчина лет около пятидесяти и женщина лет сорока, возвращавшиеся, по-видимому, с моря. Оба сильно загорелые, причем, цвет загара – южный, он отличен от обычного, средней полосы России загара кремовым оттенком. Они поставили чемодан и дорожную сумку на пол, сверху водрузили большую, плетеную, без красивостей корзину с фруктами и устроились напротив меня, так что мне волей-неволей пришлось на них поглядывать, сначала – верхним взглядом, затем – с любопытством, дальше – с интересом, удовольствием и легкой завистью.
                Мужчина был хорошего роста, плотный такой и с намечавшимся брюшком, которое, как ни странно, его совершенно не портило, а, напротив, придавало фигуре осанистость и приятную солидность. Одет он был в обычную летнюю униформу – рубашку с коротким рукавом и легкие светлые брюки. Ему было очень жарко, и он время от времени вынимал из кармана большой носовой платок в яркую зеленую клетку и вытирал им улыбающееся лицо, как пришел с улыбкой, так и пребывал в благодушии и блаженности. Улыбались его голубые, в девичьих пушистых ресницах глаза, густые брови, даже полуседые, в мелкий крутой завиток кудри казались радостными, а довольно глубокая ямка, вылепленная на квадратном подбородке, казалось, смеялась: человеку сейчас было хо-ро-шо!

                Женщина не улыбалась, но и без того была  мила, строго красива, стройна, скромно и со вкусом одета в крепдешиновое платье изумрудного цвета, в руках она держала красивую, стильную летнюю шляпу из соломки с темно-синими перышками. Ее необыкновенно пышные волосы пшеничного оттенка были заплетены в толстую косу и уложены на голове короной, что удивительно шло ей и делало ее королевой. Очень тонкие, правильные и симметричные черты лица нисколько не портила капризно приподнятая верхняя губка, она лишь добавляла совершенства в облик женщины. Ее нельзя было назвать прелестной, нет, но она была красива настолько, что вдруг напомнила мне иллюстрацию к «Князю Серебряному» А.К.Толстого, где художник изобразил княгиню столь по-русски прекрасной, что эта случайная женщина на вокзале, казалось, сошла с той книжной картинки и шагнула в наш век из века давнего. Женщина была того возраста, который принято называть бальзаковским, но ей это определение решительно не шло, не знаю, почему, но не шло. Может быть, потому, что не смотрелась она изнеженной. Может быть, поэтому.

                Они устроились, осмотрелись, мужчина в очередной раз промокнул платком пот и с бесконечной улыбкой на лице стал наблюдать за тем, как его спутница пытается пристроить шляпу на своей короне. Это оказалось делом бесполезным: шляпа не держалась, падала. Она ее то на один бок, то на другой пробовала нахлобучить, засовывала часть волос внутрь шляпы, но та все равно сваливалась. Они тихонько смеялись над этим. Женщина от смеха вся словно засветилась, такая белоснежная улыбка засияла неожиданно на ее лице, мужчина же, смеясь, согнулся и хохотал где-то у своих колен. Она что-то смешливо говорила ему на ухо, показывая на шляпу, но он несогласно качал головой и вытирал слезы, выступившие от смеха. Дружно отсмеявшись, они ненадолго успокоились, посмотрели по сторонам, потом – друг на друга и тут он, по-видимому, предложил ей распустить корону: он положил руку на косу, уложенную на голове, вынул шпильку из ее прически и показал женщине. Она согласно кивнула, и они вместе начали выбирать шпильки и заколки. Коса, освобожденная от плена, упала вниз. Это было чудо! Роскошная, пшенично-соломенного цвета, настоящая женская коса высвободилась и пала вдоль спины, свесившись с сиденья. Мужчина любовно и бережно расправил это диво (действительно – диво, в наше-то время коротких стрижек) по женской спине и восхищенно смотрел на нее. Женщина без короны оставалась такой же красивой, лишь прибавилось милости и мягкости, и она, наконец-то, смогла надеть шляпу. Мужчина перестал смеяться и не отрывал от нее долгого взгляда, выражение которого я ни описать, ни передать не смогу. А придумывать не хочу.

                Жаркие, простреленные солнцем окна вокзала, говор и бормотанье несчетных голосов, смех, негромкий шум чемоданных роликов, отдаленный грохот уходящих и приходящих поездов – они ни на что не обращали внимания, им это было не интересно: они глядели друг на друга, будто что-то новое открывая в себе и в другом. Пассажиры, измученные жарой, от них с недовольством отворачивались: как смеют они, вот эти, быть такими радостными и довольными в этом несусветном аду, среди вокзальной суеты, когда вокруг…, и вообще! (Есть ведь люди, у которых вызывает жуткую неприязнь все, что отличается от их собственного настроения. Я даже знаю одного молодого мужчину, который перестает смеяться, когда кругом все покатываются с хохоту. Тогда окружающие недоуменно смолкают, а ему страсть, как приятно от подобной реакции. Но это я - к слову.) Между тем мои визави сходили за мороженым, оставив на меня свой багаж, через час пришли свежие, умытые, принесли по брикету фруктово-замороженного, угостили и меня. Женщина пересела ко мне, и мы премило поболтали, найдя общую тему: жара!

                Кто они? Любовники? Или это поздний брак, и они – молодожены? Неужели это супруги, прожившие вместе не менее двадцати лет, судя по возрасту? Но тогда как они сумели сохранить, сберечь, пронести по жизни свежесть чувств, желание смотреть и видеть друг друга, стремление быть рядом, вместе решать незначительные мелочи, как? Ведь не молоды, явно устали от суеты и переезда. Им настолько славно было вместе, что они оторваться, отлепиться не могли друг от друга: устав, женщина прислонилась к мужчине спиной, сняла босоножки и поставила ноги на соседнее сиденье. Мужчина сначала придерживал ее рукой, но, заметив, что ей это не совсем удобно, развернулся и подставил спину, да так и остался в неудобной позе, пока она отдыхала, перевесив косу ее себе на грудь и бережно, двумя руками прижимая к груди. Он не держался за косу, не наворачивал ее на руку, нет, он как будто баюкал ее на своей груди, как частицу любимой женщины.

                Часа через два мы попрощались, пожелав друг другу счастливой дороги, всего, что желается в таких случаях, и расстались навсегда: объявили посадку на Владимир, и они ушли. А я потом долгую дорогу до Байкала везла в себе сердечную радость от приятного дорожного знакомства, слегка разбавленную грустинкой: с ними рядом было так хорошо! Расставаться не хотелось! Так не хотелось, что я потом взяла, да и написала рассказ.



               
                Москва.