Торжество Веры

Серые стены неказистого дома, прятавшегося в сухом палисаднике, приближались всё ближе, раздвигая ветви вялых низкорослых деревьев. Мне казалось, что я скоро упрусь в эти стены лицом. Прижмусь щекой к пыльной, обвисшей кирпичной кладке. Моё лицо оставит влажный след… нет - оно прилипнет и мне придется отрывать его, крича от боли и плача. Эти стены пугали меня. Больше всего я боялся их именно сейчас, когда они становились всё ближе. Вот ещё пару шагов. Два каких-то человека, которых я до этого не видел и которые вызывали у меня приступы недоверия и ненависти, волокли меня под руки. Я припадал к земле, корчился, упирался ногами, вырывался. Возможно, я уже осознавал неизбежность. Всего ничего. Скоро меня приведут. Я буду спать!.. Нет, сопротивляться только хуже – трата сил. Но и сдаваться не стоит. Эти уродливые бугаи сильнее меня, но я их умнее. Надо сохранять силу мысли. Мысль – это мой последний аргумент. .. Когда до крыльца серого дома оставалось несколько шагов, я закрыл глаза, расслабился и перестал сопротивляться окончательно.
   ***
   Мне кажется, что именно так я и должен был кончить. Ага. Сказали бы мне пару месяцев назад, что я окажусь в ПНД, в этой лечебнице для шизофреников, невротиков и прочих на принудительном лечении – не поверил бы ни за что. Ан вот как оно вышло-то… Я лежу один в белоснежной палате, прикованный к койке. Свет дня и блеск ночных звезд продираются сквозь решетчатые окна. Любопытный жизненный опыт, ценный. Пригодится для моей будущей книги. Меня кормят какой-то жидкой кашей – что-то среднее между овсянкой и водой.Каждый день приходит сестра и колит мне что-то. Говорит, что это успокаивающее. Ну-ну, знаю я вас. Небось какой-нибудь там аменазин. Или, что хуже, галя – галапередол, то есть. Уже второй день я тут, а у меня ещё не был мой лечащий врач. Интересно, назначен ли он мне вообще?.. ха-ха. Не уверен, догадываясь, почему я здесь, точнее, по чьей воле.
   Душновато. Вроде, всё хорошо. Рассудок свой я вам просто так не отдам. Я сильнее вас. Во мне дух и вера. А вы – наивные бездари с шприцами, прячущие довольные морды под марлевой повязкой.
   Приходил доктор. Говорил, чтобы я не волновался. Меня скоро отпустят. У меня просто нервный срыв и через дней шесть я буду на ногах. Вы знаете, я ему поверил. Наверно, это потому, что он улыбался. У доктора были необычные руки. Это сразу бросилось мне в глаза. Они были непропорционально большие. Как клешни краба.
   ***
   Я проснулся… Ух, что-то долго я спал!.. Не помню ничего вообще. Как в коме. Приснится же такое!
   Надо встать, болит низ живота, как будто дня три не был в туалете. И жрать охота. Я стал приподыматься, но почувствовал, что меня что-то держит. Хм. Предпринимаю попытку пошевелить руками-ногами – ни черта. Глазами обегаю свою комнату. Вроде всё на месте – шкаф, сервант, стол с разбросанными на нём бумагами. Господи, неужели удар?.. Мне ещё только двадцать семь! Парализовало… И никого рядом нет. Что за дерьмо?!.. Всё тело как кусок ваты, как огромная куча мягкого кала. Да что за бред, в конце концов! Быть этого не может.
   Вдруг где-то за стенкой я слышу какие-то шаги, звяканье.
   - Эээээй!!! – ору, накопив последние силы. – Ээй!.. Помгииииттсс…
  Язык не слушается. Это совсем край. Во рту что-то вроде картофелины, а не язык.
   - Ыыыыы… Агагаагагаааа….
   Но дверь распахнулась и в комнату вошла мать. Мама… Как же давно я тебя не видел. Господи, спасибо! Какая же радость, господи. На глазах моих наворачиваются слезы. Мамочка, как ты постарела! Подходит ко мне, гладит мне голову и говорит, мило так, добро:
  - Тссс, тихо. Тихо. Успокойся. Всё хорошо. Потерпи. Тебе отдохнуть нужно, дорогой, отдохнуть. Это нервы. Пару дней всего. Потерпи, Власов.
   Что-то острое впивается мне в левую ляжку. Я чувствую, как в меня маленькой струйкой вливается кипяток и огненным потоком бежит по венам, разносится по телу, смешиваясь с кровью… Дух. Вера. Сила мысли.
   ***
   Мои конечности покрылись толстой задеревенелой коркой. По скрученным рукам и ногам проходил электрический ток. Клешни доктора расстегивали ремни и развязывали простыни. Два бугая и медсестра подняли меня на ноги. С усилием сделав пару шагов, я вспомнил как ходить. Это прекрасно! Они вели меня в сад, как я понял из слов доктора.
   Спустившись с крыльца, меня посадили в инвалидное кресло, и сестра везла меня по тропинке вдоль цветущих деревьев. Весенний воздух и солнце вернули мне веру в моё излечение. У меня сложное заболевание – ДЦП. Отец бросил нас, когда узнал об этом. Когда узнал об этом я, не помню. После смерти матери меня поместили в дом инвалидов.
   Что это болтается белое между деревьев? Я вскочил с кресла и побежал. Свернув с тропинки, я устремился к висящей на суке простыне, вытянув вперед руки, чтобы не врезаться в ствол. Подбежав, я понял, что это повешенный. Долго не решался поднять конец простыни, прикрывавший лицо. Мне почему-то казалось, что лицо мертвеца будет настолько искривлено смертельным мучением, что я лишусь рассудка. Низ простыни был изнутри выпачкан в последних, рефлекторных испражнениях повешенного. Он висел на ветке яблони и болтался из стороны в сторону, воняя и дрожа. Лепестки цветущей вишни падали мне на волосы и плечи, я буквально утопал в этих лепестках. Но всё не решался поднять конец простыни. Собравшись, я открыл лицо повешенного. Глаза его были открыты. Это был я. Я смотрел себе в лицо и улыбался. Мы улыбались друг другу.
   - Ты как? – спросил я себя.
   - Хорошо. Вишу, болтаюсь. А ты всё бегаешь?
   - Да, - ответил я.
   - Думаешь, ты сильнее их? – спросил я.
   - Да.
   - Нет! Я сильнее всех вас!
   - Почему это? – не согласился я.
   - Потому что я мёртв.
   ***
   Глаза болят. Видимо, чем-то ужасным меня пичкают здесь. И ремни жмут, всё тело затекло. Ужасно болят глаза, как под прессом их давят – отвратительное ощущение.
   Сейчас бы расслабить ремни, встать, потянуться. Поприсядать пару раз, понагинаться – чтобы кровь по телу побежала. Сходить в ванную, умыть лицо прохладной водой…
   …Я держал в руке свой белый, круглый глаз. Зрачок карего цвета. Ага. Хе, а глаз такой приятный на ощупь, как виноградина! Такой идеально гладкий, ровный. Сквозь мембрану видны капилляры. Я немного сдавил его – забавно. Я сдавил сильнее. Глаз напрягся. Пхо – и вот я держу в ладони развалившийся шарик бело-желтого цвета. Всегда было интересно, что внутри глазного яблока. Оказалось, что ничего – лишь густоватое желе. Жаль.
   Я убрал руку под простынь, ремни застегнулись. Шприц поднялся в воздухе, выпустил к потолку пару пробных капель через иглу и впился мне в ногу. Через мгновение я уснул.

***
   Зеленые терассы Ближней дачи густым ковром окружали вольеры с птицей. Иосиф любил растения и животных. Однако людей недолюбливал, всегда говорил, что они – стадо. Я стоял на деревянных мостках, ведущих ко входу в здание и дышал. Волновался, конечно. Меня ожидал разговор с таким серьезным человеком. Через минуту вышел мужчина в сером, старомодном пиджаке и предложил пройти в дом. 
   Иосиф сидел за столом и курил. В комнате было до крайности мало света, горела настольная лампа. Пыль вихрем кружилась в воздухе и танцевала на слабом лучике, пробивавшемся сквозь щель между плотными занавесками. Август. А в комнате как будто июль… На ковре над диваном висела огромная фотография какого-то мальчика, державшего в руке игрушечную лошадку. Вообще, фотографии маленьких детей были развешаны повсюду. За моей спиной захлопнулась дверь. Иосиф оторвал глаза от бумаг.
   - А, товарищ Власоу, - поприветствовал он и сделал знак рукой. – Проходите, присаживайтесь. Вы дорогой гость.
   - Здравствуйте, товарищ Иосиф Виссарионович, - ответил я и присел на стул напротив вождя. Как-то неловко, будто стесняясь. Или боясь.
   - Вы взволнованы? – спросил, хитро прищурившись, Сталин и взял в рот трубку.
   - Есть немного.
   - Здесь можете чувствовать себя спокойно – это не Кремль.
   - Хорошо, спасибо.
   - «Казбек» курите?
   - «Винстон» есть? Синий…
   Чёрт, дурак! Ну что я спрашиваю?!
   - Что, простите?
   - Не курю.
   - Это хорошо, товарищ Власоу. А знаете, по какому вопросу я вас вызвал? Точнее, пригласил в гости?
   - Догадываюсь…
   - Господин П. вами не доволен. Вы заставляете его нервничать.
   - Я его не люблю. Его многие не любят.
   - Я не в восторге от него тоже, товарищ Власоу. Но ведь я не пишу про него всякие гадости. Мне проще расстрелять его.
   - А я и не писал ничего такого, - потупился я.
   - А что же вы пишете?
   - О вере.
   - Какой такой вере? Протестантской?
   - Ну… о вере в прекрасное…
   - А вот это хорошо!
   - Согласен.
   - Однако, господин П. мне жаловался, что плохая у вас вера-то. Не в него.
   - А ежели и не в него, то что в этом такого? Мы ведь живем в свободной стране.
   - Кто, вы? – Сталин громко, раскатисто засмеялся, потрясая внутренним хрипением горловину. – Дорогой, как вы наивны!.. Никто, нигде и никогда не жил, не живет и не будет жить свободно. Я вам клянусь.
   - Как же так?.. Я верю коммунистическим принципам.
   - Это хорошо. Мечтать не вредно. Но это зря. Знаете почему?
   - Почему?
   - Потому что я давно умер.
   Я опустил голову.
  - Получается, что всё, что я писал – бессмысленно и не нужно никому?
   - Да. Вы писали о силе мысли и духа? Так вот, значит, вам это сейчас пригодится. Вы нынче в больнице?
   - Если это заведение можно назвать больницей.
   - У вас дети есть?..
   - Нет, товарищ Сталин.
   - Надо, Власоу, надо. Дети – наше будущее, - Сталин оглядел комнату, с нежностью глядя на каждую фотографию.
   - Это ваши дети? – нашел смелость спросить я.
   - Да, и вы тоже мой ребенок, товарищ журналист.
   Сталин поднялся, взяв со стола стакан с чаем и подошел к окну.
   - Душновато, не находите? – сказал он с грустью в голосе и раздвинул шторы, открыл форточку. – Вы свободны, товарищ Власоу. Постарайтесь завести детей и не огорчать больше товарища П.
   - Спасибо, Иосиф Виссарионович. Прощайте.
   Я встал на подоконник, пожал сухую, морщинистую руку Сталина, скинул ногой горшок с настурцией, открыл окно и прыгнул. Я летел с восьмого этажа, а где-то в вверху махал мне грустный вождь. Я летел, летел… Мимо проносились этажи, балконы, сады, экипажи и собаки. 
   ***
   Двое в штатском и доктор Мазаев стояли возле койки Власова. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.
   - Он нас видит? Слышит?
   - Отнюдь.
   - То есть, не догадывается, что мы рядом.
   - Совершенно.
   - Каково его состояние?
   - Он готов к выписке.
   - Замечательно.
   - Что вам от него нужно?
   - Что бы он не видел, не слышал и не догадывался.
   - Расскажите мне о моем пациенте, пожалуйста.
   - Власов А. К., тысяча девятьсот восемьсят третьего года рождения. Холост, детей нет. Мать умерла семь лет назад. Отец работал на фабрике, пока не спился. Ушел из семьи, когда Власову было десять. Где сейчас и кто он – неизвестно. Мать Власова тоже постоянно работала. Воспитанием мальчика занимались дед и бабка по материнской линии, рьяные коммунисты. Позже связался с неким Т. Он разбился где-то под Москвой. И Власов посчитал, что должен продолжить то, что начал Т.
   - Вы убили Т. ?
   - Да.
   - И как, у Власова получилось продолжить дело наставника?
   - Поэтому он тут. Больше вам знать не положено.
   Идиоты. Думают, что если я не вижу, не слышу и не догадываюсь, то не понимаю о чем речь!..
   ***
   Сестра вошла в палату и закрыла дверь на ключ. Моё сознание подсказало, что она не укол мне делать заявилась. Сестра подошла ко мне и расстегнула ремни. Она сняла с головы чепец и распустила красивые, длинные волосы… Села рядом. Моё сердце забилось в сотни, тысячи раз быстрее… Я не видел, но был уверен, что она самая красивая девушка в мире. Я не слышал. Но она сказала, что её зовут Вера…
   Она расстегнула халат, и показалась её пышная, но не большая грудь, спрятанная в кармашках кружевного, кофейного цвета бюстгальтера. Она нагнулась, и от её шикарных волос повеяло мылом. Она коснулась своими мягкими губами моего подбородка. Я чувствовал, как проваливаюсь в бездну… Как бы хотелось обнять Веру, прижать, почувствовать её сладость… Она, наверное, думает, что я ничего не понимаю… А я понимал. И чувствовал. Чувствовал, как она дотрагивается до моих губ, трогает мое тело. Распахивает смирительную рубашку, проводит холодной рукой по моей груди, моему животу, щекотит меня волосами… Сердце. Оно билось уже везде… Моё тело вибрировало и приподымалось при каждом ударе… В мозгу и где-то внизу живота неведомый гвоздь царапал меня изнутри… Но это было не больно. Это было удивительно приятно. Я летел над койкой, над клиникой, над городом… Я кружился в карусели обрушившегося вдруг наслаждения и нечаянного счастья… 
   Верины трусики осенним листом упали на ледяную гладь кафеля. Она всё сделала сама. Я это осознал.
   Она смогла убить мой дух, мою силу мысли… Моя Вера. От тебя пахло мылом, лекарствами и салатом оливье… Когда-нибудь в жизни я обязательно увижу тебя! Слышишь, обязательно!!!!!.. Я узнаю, что это ты…
   ***
   Сестра стояла перед койкой Власова, сделав ему очередной укол. Вдруг вошел Мазаев.
   - Как он, Кристина Олеговна?
   - Спит, - в глазах её блеснул какой-то непонятный, не раскрытый ещё наукой огонек.
   - Эти уроды заплатили за его якобы лечение ещё на два месяца… Они просто его убивают.
   - Доктор, я кажется беременна…
   - Да?.. Поздравляю вас, Кристина Олеговна! В Вашем возрасте это последний шанс стать матерью. А кто будущий счастливый отец? – спросил Мазаев, с некоторым презрением оглядев невысокую, серую женщину тридцати двух лет, с шваброй на голове, мелкой грудью, плоской попой и родинкой на подбородке. 
   - Он… - кивнула сестра.
   ***
   В кабинете доктора Мазаева сидели двое в штатском. Мазаев стоял у окна, выходившего во двор диспансера, и курил «21 век». 
   - Как у него с психикой?
   - Почитайте историю болезни, уважаемые, - устало ответил доктор, выпуская дым.
   - Мы читали. Мы хотим знать ваше мнение.
   - Он социопат. Не опасный. Но трудноисправимый.
   - И что же? Вы понимаете, что мы заинтересованы в его выздоровлении.
   - Я понимаю.
   - Уважаемый, будьте любезны отвечать на наши вопросы более продуктивно.
   - Что интересует вас конкретно? Он был готов выписаться из больницы уже полгода назад. Вы принудили меня продолжать колоть ему лекарства.
   - Доктор!
   - Извините, я сегодня очень устал.
   - Мы понимаем. Поэтому разрешили Вам стоять спиной к нам.
   - Спасибо, - Мазаев снял очки и прикрыл глаза, взявшись за переносицу. – Он никто. Уколы убили в нём человека. Он не сможет больше ни думать, ни осознавать. Власов писатель?
   - Нет.
   - Почему же он всегда говорит о каких-то книгах?
   - Он журналист.
   - Сила мысли…
   - Что, простите?
   - Нет-нет. Теперь понятно. Он больше не напишет ни одной статьи в жизни.
   - Это нам и было нужно, доктор. Вы оправдали авансы.
   - Господа, - Мазаев повернулся к ним лицом. – Вам же было проще убить его, как вы всегда делаете. И, главное, дешевле!..
   - Нам не нужно его тело. Главное для нас было лишить его духа.
   - О, уверяю вас – вы этого добились!.. Почему он часто говорил во сне о Сталине?
   - Без понятия. Может быть, потому что он коммунист?
   - А кто такой господин П.?
   - Это Вера, доктор. Это наша с вами Вера…