Воспоминания детства

На фото:  Так смотрится Дон с правого берега.
  Рядом с заповедником "Галичья гора"

               
               Если из раннего детства в памяти удерживаются лишь разрозненные, яркие вспышки, то отрочество в селе Донском запечатлелось подробно. Сама природа словно подталкивала нас к приключениям: с трех сторон село обнимали густые леса, а с юга подступал величественный Дон. Мы, ребятня пятидесятых годов, знали каждый овражек, каждую тропинку. Большую часть времени, свободного от уроков и бесконечных сельских забот, мы проводили там — на реке и в лесу.

            Особенно ждали весну. Начало ледохода, вскрытие Дона было событием вселенского масштаба для всего села. И стар и млад высыпали на высокий берег, чтобы завороженно наблюдать великое «переселение» огромного, нескончаемого ледяного потока. Это зрелище завораживало: река оживала, сбрасывая зимние оковы. Ледоход обычно длился несколько дней, и для нас, мальчишек, это было не просто зрелище, а вызов. Некоторые смельчаки из молодежи и подростки — среди которых был и я — использовали ледоход как самый настоящий транспорт. Мы выжидали момент, прыгали на приличную по размерам льдину и, отталкиваясь самодельными баграми, отправлялись в плавание вниз по течению. Багор сооружали просто: брали прочную палку с длинным гвоздем на конце или приспосабливали лыжную палку с предварительно заточенным наконечником.

           Вспоминаю сейчас эти далеко не безопасные забавы и только удивляюсь: как же никто из нас тогда не утонул? Стоило оступиться, потерять равновесие — и ты мгновенно оказываешься подо льдом. Шансов выбраться в одиночку из ледяной  ловушки практически не было. Льдины шли плотной стеной, с натугой тесня друг друга, кроша более мелкие обломки. Стоял такой слитный треск и грохот, будто рушилась скала. А порой, в тихие часы, над рекой вдруг воцарялась такая величественная, звенящая тишина, что у нас захватывало дух.
Конечно, беда не могла вечно обходить нас стороной. Однажды я всё же искупался в ледяном Дону по самый подбородок. Причалив  на своей шаткой льдине к пологому берегу. Я собрался спрыгнуть на землю, но сделал это слишком резко. По законам физики моя льдина мгновенно подалась назад, оттолкнувшись от берега, а я вместо суши угодил прямо в промоину. На мое великое счастье, глубина в том месте оказалась как раз по грудь.  Кое-как выкарабкавшись на берег, стуча зубами от холода, я вылил воду из кирзовых сапог. Одежда мгновенно превратилась в ледяной панцирь и отяжелела так, будто к ней привязали гири. Домой идти я не решился — сразу получил бы нагоняй, да и страшно было предстать перед родителями в таком виде. Побежал к теткам по отцовской линии, которые жили с нами через стенку.
Тетя Дуся — или, может быть, тетя Катя, сейчас уж не упомню точно, — ахнула, в два счета сняла с меня промокшую одежду, растерла мне спину и грудь водкой докрасна, а потом нарядила в цветастое платье моей двоюродной сестры Валентины. Платье оказалось мне почти до пят, и я в нём выглядел, должно быть, весьма потешно. Валя была старше меня на четыре года, и мы с ней в детстве дружили. Но тогда мне было не до смеха: меня трясло, зуб на зуб не попадал, а тетки, не теряя времени, укутали меня чем могли и усадили поближе к печке.  То ли молодой организм сам справился с простудой, то ли помогли теткины растирания и забота, а может, и правда Бог уберег, но я, к общему удивлению, не заболел. Вечером, когда родители уже знали о моем «подвиге», мне предстоял серьезный разговор. Мама, конечно, сначала прижала меня к себе и всплакнула, потом уже отец, нахмурившись, долго объяснял, чем могла закончиться такая забава. Я стоял, опустив голову, и молча кивал: спорить было бессмысленно.   С того дня я дал слово, что с ледяными плаваниями покончил. И слово свое сдержал. Но это вовсе не означало, что впереди меня ждали только разумные и взвешенные поступки. Было еще немало всякого прочего, о чем теперь вспоминаешь то с улыбкой, то с легким содроганием, но, как говорится, пронесло.

                С ранней весны и до поздней осени я частенько рыбачил на Дону. Ловил  в основном бирюков, хотя попадались и чехонь, и плотва,и голавли,  ну и, конечно, совсем не «премудрые» пескари.  Последних  мы, как  правило, возвращали в реку.  Мелочь она и есть мелочь. Хотя наиболее крупных пескарей всё же брали для счёта. Очень редко попадалась крупная рыба. Её в Дону в те времена было  много, да снасти у меня, как впрочем и у моих сверстников, были примитивные.  Метров пятнадцать, двадцать  лески, на конце болт или крупная гайка, реже груз из свинца,а после груза  один или два крючка на поводках. Вот и вся снасть. На крупную же рыбу нужны были перемёты, донки с катушками, спиннинги, о которых мы тогда и мечтать не могли.
           В нашем селе  не  было магазина, где можно было бы купить рыболовные снасти. Зато у нас процветал самый настоящий первобытный обмен. Мы ведь по бартеру приобретали свои немудрёные рыболовные принадлежности, хотя и слова-то такого — «бартер» — мы в то время не слыхивали. А ведь он, родимый, возник ещё до появления денег, и наша мальчишеская жизнь была тому лучшим подтверждением.
Как сейчас помню этот день: по сельской  улице едет лошаденка, запряженная в телегу, а на ней — горы добра. То едет старьёвщик. И мы, как по команде, тащим из сараев и чуланов всё, что плохо лежит. Сдавая ему накопившуюся за зиму макулатуру, старое тряпьё — а подчас и не совсем старое, взятое  без спроса, — мы в обмен получали заветные сокровища: блестящие крючки, мотки жесткой лески и пестрые  поплавки.  Дорогие, сложные снасти он, конечно, не возил — кому они в  селе нужны? — но для нас и пара крючков с мотком лески были предел мечтаний. На каких условиях шёл этот обмен, я сейчас уже и не помню. Но то, что матёрый старьёвщик бессовестно надувал нас, оценивая горы нашей бумаги и тряпья в сущие гроши, — это несомненно.   Кстати, нас это как-то и не волновало. Мы были счастливы уже тем, что через час будем сидеть на крутом донском берегу, ждать, когда  поймается   большая рыба

                Сентябрьское утро на Дону всегда особенное: воздух прозрачный, прохладный, с легким привкусом увядающей травы и речной свежести. В тот год нас, школьников, как обычно, отправили на сельхозработы. Поле за рекой, заливное, плодородное, славилось своими арбузами — такими сладкими, что сахар казался пресным. Сейчас, глядя на заросшие бурьяном просторы, я часто думаю: куда подевались те мастера-полеводы? Земля-то осталась, а вот хозяйской руки нет.  Но тогда, в мои школьные годы, мы работали на совесть. Правда, у меня был свой секрет. Пока одноклассники только подтягивались к девяти часам, я уже два часа как был на ногах. Мои донки, заброшенные в глубокие ямы, исправно работали. К началу сбора урожая в моем садке уже плескалось два-три десятка бирюков.  Работа шла споро: помидоры, морковь... Но мысли мои то и дело улетали к реке. В перерывах я бегал проверять снасти. И вот, в один из таких забегов, рука легла на леску, и я почувствовал неладное. Тяжело! Словно кирпич на дне зацепил или корягу старую, обросшую тиной.
— Ну вот, — проворчал я про себя, — опять зацеп.
Начал подтягивать, ворча на судьбу, как вдруг «коряга» ожила. Да так, что леска со свистом разрезала воду! Рыбина рванула в сторону, потом резко ушла на глубину, Сердце заколотилось где-то в горле. Я понял: на крючке не просто рыба, а настоящий речной монстр.

         Борьба длилась минут десять. Я то отпускал леску, боясь, что она лопнет, то снова подтягивал, чувствуя, как дрожат мышцы. Наконец, у самого берега, в прозрачной воде мелькнуло что-то темное, длинное. Последний рывок — и я, забыв об осторожности, буквально выбросил добычу на прибрежный песок.
 Передо мной лежало существо, словно пришедшее из доисторических времен. Острый, как пика, нос, странный рот, расположенный под подбородком, и длинные, шевелящиеся усы. Я таких рыб не то что не ловил — я даже и на картинках в учебниках биологии не видел. Это был стерляжий «родственник», редкий гость в наших краях, настоящий речной динозавр. Я не стал дожидаться конца смены и  поспешил домой. По дороге зашёл в магазин и завесил добычу.
 
            Я молча положил добычу на весы. Стрелка дрогнула, пробежала по кругу и замерла на отметке: три килограмма шестьсот грамм.  Продавщица  ахнула, поправила очки и, ткнув пальцем в узкую, вытянутую морду рыбы, авторитетно заявила:
— Батюшки, да это же стерлядь! Откуда она у нас? Она же в низовьях Дона живет, в низовьях! А сюда, в среднее течение, как занесло? Чудеса, да и только…
 Стерлядь. Царь-рыба. В наших краях о ней только в сказках слышали, а тут она — передо мной, красавица, с острыми костяными жучками вдоль спины. Позже, конечно, мужики нет-нет да и вытаскивали стерлядок, но всё больше «карандашей» — мелких, худых. А моя была настоящей королевой.

              Домой я шел не просто по улице — я шел по подиуму. Я нес её так, чтобы каждый встречный видел этот серебристый блеск. Я чувствовал на себе взгляды: кто-то останавливался, кто-то присвистывал, кто-то просто молча провожал меня уважительным кивком.   Популярность, которую я обрел за те сутки, стоила любого замечания. Я стал местной легендой.
             Конечно, такой успех больше не повторился. Я еще много раз сидел с удочкой на берегу, всматриваясь в воду, надеясь увидеть тот самый серебристый блеск. Но река больше не открывала своих главных тайн. Впрочем, это было уже неважно.
 На следующий день классный руководитель   мне  сделала замечание   за преждевременный уход с работы. Однако это  не шло ни в какое сравнение с моей возросшей популярностью. Такой успех в рыбалке больше не повторился. 

Леса вокруг Донского — отдельная сказка. Осенью они манили нас ароматом прелой листвы, грибов и диких ягод. Возвращались домой затемно, с тяжелыми сумками маслят и груздей, уставшие, исцарапанные, но безумно счастливые.

                Сейчас, когда пролетели  десятилетия, а село нашего детства изменилось, и сам я давно уже не мальчишка, стоит только закрыть глаза — и снова слышится грохот весеннего ледохода на Дону, чувствуется холодок речной воды и тот самый запах детства, который не сотрёшь никакой памятью. Всё было по-настоящему. И мы были беспечны и счастливы.
Те годы ушли безвозвратно, оставив после себя лишь теплоту в груди и легкую грусть по ушедшему времени.  Но я не жалею ни о чём. Ни о промокших в ледяной воде сапогах, ни о шишках и царапинах, привезенных из лесных походов, ни о тех безумных мальчишеских забавах, от которых у родителей замирало сердце. Всё это было нашей жизнью, настоящей и неподдельной. И пока в памяти живет тот далекий, звонкий плеск донской волны, шёпот векового леса и мамино родное лицо, склонившееся надо мной в тот вечер, — значит, детство моё продолжается. Хотя бы здесь, на исписанных страницах памяти.