Хроники степного городка. 2. Беженцы

               

Городок жил сытой, здоровой, немного сонной жизнью: зимой и осенью рано ложился спать, а с весны и все лето загорал на огородах и дачных участках, выращивая под жарким алтайским солнцем помидоры, огурцы и баклажаны на кустах в таком количестве, что они не съедались до следующего урожая и раздавались летом просто так.


                Дружно и незлобиво жил городок, в котором уживались вместе русские, немцы с Поволжья, выселенные сюда во время войны, казахи, евреи, украинцы, немного китайцев. Все, так или иначе, помогали друг другу, уважали, ценили и не оскорбляли национальную культуру соседа. Украинцы, прадеды которых еще при царе на телегах добирались в Сибирь через Расею (все старики так называли Россию), учили немцев выводить напевные, нескончаемые, хохлацкие песни. Немцы же показывали им, как особым способом коптить окорока и варить домашние колбаски. В казахских семьях в больших казанах варили шурпу и угощали соседей большими кусками мяса. А евреи всех встречных зазывали на свадьбы, на которых обязательно играла скрипка, мужские голоса выводили мелодичные высокие подпевы «И-и-и-и», а гостей одаривали, ни один гость с еврейской свадьбы не уходил с пустыми руками.
                Хорошо жили, дружно, мягко и ласково.



                Однажды в город пришли беженцы, турки-месхетинцы, откуда-то с Кавказа. Бывшая страна начинала делиться, наступали смутные времена, но обыватели об этом еще не догадывались. В маленький алтайский городок жестокосердное время забросило бедных людей, измочаленных долгой дорогой, неизвестностью, потерявших жилье, родину, привычный уклад жизни.  Они прошли по главной улице длинной молчаливой колонной до центральной площади и у старого базара стали табором. Наверное, кто-то распорядился, чтобы они остановились именно там. Старики в полосатых длинных халатах, в чем-то наверченном на голове вроде шапочки, женщины с грудными на руках, замотанными в тряпье, их дети, странно тихие и смирные. Они не просили подаяние, а молча сидели на земле, отрешенно уставившись потухшим взором в землю. Обреченность, безысходность, покорность судьбе и - бесконечное отчаяние читалось на их старых и молодых изможденных лицах. 

                Жители, пораженные бедностью прибывших, сначала и не поняли, почему это в нашем степном, не бедном городке вдруг сразу столько нищих появилось? Во время войны их не было, а тут в мирное время! Но быстренько опомнились, и уже к вечеру вокруг лагеря беженцев стояли пирамиды из банок с соленьями, вареньями, корзины со свежими помидорами, огурцами, кастрюли с шаньгами, пирогами. Вареные куры, гуси, куски мяса в казахской шурпе, связки лука и чеснока, кольца колбасы, хлеб! А еще - свертки с одеждой, одеяла, постельное белье! Кто-то принес большой шерстяной ковер с вытертым ворсом, на нем играли маленькие дети. Им несли игрушки, книжки. Из военного городка принесли оранжевый парашют и натянули его над табором. Горожане залили их своим радушием! Беженцы пробыли в городе немногим больше недели. Вопрос об их жительстве был решен, и они уходили на вокзал.


                Но как они уходили!
                По главной улице первыми шли музыканты, двое молодых мужчин в полосатых халатах и в маленьких шапочках на голове. Они дудели в карнаи, такие длинные трубы с широким раструбом на конце, звуки из них шли отрывистые, густые, гулкие, не знакомые и тревожные: «Ту-ду-ду, ту-ду-ду!» За музыкантами шли старцы в тюрбанах, с реденькими седыми бородками, в подпоясанных цветными платками халатах. Они шагали медленно, прижав руки к груди в восточном приветствии, останавливались и кланялись направо, налево, через два шага снова останавливались и опять кланялись – направо, налево.  Слезы бежали по их морщинистым бронзовым лицам. Они не говорили по-русски, не говорили по-украински, не говорили по-немецки, а также и по-китайски, и по-казахски, и на иврите, они не говорили ни на одном языке жителей нашего городка, но они понимали человеческий язык, язык добра и сердечности, и сейчас, уходя, благодарили.


                -  Салем, - кланялись старцы.
                - Салем, - кланялись их женщины, прикрывая нижнюю часть лица концом шальки или платка.
                -  Салем, салем, салем, - кричали их многочисленные дети, сновавшие взад-вперед вдоль процессии. Они радовались солнцу, обильной еде и тем хорошим людям, которые стояли на тротуарах, на газонах, шли рядом с уходящими и совали им напоследок в руки то горячие еще пирожки, то купленное на ходу мороженое, кольцо копченой немецкой колбасы, а то и кастрюлю с украинским борщом.

                -  Поснидайтэ, поснидайтэ, - уговаривала полная румяная хохлушка женщину-месхетинку, шагая с ней рядом и пытаясь отдать той сумку с борщом, - та свеженький, та с бурячком, та со сметанкой, - уговаривала она ее, - диток своих покормишь, мужа, вкусный! – И отдала-таки борщ.

                Они ушли. Горожане проводили их до вокзала.

                Я давно уехала из тех мест. Но ту длинную процессию, которую наблюдала с балкона нашей квартиры, помню в ярких красках, в гулких звуках карнаев и всегда вспоминаю с трогательной нежностью, с сердечным теплом, с благодарностью к людям, с которыми прошла рядом часть моей жизни.