Болезнь

Начало весны, ночь. Только огонёк ночной лампы борется с густотой всепоглощающей тьмы, которая с каждой секундой кажется всё более плотной. Её даже можно почувствовать, она становится осязаема будто клочки липкого тумана, только туман этот цвета сажи. Тьма клубится вокруг кровати на которой лежит человек.

 Серая бледность его контрастирует с белизной постельного белья, скомканная простынь под ним, руки бессильно лежат вдоль покрытого одеялом туловища, голова лежит почти безвольно, он не держит её, просто одним порывистым мучительным движением повернул голову так, чтобы видеть окно, если глаза не склеит болезненный сон. Впалые щёки и клочками отросшая щетина, разбросанные как попало волосы из-за долгого лежания, мертвенная бледность лица и остро очертившийся нос, вот и всё что можно сказать при первом взгляде на него. Дополнить эту картину можно упомянув разве о безвольно опустившихся вниз уголках губ, в которых можно прочесть копящееся внутри раздражение и постоянное присутствие скорбных мыслей; водянистые глаза, цвет которых когда-то был голубым и ярким, а теперь стал лишь тенью от него, как будто сквозь мутноватую воду виден осадок той краски, что блистала когда-то, а теперь вымыта долгими дождями; слабовольная шея, на которой во времена редких движений, изнутри будто струной натягивалась ставшая не по годам дряблой кожа. Всё это вместе взятое не оставляло места для предположения о том, что некогда это лицо озаряла улыбка, что в этих глазах скользили уверенность и лукавство, что этот человек некогда славился своей силой и удалью. Кажется, он и сам позабыл об этом, даже скорее чем окружающие его люди. Теперь его мысли вертелись вокруг того, чем он стал, и лишь иногда озлобленно возвращались к тому моменту, где память не щадя показывала ему, кем он был ранее. Но всё то, что было ранее, казалось безвозвратно утерянным, будто то что существовало до болезни подёрнулось дымкой, будто это был чей-то рассказ, правдоподобный, но выдуманный и оборвался он тогда, когда всё случилось. С тех пор начался рассказ о нём, том кто лежал в кровати и здесь уже не было места для каких-то порывистых поступков, для радости жизни, для предвкушения чего-то сладостного в грядущем. Страх, грусть, тоска - вот что несла в себе новая история, написанная поверх недописанной прежней.

Днём к нему приходили родственники, плохо скрывающие горечь, которой в них отзывался его жалкий вид, и врачи, сквозь деловитую холодность которых невозможно было усмотреть хоть какой-то надежды на выздоровление. Со временем он становился не более, чем привычной частью обстановки в доме, забота о нём была обыкновенным делом между мытьём посуды и приготовлением пищи. К его угнетённому состоянию прибавилось ощущение ненужности, казалось, если придёт смерть, то многие только скажут - отмучился и почувствуют небольшую пустоту от того, что утром не нужно нести в его комнату тарелку с едой и подавать ему термометр. За окнами комнаты он видел как люди идут куда-то по своим делам и становилось невыносимо горько от того, что он не может более вот так вот просто подняться с постели, выйти на улицу и пройтись, даже абсолютно не важно зачем и куда идти, но сам факт, что он теперь этого сделать не может делал его угрюмым и пробуждал волну ярости, которая поднималась изнутри, не находила выхода и точила его, только усиливая разрушающую силу болезни. Иногда он лежал на боку, поджав ноги почти к груди, думал о том, что почти так он некогда лежал в утробе матери и тосковал по тому времени, когда он был мал и любим всеми, эта тоска шептала ему, что ныне он не нужен никому и тогда он чувствовал себя самым несчастным на свете человеком...

Так прошла зима, зима в душе и зима за окном. За время своего бездействия он начал больше читать. Раньше жизнь любила его и он был будто бы частью её бушующей силы, теперь же она кипела где-то вдалеке от него. Сам для себя он придумал сравнение - будто он слышит шум прибоя, а вот увидеть море, не то что искупаться в его волнах, а и просто мельком взглянуть, ему не дозволено. Ранее ему всегда не хватало времени на книги, и редко когда удавалось выкроить минутку, чтобы полистать испещрённые текстом страницы. Теперь же единственное, чем он обладал, было время свободное от всяческих дел и светских увлечений. Не знаю, быть может чтение, а может просто то, что он отвлёкся от постоянных мыслей о своей болезни, пробудило в нём наблюдательность к мелочам. Он стал больше обращать свой взор на окружающее его и менее смотреть в тёмную пучину болезни внутри себя. По ночам, когда все ложились спать и густая тьма была готова поглотить слабое его тело вместе с окружающими предметами, он стал прислушиваться к ночным звукам за окном. Природа оживала, коты начали затевать беготню и концерты под окнами. В этих звуках было больше жизни, чем в дневной суете людей, потому что люди зачастую вовсе не ценят того, что им даровано природой, а живут надуманными вещами, им более важны мнения и суждения, чем то явление, о котором они складываются. Он же всё более ценил маленькие детали из которых состоит жизнь. Для него обрели новую ценность все те проявления жизни, которые ранее были незамечены. Появилось желание жить. Нет, жить вовсе не так, как он жил до этого, а как-то иначе, пожалуй, ему самому нелегко было бы облечь это желание в словесную форму. Врачи рекомендовали постельный режим, покой, и тихонько шептали родственникам, что медицина вряд ли способна ему помочь, что, скорее всего, ему придётся так лежать до трагического финала его жизни и что наступить такой исход может в самом скором времени. Этот разговор не ускользнул от его обострившегося слуха. Жажда жить только недавно проснувшаяся, казалось должна умереть, от одного услышанного им приговора, но этого не случилось.

Наступил вечер того дня и он, собрав силы, сел на кровати, голова закружилась и он упал обратно в объятия равнодушной кровати, но слабая улыбка посетила его лицо, ведь теперь для него стало фактом то, чего доктора не могли и предположить - тот, кто был обречён лежать, нашёл силы чтобы сесть, пусть на секунды, но и это огромное достижение. С этого момента в нём поселилась вера в то, что болезнь можно победить. Каждую ночь, когда все ложились спать, он продолжал свои попытки встать, через неделю он уже свободно мог сидеть в кровати и не падать назад без сил. Через две недели он осторожно встал, держась за кровать, а вскоре делал несколько шагов рядом с нею, имея в виду то, что упадёт он в случае чего на мягкое. Свои успехи он пока держал в тайне, лелея в душе надежду увидеть удивлённые лица врачей и родственников.

 Однажды утром он открыл окно и вдохнул весеннюю жизнь - щебетание птиц, солнечные лучи, тающий снег и весёлый ветерок. Что-то внутри подсказало - пора. Он лёг в постель, а когда ему принесли завтрак, потребовал врача. Родственники решили, что видимо наступает смертный час. Когда доктор вошёл в его комнату, а за ним и вереница родственников со скорбными лицами, наш больной попросил их постоять на входе. Все остановились в недоумении, он поднялся, кто-то бросился к нему, чтобы поддержать, остальные же просто замерли, сопоставляя свои домыслы увиденному. Усмехнувшись, он сказал:
- Оставьте! Я здоров... Пройдёмте на веранду и выпьем чаю. Милая, я думаю уже пора открывать окна - весна, а у нас всё ещё по-зимнему затхло...