Зимняя рыбалка Геракла

      
«И светились звезды»…      
               
Вчера наш завлаб укатил в отпуск на Канары и, конечно, с мини-эскортом в лице пухленькой лаборантки Любочки из отдела стандартизации. Вместо него осталась замша-цаца с глазками «веером» на всех особей противоположного пола. Ее наряды в полосочку – то в вертикальную, то в горизонтальную, то в красную, то в синюю, а еще по диагонали, как у одной хищной рыбы в Адриатике – вызывали научный интерес у кандидатов, докторов и МНС нашего НИИ, когда в разработке плавала тема «Анализ разнообразия генома в популяциях человека». Она, цаца, думает, что красивая, а мне так… ладно, не буду. Я люблю женщин мягких и нежных. Сейчас таких мало разводят, но справедливости ради должен признать, что иногда встречаются. С замшей договориться – раз плюнуть, грех не воспользоваться такой возможностью. Я и воспользовался. В результате – вольный казак на  десять дней! Эххх, прокачусь на рыбалку!
 
Человек я свободный, из домашней живности – один кот Сива, Сивуч, Сивуля, так его моя тетушка зовет. Она за ним и присмотрит. Кот старый, на март не реагирует. Сидит целыми днями на подоконнике да ворон за окнами считает или прохожих, я не спрашивал. Женой заботливая судьба меня не снабдила, и с этой стороны я чувствую постоянную заботу судьбы о моем психическом здоровье, о моем кошельке, а также о моей свободе. Думаю, когда она от меня отвернется, судьба, вот тогда-то я и крутану этот финт с женитьбой. Но пока ничего, заботится, не отворачивается, и я до тридцати семи холостым дошагал.
 
Десять дней! Это только кажется, что времени прорва, а как начнут дни за днями скользить, так и не заметишь, как они водой сквозь пальцы просочатся. А сделать я хотел в эти дни много. Самое главное – побывать на зимней рыбалке. Это – раз. Повидаться с друзьями, два. Ну, а все остальное, как говорится, плавно перетекающее. Еще и дней не хватит.
Друзей у меня двое: Эдя и Вано. Мы дружим с детства. Им тоже по тридцать семь, только в отличие от меня судьба к ним отнеслась предвзято и обоих женила. И теперь у них по дитенку разного пола, которых они собрались с течением времени переженить, по жене и по теще. У Эди, правда, еще и тесть имеется. Живут. Я тоже живу. Что интересно: мы все трое учились на врачей, но ни один им не стал. Я занимаюсь микробиологией, у Эди своя ремонтная мастерская, а Вано по крышам лазит, промышленным альпинистом работает: церкви и храмы красит, мосты, моет окна высоток. Меньше всех зарабатываю я, ученый, больше всех – Вано. Но это я – так, к слову. Безмашинный у нас Вано, у меня – мерс, у Эди – джип-чероки. На рыбалку нас возит, понятно, Эдя.

 На лицо мы тоже схожи: все трое – брюнеты, только Вано с некоторых пор носит бородку, Эдя потолстел и полысел, а я стал носить очки. Живу я теперь в Москве, Эдя и Вано – в Нижнем Новгороде, а рыбалить мы будем на Волге у Юрьевца, там у нас даже прикормленные места имеются. Шучу. Да, забыл представиться: я – Гера, не от Герасима, не от Германа, а от кого бы вы думали? Правильно, от Геракла. Но Гераклом меня называют только друзья, когда хотят призвать к ответу, то есть, ругают. Например, за то, что не женюсь. И верить не желают, что мне одному хорошо. Но это – к слову. Эхх, хорошо! Так хорошо, что я от радости перевернул вверх дном всю квартиру, первый день посвятив генеральной уборке. Терпеть не могу грязь и беспорядок! И скажите теперь: а на кой мне жена? Убежденный я холостяк, и спорить не желаю.

Ну-с, к рыбалке. Рыба в Волге уже не та. Раньше можно было за одну рыбалку, я имею в виду – зимнюю, летом-то рыбаки по маленьким речкам разбегаются - так вот, за рыбалку можно было и хорошего судака выдернуть из лунки, и леща. А сейчас, чтобы щучку соблазнить, надо постараться. В основном попадаются сопа, окуньки, густера, плотвички. Хорошо бы красноперку словить, но она – рыбка хитрая, и по зиме попадется только случайно. А еще бы ерша! Какая уха без ерша! Мы там и уху варим. Не верите? А где ее варить? Не на плите же в благоустроенной кухне! Не-е-е, то не уха, когда на плите, это всего лишь суп рыбный, супчик, супец. А уха – это уха! Костерок на снегу, желто-красный на белом, дровишки шалашиком и непременно, березовые чтоб. От них дымок идет такой, куда шанельке до него! А если еще – на морозце, да под хорошую компанию!..

Хорошая компания – это наиглавнейшее условие душевной рыбалки. Душевной, даже если ни одна рыбка не удостоит вниманием твою лунку. Душевной, а не удачной! Вот привези ты домой полведра рыбы – хорошо, не спорю. А посиди над лунками с друзьями, да порассказывай истории, да послушай байки, а еще насмотрись, как теряется у горизонта белое безбрежное пространство скованной льдом былинной реки, а она здесь, у Юрьевца – море и море, так – ых, робяты-ы-ы! Душа не поет даже, она захлебывается от восторга, а хор рыбаков исполняет вокализ Карузо! Мысли философические забегают в голову, и любишь ты тогда и Эдю с Вано, и вон того рыбака с красно-сизым носом, добирающего чекушку, заботливо пригретую за пазухой, и двух не в меру резвых бабенок, игриво ойкающих над лунками, да – всех, всех! Мир весь любишь и впускаешь в свое безразмерное сердце!
А когда дойдешь до такой, так сказать, душевной консистенции, то и три плотвички в десять сантиметров росточком, выловленные за рыбалку, покажутся очень даже вполне. А если уж так тебе приспичит, то и купить ее можно, рыбку-то, не отходя от прилавка, то бишь, от реки. Магазины есть опять же, «Океан», например, и «Волга», там эта рыба в живом виде плавает. Для отчета если. А мне отчитываться не перед кем. Эх… на голове, что ли, постоять?! 
   
Да, вот еще. Уха из только что выловленной рыбки, да – с ершиком, да трехслойная, да с пятью водочными бульками в котелок – это песня! Однажды один, с позволения сказать, рыбак, испортил это царское блюдо, влив туда коньяк. А другой спиртом испортил. Я спирт тоже беру на рыбалку, но исключительно с медицинскими целями. На рыбалке всякое может случиться, а я как-никак – врач. Но для ушицы надо брать водочку. Пять булек на котелок, и ум отъешь, язык проглотишь! Ну, хорош язык чесать. Поехал я. А то всю рыбалку проболтаешь. 

* * *

В Нижний уже подкрался ранний зимний вечер, когда состав, приветственно гугукнув и слегка пошипев, остановился у перрона Московского вокзала. Меня встретил Вано, большой и видный. Вот одень его в бушлат или телогрейку простеганную, какие раньше носили, он и в них будет выглядеть переодетым лордом. Правда, лорды бородку не носят, кажется. Может, сэр? Ну, вы меня поняли. Он со своей внешностью в институте намаялся, однокурсницы проходу не давали. А он – не жуир, не мачо, не Казанова. С такой-то внешностью: глаза шоколадного цвета, нос римский, губы «лук Амура», лоб высокий, сам трижды умный, а не ходок. И зачем ему судьба такую наружность выделила? Лучше бы мне отдала. Уж я бы распорядился!
-  О, Вано! Каким ты франтом!   
-  Здоров, москаль залетный! – мы обнялись, он показал глазами на мои рюкзаки,  – экипировка?
-  Ну. Привет, дружище. То ли себе бородку отпустить…
-  Тогда и Эдя захочет. На сколько?
-  Неделю поживу. Завлаб уехал на месяц.
-  Пойдет! – невозмутимость Вано могла обмануть кого угодно, но я-то знал: если темный шоколад его глаз разбавился молоком до цвета «Аленки», его распирает от радости.
Мы взяли такси и поехали по знакомым улицам. Десятый год живу в Москве, а все еще щемит, когда приезжаю в родной город.
-  Командир, – попросил я водителя, – давай через Чкаловскую лестницу.
-  Угу, – и таксист свернул направо.
-  Значит, так, – начал, было, Вано…
-  Подожди, Вано, – перебил я его, – завтра я к родителям. Это на весь день.
-  Они у тебя на Бугровском?
-  Ну.
-  На Бугровском еще чистят, – вмешался водитель, – можно будет подойти. А в Марьиной – только центральную дорогу. 
-  Один пойдешь?
-  Один. 

Мы помолчали. Проехали центральную площадь. Скоро покажется мой дом, в котором я вырос, заматерел, родителей схоронил, друзьями обзавелся, откуда улетел в Москву. Но не стала мне родной шумная столица. Родина – здесь, здесь она, моя родинка, на этой вот улице.
-  Эдя говорит, что можно и поближе, на Мещерское сгонять, – прервал мою ностальгию Вано.
-  Не, к Юрьевцу лучше, там такое безоглядное пространство. Или на Оку.
-  На Оку? Это в городе удить?
-  Я и говорю, лучше на Волгу. 
-  У Эди подвеска барахлит, говорил мне на-днях. Далеко ехать боится.
-  Когда у Эди что не «барахлило»? Он свой «чероки» любит больше мамы с папой. У меня неделя! Понял?
-  Ладно, не заводись! Волга, так Волга. Этой зимой лед рано лёг, в декабре ещё, когда до минус двадцати доходило. Сезон давно открыт. О, приехали.


Наш дом за невысокой аркой, с круглой клумбой перед ним, со старенькими  лавочками и бабусями, как ни странно, не старящимися, всегда заставлял меня при встрече попридержать ретивое. Замок щелкнул, открылась дверь, и запахло мамой. Три года, как их не стало, а – пахнет. Пахнет и щемит. Так и не успел сделать их счастливыми. Внука ждали…
-  Гер, я с собой тут захватил. Сейчас Эдя подъедет. Посидим.
Я молча кивнул.
-  Эдя скоро забастовку объявит, – усмехнулся Вано, выкладывая балык, хлеб, две банки консервов, пирожки, выставил коньяк и минералку, – опять нам с тобой все достанется, – кивнул он на бутылку, – и на рыбалке ему нельзя: туда нас вези, оттуда вези. Самой изюминки лишается. Жалко его.
-  Ну.
-  На-ка, попробуй, – он протянул мне пирожок, – Вера Петровна пекла. Чуешь, как пахнет! Да ты понюхай сперва, что ты в рот-то сразу запихнул! Ну?
-  Как растаял, – я прожевал и потянулся за другим, – с мясом, сто лет не едал таких вкусных!
-  Теща!
-  Ты так это произнес, будто сам пирожки стряпал, – насмешливо произнес я и взял еще один пирожок.
-  Ешь, ешь! Эдя их уже напробовался.
-  В гости приехала?
-  Совсем привезли. Муж у нее погиб, Лелькин отец. 
-  Где? Это тесть, что ли?
-  Где-где! Там! Где сейчас наши гибнут. Мы с ним друзьями были.
-  Давно?
-  Скоро год. А она все никак не оклемается. Перевезли ее, теперь с нами живет. Пироги печет да с Катюшкой занимается.
-  Вкусные пирожки. Береги тещу, Вано! Звонят.
-  Эдя. 
-  Та-ак, – загрохал с порога Эдя, – даже не пытайтесь сегодня оставить меня трезвым! – его краснощекая широкоскулая физиономия с мороза сияла, он потирал пухлые ладошки, похожие на оладьи, и с пыхтением вылезал из видавшей виды дубленки, – здоров, Гераклище! Очки-и! Скаж-жите, пожалуйста! Для форсу?
-  Ну, – скромно согласился я, – а ты вроде исхудал, Эдя?
-  Щас дам! – пригрозил Эдя.
-  Все, хорош! Давайте к столу, – скомандовал Вано, – Эдя, я так понял, что ты сегодня с нами? Домой на такси?
-  А машина? Цела? – со страхом спросил я, – на рыбалку-то едем?
-  Да едем, едем, – проворчал он и протянул Вано пакет, – разгружай, погудим, братцы. Гераклиша! Вано!
«Погудели» мы за полночь, даже песни наши походные вспомнили и попели тихонько. Только струна на гитаре лопнула.
 
* * *

 День следующий прошел тихо и печально. Съездил на кладбище, очистил снег с плит. Постоял, подумал, цветы положил, прощенья попросил. Вечером бабушкам-соседкам разнес поминание, пошелестел альбомными листами, фотографии посмотрел – все, как обычно, все, как всегда за последние три года. Только с каждым приездом тяжелее становится. И рано улегся спать.

Только заснул, как зазвонил телефон. Я чертыхнулся: полдесятого. Полдесятого? А во сколько я улегся?

-  Слушаю.
-  Не спишь?
-  Сплю, – недовольно пробурчал я.
-  Ты это серьезно? Дясятый же час. У нас Катюшка еще не спит.
-  Плохие вы родители, если так, – констатировал я, – детям полагается в девять быть в постели.
-  Ты-то откуда знаешь?
-  Знаю. Говори, что случилось? Прилетали марсиане и стырили любимую Эдину подвеску с джипа?
-  Не, – хохотнул Вано, – пока она им без надобности.
-  Тогда иди… спать!
-  Понимаешь… тут такое дело…
-  Издеваешься?
-  И Эдя не против. Не знаю, как ты к этому отнесешься.
-  Вано, рожай уже!
-  Гера, понимаешь, Вера Петровна сегодня впервые чего-то захотела…
-  Ну. Впервые. Кто такая Вера Петровна, и каким боком она ко мне?
-  Да теща моя! Забыл? Ты вчера ее пирожки лопал, аж треск стоял.
-  И?
-  Она тоже хочет посмотреть зимнюю рыбалку.
-  !!!..
-  Гера!
-  Вано, это шутка такая?
-  Герка, ты пойми, она ничего не хотела! Год уже живет, как сомнамбула, только пирожки каждый день печет да с Катюшкой возится. Я этими пирожками уже всех закормил, муку не успеваю покупать. Она хорошая женщина, и на тещу не похожа. Понимаешь?
-  И не собираюсь! Рыбалка, она не для тещщщщ, – яростным Каа прошипел я и нажал на кнопку.
Но не тут-то было. Телефон проиграл пионерским горном «Вставай, вставай, штанишки надевай!»
-  Вано, я не по-русски сказал? Я против! Женщинам на рыбалке делать нечего, даже таким хорошим тещам, как твоей. Отбой.
-  Стой, стой, Гер, не отключайся! Пойми, что мы ее даже к психологу водили, Лелька ходила с ней. Мать ведь. Ну, давай разок возьмем. Она сегодня, как услышала о рыбалке, аж глаза другие сделались. Тоскует здорово. Да? Гер?
-  Да ну вас! Делайте, что хотите! – я нажал на кнопку. Вано больше не звонил.
«Е-ка-лэ-мэ-нэ! Стоило мне эту полосатую цацу обхаживать! Ради чего? Чтобы с чьей-то тещей не куда-нибудь, а на ры-бал-ку ехать! Хоть и с тещей друга. Ну, ё ты, моё ты!»

* * *

Наутро невыспавшийся, злой, я спустился вниз. Еще не рассвело, горели фонари, деревья опушило белым инеем, красиво-о-о! Но как вспомнииил! Ы! Эдя заехал за мной минута в минуту.

-  Привет, – обронил я хмуро и уселся на переднее сиденье.
- Ага. Не бери в голову, Гер! Последняя рыбалка, что ли! А Вере Петровне, глядишь, и поможет. Очень тоскует она по мужу. Она ведь за него сразу после школы вышла, летчиком был. Она хорошая. И – это… потом пересядешь назад, здесь она поедет.

В тяжелом молчании мы подъехали к дому Вано. Он не заставил себя долго ждать и вскоре вышел из подъезда… один!
-  Хм, один! – я воспрянул духом, – не поедет? – надежда играла, пока Вано укладывал в багажник рюкзак.
-  Почему? Сейчас выйдет. Да вон она.

Дверь подъезда открылась, и вышла среднего роста женщина в серой песцовой шубке, в белом пуховом берете и в белых же сапожках.
-  Куда это она вырядилась? – недоуменно еще успел пробормотать я и вышел из машины, чтобы поздороваться.
-  Вера Петровна, это и есть наш Геракл, – представил меня Вано, – москвич, ученый. Или ученый москвич?
-  Это все мои достоинства? – я галантно поцеловал ее руку.
-  Здравствуйте, – негромко проговорила теща Вано, с вежливой улыбкой взглянув на меня, и расположилась на переднем сиденье. В салоне запахло тонкими духами.
-  Ну, что? – обернулся к нам Эдя, – тронулись, что ли?
-  Вперед! – скомандовал Вано.

Я промолчал. «Странно, – размышлял я, – едем на рыбалку с дамой. Три ха-ха и с боку бантик, как говаривал прежний завлаб, когда результаты исследований приходилось сливать в канализацию. Точно, три ха-ха! Эххх! Но «эта» хоть не станет от лунки к лунке бегать, «эта» не станет, или я ничего не понимаю в женщинах». Я передохнул, успокоился, вспомнил тетушку, которая на все события, происходившие в жизни, имела одну-единственную, железную точку зрения: все, что ни происходит, делается к лучшему.  Я заставил себя ожидать это «лучшее».

За город мы выбрались, отстояв положенное время в двух пробках.
-  Ну, наконец-то! – проворчал Эдя.
-  Да уж! И выехали рано, а все равно – пробки!
-  Да уж, – откликнулся насмешливо Вано.
-  А ты чего скалишься? Вера Петровна, Вано и дома дразнится?
- Ваня? – не поворачивая головы и посмотрев на меня в верхнее зеркальце, переспросила она, удивленно приподняв брови, – нет.

Остаток дороги мы гмыкали, хмыкали и двигали бровями. Правда, Эдя выдал очередную захватывающую историю ремонта любимой подвески с трагическим началом и хеппи эндом. Вано спал на один глаз, я – на оба. А – что? Никто не нанимался с его тещей разговоры разговаривать. «И без анекдотов остались! Сейчас бы травили-и-и! Крыша бы подскакивала!»


* * *

Безбрежное белое поле, уходившее за горизонт и теряющееся в туманной белесой дымке, было разбавлено черным крапом рыбаков, уже пробуривших лунки и устроившихся над ними. На берегу – море машин с московскими, нижегородскими, юрьевецкими номерами. Мы припарковались между японцем из Ярославля и джипом из Кинешмы, выгрузили рюкзаки и облачились по-рыбацки. Вера Петровна вышла из машины сразу же, как остановились, и медленно зашагала по направлению к застывшему морю. Она странно и непривычно смотрелась среди толстых, неуклюжих рыбаков в бахилах, унтах и комбинезонах.
-  Не потеряется? – кивнул я в ее сторону.
-  А где тут потеряешься? – удивился Вано, – машины и берег здесь, море там. Иди по нему, все видно. Одета она, конечно, – он покрутил головой, – но категорически отказалась от валенок и от тулупа. Да у нее шуба как печка.
-  Сколько ей?
-  Вере Петровне? – он пожал плечами и подвигал бровями.
-  Ты – что, не знаешь, сколько твоей теще лет?
-  Зачем мне? Юбилея не отмечали. С днем рождения поздравляли. Сорок… один, кажется. Лельке моей двадцать три, замуж Вера Петровна вышла после школы, ей тогда семнадцать было, через год Лелька родилась. Тебе-то зачем?
-  Просто так. Выглядит от силы на тридцать. Хочется к ручке приложиться.
-  Геракл! Думай, что гонишь, – проворчал Вано.
-  Хорош языки чесать, – вмешался Эдя, – пошли!
Мы проводили глазами бело-серую фигурку, уже ступившую на укрытый снегом лед, подхватили рюкзаки, ледобур и двинулись. Рыбалка началась!
 
-  Хорошее место, – удовлетворенно заметил я, – жерлицу у рогоза поставлю, может, щука удостоит вниманием, – и я направился к камышам, выглядывавшим черными головками надо льдом.   
-  Нормально, – согласился Эдя, – и лед крепкий.   
Мы пробурили лунки, уселись в кружок, взглянули друг на друга, усмехнулись, покрутили головами. Вот до чего же хорошо! Так с раскрытым сердцем (да простят мне мужики эти сопли), с усмешливо-стеснительными физиономиями мы и приступили к волшебному действу, коего иные странные, на мой взгляд, мужчины лишены исключительно из-за собственной лени!
Рыбалка! Инстинкт охоты, помноженный на созерцание, плюс адреналин, плюс запахи, плюс еще что-то такое, которое ни пощупать, ни обонять невозможно, но оно – здесь, здесь оно: в кончиках примороженных пальцев, в занывшей от долгого сидения спине, в рыбке, показавшейся из лунки, – не описуемая никакими словами философия рыбалки! Нет на свете таких слов! И не будет! Уж на что Эдя, наш приземленный на все точки Эдя, и тот разговорился.
              -  Первая рыбка, она всегда к удаче, – значительно проговорил он, насаживая мотыля на крючок.
              -  А вторая? – не замедлил кольнуть Вано.
              -  И вторая, – не остался в долгу Эдя, – а также третья и все последующие.
              -  Интересная примета, однако, – Вано глянул за мою спину, – а, вон она! Ого, надо вертать. Там и промоины могут быть, а Вера Петровна на каблучках. Никак не согласилась на валенки. Клюет, – зашептал он, – Эдя! 
              -   Вижу, не ори! – шепотом отозвался тот и удочкой плавно поводил вверх-вниз, потом резко дернул, и из лунки показался подлещик, небольшой, граммов на четыреста, – Ты мой хороший! – Эдя поднес его к лицу и чмокнул воздух у рыбкиного рта, – ммм! Ты мой первенький, – снял с крючка, бросил на снег и снова наживил, – Вано! Чего рот разинул, у тебя клюет! Стоит, ушами хлопает! О… и – у меня… все, пошел клев! Робяты-ы-ы! – задыхающимся шепотом произнес он, скинул с головы капюшон и потряс руками, – ых, ты! 
               -  И у меня – подлещик, – довольный Вано выдернул из лунки одного, вслед за ним –  другого, – два!
               -  Ты чего считаешь? – вызверился Эдя, – с ума сошел, – зашипел он, – нельзя считать рыбу, блины и пельмени.
               -  Чушь, – не согласился Вано.
               -  Тогда иди от меня на два километра! Это понял?
               -  Можно я здесь останусь?
               -  А то сидит тут, как… Вано, блин! Води, води! Смотри, уду утянет! – подскочил Эдя, – лещ, точно лещ! Растопыра сонная! Дай багорик, без него не вытянуть! Давай, – шипел он.
               -  Вот он, красавец! Хоро-ош!
               -  Ну! На килограмм потянет, – Эдя подержал леща в руках, – давай еще в эту же лунку! Я буду не я, если еще один не клюнет. Опускай!
Спустя минуты три, из лунки показалась голова еще одного леща! За ним – еще одного! Эдя только пыхтел и ыхал, пыхтел и ыхал. Вано стал похож на цыгана, глаза его утратили мягкость молочного шоколада и превратились в два темных, острых, сверкающих луча, а стозубая улыбка ослепляла! Рыбалка!
               
               -  Вы мне дадите слово вставить? – возмутился я, – вы чего мне надавали? Какого мотыля? Сижу рядом, они таскают, а у меня – шиш на постном масле! 
               -  Гераша, бери моих, – Эдя протянул мне свой мешочек, внутри которого в теплой рукавице грелась банка с мотылем.
               -  «Добрый Эдя»! А то…
               -  Герка, завидки берут? – подъелдыкнул Вано.
               - Доверчивого москаля всяк облапошить норовит, – негромко  проворчал я, насаживая на крючок приманку, – Вано, у тебя опять дергается.
               -  Это кто у нас «доверчивый»? Кто у нас «бедный и наивный»? – усмехнулся Эдя, – ты, Гераша, даешь! «Пожалейте сироту бесприютную, с малых лет в людях жил, ел не досыта». Ты лучше сбегал бы на жерлицу глянул. А то щучка скушает то, что ты ей предложил, и спасибо не услышишь. О! Флажок, кажись, загорелся. Геракл, дуй, не стой! 
Я «дунул». И едва успел: хорошая щука уже надумывала смываться. Она очень была похожа на ту, из сказки, копия! И я не удержался. Подержал ее в руках, усмехнулся просто так, усмехнулся над самим собой, попросил ее о чем-то, о чем – не скажу, да и отпустил с миром. Пусть! На уху мы уже набрали. Потом сообразил, что не по-честному поступил, и вновь поставил жерлицу. Попадется еще одна, значит, все сбудется! Оглянулся: никто не заметил, вроде. И отправился назад.

                -  Удрала? – Эдя с досадой махнул на меня рукой, – э-эх! Догадался хоть опять поставить?
Я кивнул.
                -  Вано, Вано, – глянь-ка на него, – Эдя кивнул на меня, – чего это с ним?
Но тот в это время доставал из лунки очередную добычу.               
               -  Ершик! Уха буде-е-ет! – Вано потер руки, – ум отъешь! Так, ребята, надо мне за Верой Петровной сбегать, что-то загулялась она. Гера, ты давай присматривай за моими. А то, хочешь, ко мне переходи, пока это я за ней сбегаю.
               -  Не надо мне ваших одолжений, господа хорошие! С мотылем надули, место выделили не клевое. Пошел я за твоей тещей, Вано. Это ты теперь за моими лунками присматривай.
И я отправился по заснеженному полю туда, где на фоне белого снега серела одинокая фигурка женщины. Люблю пространство. Люблю бесконечность, безбрежность. Снег люблю и море, все, что не имеет предела и меры: небо, поле, горизонт, ленту леса. Меня влечет раскрытость этого «всего» надо мной и передо мной. Я не задавался вопросом, почему так. Оно есть во мне, и ладно. Небо сегодня невысокое, снежная пыль мерцает. Пусть дергают, мне и так хорошо под этим небом и на этом поле цвета алебастра. Еще и уха будет, и костер на снегу! Что лучше? Нет ничего!
Я шагал по следам, вдавленным каблучками. Ничего себе ушла и не думает останавливаться,  идет себе и идет. Светло-серая фигурка робким штрихом выделялась на снегу. «Вера Петровна!» – крикнул я и прибавил шагу. Звук голоса тут же развеялся, потерялся в воздухе, поднялся вверх и растаял. Вроде, остановилась. Главное, не боится идти по льду. Хм.  На тещу никак не тянет. Хоть сейчас – в век девятнадцатый. Декольте ей очень пойдет и эта, как ее, диадема с жемчужиной на лбу, как у Натали. И молчит. А она не «того», случайно? От горя ведь, бывает, тихо трогаются. «Вера Петровна!» Обернулась.
                -  Вера Петровна, – я подошел к ней, – Нижний Новгород в той стороне, – махнул я рукой. Надо возвращаться.
                -  Да, да, – негромко откликнулась она и, опустив голову, послушно побрела назад, – извините. Я задумалась.
                -  Там такой клев идет!
                -  Что, простите? – она подняла на меня глаза, и такое страдание плеснуло из ее заплаканных глаз, такое отчаяние, что я приостановился и забыл, о чем спрашивал.
                -  Я? Нет, так я. А вам не трудно на каблучках?
                -  Обычно, – она пожала плечами.
                -  Я щуку поймал, говорящую… желания исполняет.
                -  Щука?
                -  Щука, говорю, три желания исполняет, – спотыкач из меня шел еще тот.
                -  А-а, – произнесла она из вежливости и равнодушно.
                -  Отпустил я ее. Может, другая попадется

Когда мы вернулись, у лунок лежала внушительная горка из окуньков, красноперки, несколько подлещиков, два ерша, три леща примерно по кило каждый, плотва – хорошая рыбалка! Хоррошая!
                -  Ваня, я пойду в машину, – приостановилась Вера Петровна.
                -  Да вы что! – Вано оторвался от лунки, – подождите, сейчас клюнет, сейчас, ждите! Потом Лельке расскажете женским языком, а то она не понимает, когда я ей мужским начинаю рассказывать. Во, во, пошла, пошла, – шептал он, – у-ха! Вот она! Видите!
                -  А-а-ах! – еле слышно, с придыханием прошептала Вера Петровна и прижала руки к лицу.
                -  Хотите сами? А? Давайте! – Вано уже насаживал на крючок свежего мотыля, – держите!   
                Она молча покачала головой.
                -  Давай ключи, Эдя, – я протянул руку, – для костра там все приготовлю.
                И мы с Верой Петровной направились к берегу.
                -  Теперь их дотемна не оттащишь от лунок, – довольно проговорил я, – сейчас к жерлице подойдем, проверим. О! Кажется, есть. Видите, флажок поднялся? Видите?
                Она внимательно послушала, кивнула, и мы подошли к жерлице.
                -  Ну, вот, – я показал ей щуку, – эту возьмем с собой. Не хотите желание загадать?
                -   А как? – неуверенно спросила она.
                -  Снимайте перчатки и берите щуку. Не бойтесь, она холодная, крепче держите крепче, ну! Загадывайте!
Вера Петровна осторожно взяла рыбу в руки. Щука сильно взмахнула хвостом, вырвалась из рук женщины и упала на снег.
                -  Сейчас я вам ее подам, подождите.
                -  Не надо, – Вера Петровна махнула рукой и направилась к машине.
Я подошел следом, включил обогрев и начал доставать из багажника треногу, котелок, воду в бутылках, дрова.
                -  Я погреюсь, – негромко проговорила женщина и сняла сапожки, – ноги…
                -  Замерзли?
                -  Да.
                - Сейчас я вам лекарство дам, – я накапал ровно  двадцать граммов спирта, подумав, разбавил водой, – держите. Пить надо быстро, оно горькое.
Она кивнула, выпила в три глотка и сквозь выступившие слезы глянула на меня, не в силах выдохнуть.
                -  Нормалек. Сейчас кровь забегает. Ноги вот сюда подставляйте. А я костром займусь. Сейчас, Вера Петровна, будет апофеоз нашей рыбалки, ее восторг и пламень! Уха будет! Ну, как? Тепло?
                -  Да. Спасибо, – и она прикрыла глаза, откинувшись на спинку сиденья.
               
Стемнело незаметно и быстро. Начали разъезжаться дальние рыбаки, которые из Ярославля, из Москвы. Оставались пучежские, ивановские да нижегородские, эти – как дома здесь. На берегу развели пять костров, и вокруг них сидело самое крепкое в мире мужское братство! Говорят, мол, мужики – грубияны, мужики – толстокожие, мужики – то, мужики – се. А вы бы послушали, о чем говорят у ночного рыбацкого костра! К примеру, Вано рассказывает.
                -  Знаете, вишу я на этих стропах чумазый, грязный, с бровей труха вперемешку со штукатуркой сыплется – мы храм реставрировали в Пурехе, в вотчине князя Пожарского, тут недалеко, – а мне петь охота! Не верите? Весь облепленный, грязный, а – радостный! Не поверите, пел! Даль сверху видна бескрайняя, небо голубое, облачка игриво-шаловливые, то сбегутся, как поцелуются, то расстанутся, то вновь тянутся друг к другу. Душа поет! И я пел! Орал! 
                -  Да-а, я тоже с колокольни смотрел зимой, – поддакнул приблудившийся рыбак, – красиво-о-о! С нашей, нижегородской. Лес видел за Окой и дальше.
 К нашему костру, как всегда, пристало еще несколько продрогших рыбаков. Ухи хватило.
                -  Хотите, Гумилева почитаю? – спросил другой, – мне эти угли на снегу…  разворошили, – он помолчал, прокашлялся и негромко проговорил.

                И светились звезды золотые,
                Приглашенные на торжество, 
                Словно апельсины восковые,
                Те, что подают на Рождество.

Потом все долго молчали. Костер слабо горел, поленья напоследок выдали малиновый сноп искр, потрещали, постреляли и потухли. Небо к ночи вызвездило. Его фиолетовый купол с мигающими далекими точками солнц, планет, созвездий накрыл и рыбаков у костра, и безбрежное застывшее море, подарившее нам то, без чего не может прожить человек, и огни большого города. Мы посидели еще немного, да и поехали по домам. От такая была рыбалка! Праздник души!    

* * *

                Дожив до тридцати семи лет, я кое-что понял.
                Жизнь истекает.
                Время просачивается незаметно.
                Навсегда тебя покидают родители.
                Судьба справедлива.
                Женщины приходят и уходят.
                Сердце тускнеет.
                Расстояния сближают.
Есть ли продолжение жизни моей, сути моей, эго моего? В чем оно? Может быть, продолжение в семье, которая не зависит ни от времен, ни от расстояний? Я понял это  да и женился. На ком? Странный вопрос! Вы еще не догадались? Верочка Петровна после настойчивых ухаживаний согласилась стать моей женой. Она составила мое безоглядное, мое без конца и без края счастье! Вано, правда, недовольно зудит: без пирогов, мол, оставил, тещу увел. Умыкнул, говорит! К каждому празднику присылает дразнилки на тему «Верочке и Герочке». А все остальные весьма и весьма рады, особенно я! Скоро отцом стану, бородку отпущу для солидности, а этого вредного Вано обяжу называть меня батей.