Сон

   
               
   

                Она брела по пустыне.
                Она не знала ни времени года, ни времени суток, ни страны, ни даже планеты, она знала лишь одно, что это – пустыня, и очень жарко. Раскаленный песок обжигал ступни и проникал всюду: он противно скрипел на зубах, больно шершавил язык, натирал подмышкой, стирая кожу до крови, словно наждаком, швырял в глаза и в рот пригоршни мелкой, колючей, горячей и злой пыли.


                Она не знала, зачем идет, куда идет, но знала, что идет по пустыне и очень-очень давно, так давно, что успела состариться. Она с трудом переставляла одеревеневшие ноги, еле-еле различала конусы барханов воспаленными глазами и очень хотела пить. Пить хотелось тоже давно, так давно, что она забыла вкус воды, помнила только, что пить - вкусно, приятно и хорошо. Пить, а потом лить на себя студеную прохладу и наслаждаться каждой струйкой, стекающей по спине, по груди, по животу, к ногам…. Она остановилась, закрыла в изнеможении глаза и представила себе, как сбегают по телу щекочущие ручейки, как они образовывают у ног лужицу, как она переступает в ней босыми, обожженными ногами, и вода смывает с них боль, песок и чудовищную усталость. Она услышала даже, как журчит вода, растекаясь от ее ног дальше, дальше, дальше, и становится холодной, почти ледяной.


                «Боже, как приятно», - подумала она, с улыбкой открыла глаза и…. пошла по бескрайнему снежному полю. Она была одна посреди необозримого белого пространства, и ей легко шагалось по натоптанной дороге в меховой серой шубке, шляпке и белых сапожках на каблучке. Погода была ясная, светило солнце, искрился снег, и не уставали ноги. Ощущение покоя и безмятежности наполнило душу и разлилось кругом. Оно было и в ней самой, и в ровном, матовом сиянии простора, и в бесконечности пути, по которому она шла. Ей хорошо было здесь и очень спокойно. Такое чувство, что – да, это так и надо, чтобы она в одиночку шагала по заснеженной равнине вдали от жилья, от людей. Она не брела одиноко и потерянно, нет, она беззаботно и весело ступала на белых финских каблучках по удобной и не страшной дороге, которая постепенно взбегала на пологий холм и терялась вдалеке в белом мареве. Она изредка останавливалась, обводила довольным и радостным взглядом бескрайний зимний пейзаж, любовалась играющими на солнце льдистыми хрусталиками подтаявшего снега, жадно вбирала, вдыхала в себя странно не морозный воздух и шла дальше.

                Внезапно издали послышалось завывание. Она из любопытства обернулась и увидела снегоход. Он ехал по дороге, разметая в стороны высокий снежный веер. Снегоход приближался. Ей показалось, что вот-вот он нагонит ее, проедет по ней, вдавит в снежную рыхлость и уедет себе дальше, а она останется лежать на белой целине, им расплющенная. Эта мысль залетела ненадолго в голову, тревоги и страха не вызвала, еще и уйти не успела, а снегоход с водителем в шлеме и огромных, в пол-лица, очках плавной, гладкой дугой объехал ее и провыл пронзительно мимо. Вскоре он поднялся на невысокий холм и скрылся из виду. Снежный вихрь улегся, мелкая, искристая пыль повисела недолго в воздухе, поиграла в лучах заходившего солнца, потрогала колюче щеки и медленно опустилась на поле.

                А она все шагала. Дорога, протоптанная кем-то раньше, становилась рыхлой, постепенно сужалась, и вдруг исчезла! А перед ней раскинулась снежная девственная целина с редкими черточками далеких деревьев на горизонте. И никаких следов вокруг: ни звериного, ни птичьего, ни лыжного, ни человечьего; след от снегохода тоже сгладился и потерялся. Но она шла. Шла сначала по колено в снегу, потом стала проваливаться по пояс, пришлось приподнимать полы шубки, чтобы они не мешали продвигаться и переставлять ноги. Затем она стала разгребать снег руками, одной-другой, одной-другой, отталкивая его от себя в стороны и назад, как в плавании. Это оказалось настолько просто и легко, что она без всякого усилия «проплыла» до холма и начала «всплывать» на него. И тут вспомнила, что там, позади, остается бескрайнее белое пространство. Она же совсем забыла о том, что оно – прекрасно, и что никогда уже больше не увидит его бесконечность и чистоту, никогда! Тогда она обернулась, устроилась поудобнее, оперлась спиной о выступ холма и так, полусидя, полулежа на снежной кушетке, засмотрелась.


                Солнце село.
                Ранние серебристые сумерки накрыли белую безбрежность тишиной и тайной. Снег уже не блестел и не сверкал, он матово светился, он звал к себе, обещая уют и покой. В великом безмолвии остановилось время, и умолкла жизнь. А безграничная, размывшаяся у горизонта и слившаяся с ним, теплая, снежная равнина звала к себе: «Приди на мое мягкое ложе, заройся в пушистый снег, укройся им. Тебе будет хорошо и спокойно. Ночью загорятся яркие звезды, небесный свод опустится по краям твоей свободной постели и отгородит тебя от тревог, от суеты, от любви и от ненависти. Фиолетовый купол согреет тебя, если ты озябнешь, и даст тебе прохладу, если тебе станет жарко. Иди сюда, иди и усни. Здесь хорошо, хорошо, хорошо….»


                Зимние сумерки очаровывали женщину, постепенно сковывали ее члены, из серебристого сияния они незаметно перетекали в сиреневую акварель, густели, наливались вдали фиолетом. Она жадно вбирала в себя тихий мир, окруживший ее, и не могла насмотреться. Он располагал к доверию, вызывал восторг и счастливые слезы.

                -  Эй! – Крикнула она со всхлипом сквозь блаженную улыбку, и звук голоса ее волнами разошелся в стороны, - эй! Я здесь! Я остаюсь! Люблю тебя, эй!

                Над горизонтом крошечной искоркой зажглась первая звезда, и в ее мерцающем свете вдруг появилось сиреневое облачко, которое на глазах росло, вот оно коснулось снежной целины и стало стремительно приближаться. Вокруг беззвучного облака что-то вспыхивало, что-то мерцало. Заиграл бело-голубыми сполохами небесный купол, облако превратилось в снежный вихрь, он быстро понесся по полю. Женщина испытала легкое волнение, не страх, не тревогу, нет, - волнение, любопытство и удивительную радость, как в театре при первых звуках увертюры. Она не боялась, потому что знала: вихревое облако облетит ее стороной, как и тот снегоход, и никакого вреда ей не причинит. Только очень хотелось узнать, что же там такое сверкает.


                Она поднялась, чтобы лучше рассмотреть, и тут услышала звук. Глухой шум раздавался в еле уловимой ухом последовательности, превращался в гул, распадался на отдельные стуки, и они шли снова и снова, один за другим определенной чередой. В снежном вихре стали постепенно возникать какие-то силуэты, шум и гул превратились в приглушенный топот, чуткое ухо уловило…. ржание! Она разглядела, что по полю несется большой табун коней, а вокруг летит взбитый их копытами снег. «Мустанги? – Удивилась она, - откуда здесь мустанги?»

                Резвые кони быстро приближались. Топот копыт становился все дробней, все отчетливей. Женщина уже видела их гривастые шеи, выгнутые в капризном своенравии, и тонкие, породистые ноги, упруго бьющие копытами. Она уже различала масти, радостно следила за движением тел прекрасных животных. Разметался из-под копыт взрыхленный снег, летели по воздуху буйные гривы, мчали стремительно кони, стонало в томительном ликовании сердце! Она вскочила и кинулась навстречу свободе и счастью! Плавными, летящими шагами, не касаясь белой земли, раскинув в звенящем порыве руки, она неслась-летела туда, к ним, к этим вольным существам!


                Табун приближался. Она остановилась, задыхаясь. Изнеможение стопудовой гирей навалилось, лишило сил и голоса. Руки безвольно повисли вдоль тела, она беззвучно открывала рот, захлебывалась воздухом пополам со снегом и горестно следила за тем, как кони уходили в сторону, как они большой дугой огибали то место, где находилась она, и их заливистое ржание постепенно относило ветром! «Эй! Эй! Стойте! - Крикнула она, но звук ее голоса потерялся в топоте и ржании, - но постойте же, погодите! Пожалуйста!» Но кони пронеслись мимо.  «Пожалуйста»,- бессильно прошептала она, понимая, что – все, все. Все. И она закрыла лицо ладонями. Сколько простояла так, она не знала, потому что опять остановилось время. «Умчались, умчались, умчались,- одно слово осталось в гулкой голове, оно жило там и страдало в одиночестве, - умчались!»

                В наступившей тишине послышался глухой далекий перестук, он слышался все ближе, ближе. Раздалось звонкое ржание, она отняла руки от лица, боясь поверить! Светлый, радостный конь, не белый, не серый, бежал к ней с той стороны, куда унесся табун. Он бежал легкой, плавной иноходью, мягко и округло выбрасывая тонкие ноги, как в танце. Его силуэт сливался с окружающим ландшафтом, размывался сумерками, поэтому она вначале не смогла различить его масть. Заметила только, что вокруг него плывет голубоватое свечение. Конь бежал к ней! Его топот, приглушенный рыхлым снегом, доносился все отчетливей, все громче, прояснялись очертания. Вот он остановился неподалеку, поднял голову и заржал раз, другой, громко, весело, победно! Постоял недолго, фыркнул, незаметно оказался возле нее и стал бить правым передним копытом, круто изогнув шею и кося в ее сторону большим глазом, похожим на маслину.

 
                Она глядела на появившееся чудо, не решаясь сдвинуться с места. А конь походил-походил, пританцовывая, и-и-и пошел носиться кругами! Его короткая светлая грива отливала серебром, длинный хвост волнами струился за ним и тоже сверкал, копыта рыхлили  целину. Снежное облако окутало и ее, и прекрасного коня. Он подскакал совсем близко, и она, наконец, разглядела: конь был необычной масти, словно голубая норка на ее шляпке, а хвост и грива – серебристые.  «Седой? Седой конь? Разве такие бывают? – С изумлением спрашивала она кого-то, - голубой с серебром! Это же чудо, чудо!»  И она выкинула ему навстречу руки!

                Конь встал на дыбы, поднял голову и звонко заржал. Потом подошел к женщине, подогнул передние ноги и опустился перед ней на колени. И она приняла приглашение: доверчиво и беззаботно присела к нему на спину, свесив ноги по одну сторону, как в дамском седле, и ласково потрепала сияющую гриву. Конь поднялся, потоптался на месте, будто проверяя, удобно ли устроилась на спине плененная ноша, развернулся и понес ее в ту сторону, где счастье было!