Уравнение

...Из окна палаты был виден внутренний двор главного корпуса сто девятнадцатой больницы, расположенной в Химках. Комната была просторная, окно – почти во всю стену, что напротив входной двери. Он сидел, опустив голову и подперев ее рукой. Усталые веки опущены после ночного дежурства у ее постели.
      Она не выходила из палаты вот уже несколько недель. И окно для нее стало не просто окном в окружающий мир, но и чем-то большим. Часто по ночам, когда обезболивающие препараты уже не помогали заснуть, она смотрела в темное стекло окна и видела в нем свое отражение. Но совсем не той близкой к тридцатилетию женщины, для которой осязаемый мир сузился до вот этой отдельной палаты проктологического отделения, главный врач которого Свинкин когда-то работал в кремлевской больнице, но потом был вынужден уйти в эту больницу, чтобы свой опыт применять здесь к сложным и безнадежным больным.
   Что же было в том окне-зеркале? На стекле с темным фоном ночи проявлялась молодая девушка, сильно похожая на обитательницу этой больничной палаты, но удаленная от нее по времени лет на восемь назад. Та девушка-отражение только-только закончила институт и распределилась в город недалеко от места учебы того юноши, который сделал ей предложение, еще не завершив свой диплом. И она назначала ему встречи у Большого театра – почему-то всегда у второй колонны слева от входа. Девушка-отражение словно впорхнула в воздушном свадебно-бальном платье с легкой накидкой из окна-зеркала внутрь комнаты и как бы скрыла в своем облике изможденную болезнью женщину.  Вот и он, ее ровесник, проводящий дни и ночи возле ее кровати, тоже вдруг как-то светлел  немного, отступая в мыслях в прошлые годы, и тогда видел в больной жене уже только ее оконный облик – ту самую невесту, которая учила его танцевать вальс накануне свадьбы. Она вдруг словно проплыла по палате в том самом длинном роскошном платье, сшитым ее мамой-портнихой для второго дня памятного события, а потом остановилась у окна-зеркала. И каждый из них в те мгновения затронул свои внутренние струны, окунувшись в мыслях в атмосферу начала их совместной жизни.

   Прошедшие после бракосочетания в Грибоедовском дворце несколько лет жизни подарили им мальчика и с двухлетним перерывом – девочку. И вот теперь где-то там в их квартире сын готовился к первому классу, а мама знала, что уже не сможет проводить его к школе с букетом цветов. Постель, тумбочка, склянки с лекарствами – это ее настоящее бытие. Оно не шло в параллель с сознанием, которое опережало бытие, рисуя нерадостную картину будущего. Но иногда сознание отставало от бытия и возвращало ее назад, и часто находилось где-то там – дома с детьми или на свадебном бале своей юности, еще не ведающей о будущей болезни, или все глубже уходило в прошлое – к своим школьным годам.
   
    Вплоть до окончания школы она заплетала свои волосы в тугие косички. Объясняя у классной доски решение задачи, она составляла уравнение и бойко водила мелом как-то немного наискосок – строчки к концу доски неизменно заканчивались выше уровня, который могла бы дать проведенная параллельно полу прямая.  В ее тонких изящных пальцах мел скрипел и крошился. Несмотря на учебу в математическом классе и постоянную занятость, она посещала и музыкальную школу по классу фортепиано и всегда с любовью выписывала нотные знаки на полосатых дорожках.
      
    Стараясь единым взором охватить записанное на доске решение, она резко поворачивала аккуратную головку направо, отчего косички ее непослушно разлетались, описывая в воздухе эллипсоидальные дуги. Это, однако, не мешало ей мягким, но уверенным голосом произнести ответ: игрек равен четырем. Голос ее был как мелодия, с каким-то внутренним придыханием, обнаруживающим ее по-детски легкое волнение, шедшее откуда-то из легких и затрагивающее звонкие голосовые связки. Нет – голос ее не дрожжал, просто он был такой необычный – она как-то по-особому смягчала гласные, и потому неизвестное, обозначенное буквой «у» в решаемой у доски задаче, было произнесено школьницей с мягким «и» в конечном слоге.  Одноклассник на задней парте повторил за ней в тишине класса: «ИГРИК», и... к ней прилипло это мягкое прозвище. По крайней мере, мальчишки после того ее ответа у доски называли девочку между собой не иначе, как  Игрик. И было понятно, о ком шла речь. Ну а потом появился в классе Икс, то есть мальчик, который смотрел на Игрика какими-то удивленно раскрытыми глазами, и было непонятно, что он в ней нашел – в этой худенькой курносой девчонке с непослушными косичками и резкими движениями угловатой фигуры. И это в то время, когда многие одноклассницы с уже начинающейся оформляться под школьными платьицами грудью плавно передвигались на переменах между партами или в школьных коридорах, потряхивая красивыми кудлатыми головками с уничтоженными косами, и бойко «стреляли» слегка подведенными ресницами, привлекая к себе внимание одноклассников и ребят постарше.
  Игрик, как запоздалый цветок, распустилась потом, в студенческом возрасте и похорошела так, что когда Икс встретил ее однажды на исходе студенческих лет, то вдруг понял, что только она может стать его единственной. И в его дневниковых записях появилось «Икс+Игрик=...».

    Последние две операции Свинкин поручал делать Субботину – этого хирурга он считал лучшим в своем отделении. Между операциями Игрик чувствовала себя хорошо. Пусть не прекрасно, но в сознании появилась уверенность, что болезнь отступила, и в том уравнении за знаком равенства, казалось, можно было поставить еще много событий из будущего. И мама с дочкой уже стали планировать, как они будут провожать ее братика в школу. Но потом все резко изменилось, и к концу лета Игрик снова была в этой клинике, приковав к себе постоянное внимание врачей.  А ее мама и Икс, уже почти не покидали больничного отделения.

  Ей оставалось несколько дней. И то уравнение с «Игриком» уже не имело решения, и ничего не оставалось для нее за знаком равенства, несмотря на деньги, полученные Свинкиным от матери Игрика, - как знак стимулирования профессионализма врачей или, скорее, как вера в то, что они смогут найти решение. В последнюю ночь Игрик уже не говорила. Но в раскрытых глазах еще теплилась жизнь, и, вглядываясь в них сквозь пелену своих слез, Икс все старался разглядеть ту самую девушку-отражение, которая повела его в плавном вальсе, словно составляя с ним то самое их уравнение, за знаком равенства которого еще что-то есть. Он до последнего ее вздоха верил, что оно еще может иметь решение.