Сапожки цвета фламинго

Они стоили так дорого, что сказать страшно. Поэтому я - шепотом: две с половиной учительских зарплаты девяностых годов прошлого века. Италия. Тонкая кожа цвета зоревой радости с изящной отделкой. Стройный каблучок и упругая подошва в рубчик, аж поцеловать хотелось. А внутри – белая нежная овчинка, ласково обнимающая ножки и выглядывающая пухлявой оторочкой по краю. Колыбелька для ножек! Мягкое, с любовью устроенное гнездышко, в котором им, ножкам, было тепло и уютно. Подо мною пела земля, танцевал и веселился серый городской асфальт, заходился от смеха первый снежок, когда я летела по ним в своих легких сапожках!
 
Меня распирало от радости: похожих не было ни у кого! Сапожки тешили мое тщеславие уже второй сезон, когда случилось неожиданное. Я ждала, когда дежурный домоет пол в классе, прошла между партами,  поскользнулась на мокром полу и упала. Из глаз просыпались три серебристых искорки, и меня на несколько секунд накрыла нирвана. За это время я сосчитала: искорок было три. Точно. Или четыре, но не больше пяти, в крайнем случае – шесть. Нога болела так, что зубы выбивали частую дробь, а руки и другие части тела – не очень частую.

- Марь Вовна! А вы чего падаете? – удивился Миша.
- Нога! – мои зубы простучали азбуку Морзе.
- Какая?
- Эта, - показала я глазами, с трудом соображая, как она может называться.
- Я – щас, - и расторопный Миша убежал за школьным врачом.

Первой моей мыслью было: а как я завтра надену туфли? Вторая мысль была тревожнее: а как я завтра проведу открытый урок? Перед коллегами! Да ты хоть «Турецкий марш» на губной гармошке сыграй, хоть вокализ исполни под аккомпанемент хохломских ложек, но – так, чтобы дети поняли, о чем ты тут сорок минут распиналась, и реагировали бы на мой интеллектуальный вызов не ответами «да – нет», а - Мыслью! А еще он, открытый урок, должен быть ярок, свеж, необычен, он должен сверкать красками и импровизацией! И завтра он должен был состояться! Третья думка была не главная: а что там с ногой-то? Чего она так болит, зарразза!

- Ну-ка, ну-ка, Машенька Львовна, - школьный врач под мои гортанные вскрики, похожие на боевой клич индейца, под мои подвывания с заглавной буквой «Ы»  стянул с ноги сапожок, - мда, хорошенького мало, мда-с!
Я с тревогой смотрела на мою ступню, она покраснела и немного потолстела.
- Ну, что, перелома, по-видимому, нет. Трещинка? Тоже под вопросом. Михаил! Быстро на улицу за снегом! Одна нога – здесь, другая – там!
- А… во что набирать? –  спросил Миша.
- Ну, не знаю. Вот, в шапочку мою давай. Да проворней! – врач отдал дежурному свой белый колпачок с головы и вновь занялся моей ногой. 
- Этот красивый сапожок спас вашу ножку, Мария Львовна.  Будь вы в туфельках, как пить дать, – перелом! Да еще в щиколотке! Повезло.  И чего было по мокрому полу вышагивать, - ворчал он, - дети знают, что нельзя, а Вы – нет! Немедленно - на рентген!
- Я не могу, - зубы выдали дробь, - завтра я даю открытый урок.
- Дела-а-а! - врач работал в школе не первый год и знал, что на открытый урок преподаватель может не явиться только тогда, когда он находится в лежачем положении. А когда – в стоячем, да еще и разговаривать может… Ведь в других школах сняты с уроков учителя-предметники, изменено расписание уроков, и все это ради того, чтобы они приехали на мой урок и послушали, что за лепет выдают мои ученики и я вместе с ними. Он озабоченно покачал головой, почесал за ухом, ввел мне обезболивающее, обложил ступню снегом, добавил тугую повязку, несколько советов и позвонил мужу.   

Всю ночь мы не спали. Компрессы и лед дали мне возможность утром занять необходимую вертикальную стойку у школьной доски. Я простояла там столбиком, не передвигаясь, опираясь на здоровую ногу все сорок минут урока плюс по пять минут на «здравствуйте» и на «до свидания». Говорили, что урок провела на пять и что улыбалась. Еще говорили, что зря, мол, переживала, интересная бледность моего лица придавала необходимый тональный эффект и выгодно сочеталась с цветом платья, а голубые тени под моими глазами настраивали на романтически-подозрительный лад.
С тех пор все открытые уроки в течение нескольких лет я проводила только в этих сапожках! Ведь открытый урок – это тот же экзамен. А я еще с института твердо усвоила: на экзамен надо идти в испытанной боями на других экзаменах одежде и обуви. Что – я? Вон даже Эраст Фандорин верил в приметы, когда не расставался со своими сапогами в «Турецком гамбите»… 

«Кожа на сапогах потрескалась и стала мягче лошадиных губ. Мне сшил их старый софийский еврей. Он содрал с меня десять лир. Не прошло и года, как на раскопках ассирийского города у левого сапога отлетел каблук. Мне пришлось вернуться в лагерь. А моих коллег на раскопках вырезали всадники Рифат-бека. Я остался жив. В 1873 году, около Хив, проводник решил завладеть моими часами и бросил в мой левый сапог эфу. Эфа уползла в пустыню. Полгода спустя я плыл до берега два с половиной лье с затонувшего парохода. Сапоги тянули меня ко дну, но я их не сбросил. До берега добрался я один, все остальные утонули. Сейчас я там, где убивают. Но я надеваю свои сапоги, и чувствую себя под огнем, как в бальных туфлях на зеркальном паркете».  Б.Акунин.   
Воот. А вы говорите…          


(Рассказ был написан в ограниченном режиме знаков на конкурс по теме и занял первое место).