Воспоминание о счастье

                За окном, распахнутым настежь, сияет и искрится солнечный, жаркий июль. Слива-терновник, обмытая только что пролившимся дождем, каждым своим темно-зеленым листом посылает в мое окно такой ослепительный сноп разноцветных лучей, что долго смотреть невозможно. Она сверкает, как новогодняя елка, эта слива, словно увешанная хрусталем, словно кто-то добрый и щедрый  насыпал ей сверху  в подставленные ветки-ладони горячего солнца, и каждый лист украсил рассыпанным блеском. Бушует лето. Свирепствует затяжными дождями, злится северными ветрами, неистовствует безжалостными ураганами. Недавно один такой залетный прогудел верхами, повыворачивал старые липы на бульваре и умчался на ту сторону реки, растеряв силу и ярость. Бушует лето. Жарит и ярится солнце.



                До обеда пекло солнце.
                К вечеру погода испортилась, появились тучи, их приволок западный ветер, и они висели, тяжелые и беременные, над полем, над домами, нагоняя тревогу, печаль и беспокойство. Обострились запахи, с поля долетел чей-то крик, потемнело. Поднялся ветер, захлопали ставни. Раскачалась ель за домом, тяжело завздыхала, зажаловалась, замахала широкими лапами и напустила в раскрытые окна таежного духа. В мезонине стала постукивать, побрякивать створка окна, а в соседнем саду ветром так раскачало молоденькую рябинку, что ее ветви бились в окно, словно просили о помощи, словно просили впустить ненадолго, словно просились спрятаться. Ветер стучал всем, чем придется, пошвыривая в оконные стекла то оторванную ветку, то горсть листьев, то первые капли начинающегося дождя. Стремительно и тревожно надвигалась ночь.

                Чувство страха и неуверенности опять погнало меня наверх. Я вышла на балкон и стала всматриваться в безликую и тревожную темь. Капли дождя освежили. Я подставила ладони, набрала немного влаги и ею умылась, продолжая вглядываться. Наконец, черная туча разродилась дождем. Он сначала постучал, шумно зашелестел, потом затопотал, обрушился и пошел лить-поливать! Стена дождя почти скрыла свет фонаря на столбе у дома, осталось лишь смутное светлое пятно. Я смотрела в черную ночь. Ветер раскачивал фонарь, он, чуть видимый, мотался и жалобно попискивал, будто живой. Никого…. Я напрягала слух, зрение: ни шума мотора, ни света фар. Скорее бы он приехал! Дождь, ветер, ночь, а он едет откуда-то один, уставший. Я отвернулась от этой непонятливой ночи,  потом присела, устав постоянно прислушиваться.  «Сегодня он приедет. Сегодня. Приедет»,- твердила я про себя, как заклинание.


                Полдесятого. Я чувствовала себя отупевшей от тревоги, усталости и одиночества. За окном шумел дождь, по-прежнему постукивала створка окна в мезонине. Внутри меня открылся новый орган, огромное ухо, которое прислушивалось, и прислушивалось, и прислушивалось: где же ты, единственный мой?! Пламя свечи слегка колебалось, где-то по комнатам гулял ветерок. Надо бы поспать. Я вздохнула, укрылась теплым шарфом, с ногами устроилась в стареньком кресле и засмотрелась на огонь. Пламя больше не качалось, оно горело ровно, будто нарисованное, и даже капли не стекали по свече. Перед глазами стояло мокрое ночное шоссе, дождь, заливающий ветровое стекло, Валерий в машине. «Он не лихачит, нет, - успокаивала я себя, - просто иногда отпускает руль, но не из бахвальства, привык так и делает это незаметно от меня, потому что я боюсь. Потом привыкла к этому и не замечала. Но сейчас он один, один, один».

                Я представила его оживленное лицо, когда мы ехали к сыну. Что же Валерий мне тогда рассказывал? Смеялись мы чему-то? Не могу вспомнить, но ехали километров десять и смеялись, не переставая. Чему? Нет, не помню. Данила нас не ожидал в тот день, мы собрались и нагрянули неожиданно. Он выбежал к нам в белом халате и шапочке, бежал к нам, смешно подпрыгивая, выделывая ногами немыслимые антраша, подбежал, обхватил нас руками и пропел: «Дорогие мои старики! Дайте я вас сейчас расцелую!» На что Валерий ему, как всегда, строго выговорил: «Данил!» Боялся, видно, что я обижусь на «стариков». Смешной!  Мы пробыли у Данилы недолго. Он дежурил сутки, заменить его было некем, так что облизнулись мы, да и покатили назад, не солоно хлебавши, но страшно довольные чем-то. Еще и распевали дуэтом:

                Дорогая моя столица,
                Золотая моя Москва!
 
Мы ехали и пели только эти две строчки, остальные не вспоминались, ехали и пели, ехали и пели! Потом что-то там с колесом случилось. Мы вышли из машины и устроились пикником у недалеких елочек. Грибов насобирали и пекли их на костерке. И пели, и опять эту, про столицу. И смеялись чему-то, смеялись! Вот он опять повернулся ко мне, сверкая белозубой улыбкой. Удивительно крепкие у него зубы, не то, что мои. И опять не смотрит за дорогой, что-то говорит мне и гладит по голове. Как хорошо, как хорошо чувствовать его ласковые руки! Я открыла глаза: муж наяву стоял передо мной.

                -  Оленька, Оленька, голубка.
                -  Валера! Приехал! Наконец-то!  Как хорошо! А я спала?
                -  Еще как! Я уж хотел тебя на руки брать да нести: спишь, сопишь себе и вовсю улыбаешься!
                -  Я тебя видела, Лера.
                Мы стояли, обнявшись, я со сна туго соображала, только изнутри шла радость, что все дома. Дома все. Хорошо.
                -  Все, Оленька, иди спать. Пойдем-пойдем, пой-дем!
                -  Ты же голодный с дороги.
                -  Сам, я – сам все найду, не маленький. Ты еле на ногах стоишь. Спи, родная, я – дома. 
               
                Было два часа ночи.
                В другой жизни было.