Масенький

                В нашем городе была самая лучшая баня Советского Союза. Конечно, вторая после Сандунов, но тоже – ничего. Представьте: степной город, вода – из артезианских скважин, ближайшая речка - не ближе ста километров, вокруг – соленые озера с такой степенью просоленности, что по их воде ходить можно. И вот в городе открыли баню, да какую! С бассейном, с двумя парилками – финской сауной и русской мокрой, чтобы - с веничком, с ледяной водой в специальной глубокой купели, с душами, и это – в каждом отделении, и в мужском, и в женском! Раздевалки там были отделаны резным деревом, имелась комната отдыха с самоваром, с травяным чаем, с постерами на стенах, с зеркалами и сушуарами. Красота красотинская! Не баня – дворец! Хоть каждый день ходи! И вот однажды….

                Однажды спускаюсь я по лестнице этой самой бани со второго этажа, такая воздушная и чистая, добрая-предобрая, скинувшая килограммов десять ненужностей и проблем,  и направляюсь к выходу, предвкушая легкое безделье с хорошей музыкой на остаток вечера,  как неожиданно с диванчика мне навстречу поднялся молодой мужчина.

            -  Марь Вовна, здрасьте, - проговорил он приятным голосом с баритональным тембром и переступил с ноги на ногу. ( Мария Львовна – в этих рассказах я буду так называться – автор.).
               Первое, что я увидела, это цветы. Они появились перед моими глазами ярким пятном шафранного цвета. Но потом я поняла, что это было не первое, потому что мозг мой получил другую информацию, переработал ее, и я сообразила: так переступить с ноги на ногу, завернув носки внутрь, может только один человек, мой ученик Славик Г., которого с первого класса ребята звали Масеньким. За рост звали, он был на голову выше всех в классе.
            -  Славик! Это ты? – Я, обрадованная и изумленная, смотрела на него, - Славик!
            -  Ага, - улыбнулся он своей изумительнейшей улыбкой, открывавшей сердца всего педагогического коллектива нашей школы,   и опять переступил, - я был у вас дома, мне сказали, что вы в бане. Я и поехал за вами.         
                И тут я вспомнила, как я выгляжу: щеки – красные! Лоб блестит! Волосы, как следует, не уложены! А – лето, их под шапочку не спрячешь. С ума сойти! Как я выгляжу! Передо мной стоит мой ученик! И я запылала еще больше.
             -  Славик! Спасибо тебе за цветы, - сквозь землю бы провалиться! – Это – что, шрам? Ты подрался? – На одной щеке я заметила тонкую розовую полоску.
             -  Да нет, - он вновь переступил несколько раз, покачался, - это со службы еще.
             -  Что, в армии дрался?
             -  Да нет, Марь Вовна. Это, - он отмахнулся рукой, - так! Давайте я вас домой отвезу.
             -  Нет-нет, спасибо, Славик, тут недалеко, пятнадцать минут. Спасибо большое!
             -  Поедемте, Марь Вовна, я же за вами приехал. Мне папа машину дал. 
                Это был Славик!


* * *
                Это был Славик, длинный, неуклюжий, веснушчатый Славик Г. с распахнутыми в мир удивленными разноцветными глазами, опушенными такими шуршащими ресницами, взмахами которых он нередко смягчал не одно учительское сердце. И это «сердце», покряхтывая от смущения, выводило ему, Славику, спасительную троечку. Он доучился у меня до девятого класса. Потом ушел в ПТУ. Но с пятого по девятый я прошла с ним, как говорится, и Крым, и Рым, до медных труб только не добралась. Я попыталась расшифровать «Крым и Рым», и у меня получился рассказ.

* * *

             -  Мария Львовна, - женский слезливый голос в трубке прервал мою позднюю работу над планом урока. Я взглянула на часы: полдесятого. Кто бы это мог быть? – Мария Львовна, Славика не видели? Его дома нет.
                Ага, это его мама. Где бы я могла его видеть? Странно.
             -  Добрый вечер, Людмила Егоровна. Славик после классного часа ушел домой.
             -  Нет его дома, и из школы еще не приходил! – Она в голос заплакала, - всегда так: как наш папа в командировке, так никакого сладу! Я не знаю, где искать! Может, опять в степь подался! Мария Львовна! Идемте вместе!

                Мы с ней изредка «ходили вместе» то в подвал, где местные мальчишки собирались порассуждать на важные темы и затянуться сигареткой, то на территорию гаражей, то к заброшенным домам «прогуливались». Но к седьмому классу я сообразила, где его, Славика, можно отыскать: или в степи, или на стройке. Причем на строящихся домах он забирался на самый верх, нам тоже приходилось взбираться туда же через горы битого кирпича и строительного мусора. Мы спасали Славика от витамина «Р», которым папа его потчевал в избытке. Однажды на уроке я заметила, что он сидит странно и кособоко, на ноге сидит. «Ага, - думаю, - опять!» К тому времени мое терпение, моя боль за мальчика, мои переживания за его маму достигли точки кипения, и я вызвала папу на разговор.

                Но Славиного папу нельзя было приглашать, как всех пап, через запись в дневнике, потому что, сами понимаете, чем это было чревато мальчику. Поэтому, набросав несколько  вопросов для себя на тему о физическом наказании и неокрепшей детской психике, я вечерком отправилась к гаражам, там у них был бокс. Моя маленькая хитрость удалась, и через час моего променада среди выхлопных газов, бензинового духа и любопытных мужских взглядов я, наконец-то, увидела папу Славика. Он обладал силой, властью, известной долей снобизма и безграничным высокомерием. Это я сейчас с высоты моих лет могу отозваться так о родителе своего ученика, тогда же я только умела вежливо с ним разговаривать. Но разговора не получилось. На мое несмелое «Знаете, Славик сегодня еле сидел на стуле. Пожалуйста…» он обронил свое негромкое, сказанное мимоходом «Скоро лежать не сможет» и прошел мимо меня к автомобилю.

                На следующий день я подошла к школе ни свет, ни заря и заняла наблюдательный пост у входа. Те пятнадцать минут, которые я там стояла в ожидании Славика, не забуду никогда. Воображения мне не занимать, перед моими глазами картины разворачивались одна живописнее другой. Но вот он показался, Славик! Идет. С мальчиком разговаривает. Улыбнулся. Я задышала и дала себе слово, что никогда, никогда не запишу в дневник Славы Г. ни одного замечания! Ни одного! И никогда! Несостоявшийся разговор с его отцом случился в шестом классе, а поздний звонок, с которого я начала рассказ о нем, - уже в седьмом классе. И сейчас мы топали с его мамой в степь, которая начиналась после последней улицы городка.

              Наступил апрель, и все мальчишки, замечательные мальчишки, мальчишки-исследователи, мальчишки-испытатели, мальчишки-первооткрыватели ринулись в степь, зазвеневшую птичьими голосами, проснувшуюся от зимних стуж и – бескрайнюю! На простор! На воздух! Под небо!
              Смеркалось. Из степи возвращались притихшие, осоловелые от солнца, от весенних запахов, голодные, счастливые мальчишки.

           - Тетя Люда, а Масенький за нами идет, - махнул рукой назад один из мальчиков, увидев нас, - вон там. Он суслика поймал!
            -  Где? Где он? Суслик! – Мама Славика тревожно всматривалась в перспективу улицы, - не вижу. Да где он? Как отец уедет, так одни нервы с ним, одни нервы!
                Славик разглядел нас первым.
            -  Марь Вовна, мам! Во! – И протянул нам на грязных ладошках какое-то рыженькое, хвостатенькое существо, похожее на большую мышь, - во! – Из его распахнутых глаз пролилось, просияло на нас столько блаженной радости, что мы погладили его по голове в две руки, да и отправились по домам!
                Из степи мы его «встречали» потом еще не один раз.

* * * 
 
                А в восьмом классе Славик попал в милицию.
                «Взяли» его на стройке. Незадолго перед тем там что-то с краном случилось, то ли сломался, то ли в кабину кто-то залез. Устроили «облаву», и мне вечером позвонили.
              -  Мария Львовна? – В трубке раздался бархатный мужской голос с игривыми интонациями, - добрый вечер.
              -  Здравствуйте, - ответила я, соображая, кто бы это мог быть.
              -  Дежурный по городу капитан Терентьев, - представился голос, - у меня тут ваш ученик сидит, слезы размазывает.
              -  Кто? Кто сидит? – Испуганно переспросила я, и у меня пересохло во рту.
              -  Плохо ж вы знаете своих учеников, милейшая Мария Львовна, если задаете подобный вопрос, - продолжал голос. К бархату прибавились модуляции, - ну, говори, нарушитель.
                Трубка швыркнула, всхлипнула, и прерывающийся голос Славика произнес:
               -  Ммарь Ввовна, это – не я, я туда не лазил, я не брал, а они….
               -  Понятно, понятно, - перебил его бархат с модуляциями, - очаровательная Мария Львовна, плохо вы следите за своими учениками, плохо! Они эдак всю стройку разнесут по гаечке, люди могут погибнуть. Вы меня понимаете? Не слышу.
                До меня дошло только то, что Славик в милиции, его в чем-то обвиняют, и могут погибнуть люди. Я передохнула и ответила шершавым языком:
               -  Да-да.
               -  Ну, если все понимаете, то…, - капитан сделал многозначительную паузу, во время которой я уже представила себе обритую голову Славика, его прекрасные заплаканные глаза, папу с витамином, педсовет…, - что ж, на первый раз прощается. Но и вам следует добросовестнее относиться к своим служебным обязанностям, хорошая вы моя Мария Львовна. – Он опять замолчал. Я уже застегивала пальто. - Вы сами его заберете, или вам домой его доставить?
                -  Сами, сами.


                Теперь трудно представить, что за воспитание детей отвечала школа и, в первую очередь, классный руководитель. Что все то, о чем я написала, в то время было в порядке вещей. Что из милиции звонили сначала в школу, уж потом за родителей принимались. А еще был педсовет, директор школы!

                Папе мы об этом не рассказали. Я понимала, что я на себя взвалила. Но спина Славика перевесила. Экзамены за девятый класс Славик сдал, забрал документ об образовании и ушел в ПТУ. В течение следующего года он часто появлялся в школе, просился ко мне на урок, сидел на последней парте и смотрел в окно. Потом пропал на полтора года. И внезапно появился в начале четвертой четверти в моем кабинете с цветами, с замечательными своими глазами, с улыбкой, без ключа открывающей все сердца, длинный, худой и хороший! Ему через неделю надо было уходить на службу, и он зашел проститься. Сказать, что я была рада, ничего не сказать! Мы перебрали всех его одноклассников, посмеялись, вспомнив проделки и двойки. Перед тем, как уйти, он положил на мой учительский стол свою фотографию размером в две открытки, покачался из стороны в сторону, улыбнулся смущенно, потрогал стекло на столе.

                -  Марь Вовна, а под стекло ее можно положить?
                -  Твою фотографию? Конечно.
                -  А давайте сейчас ее - туда, я помогу.
                Мы подняли стекло и посередине определили его фото.
                -  Во-от, - удовлетворенно произнес Славик, - теперь я буду знать, что вы на меня смотрите. А еще…, Марь Вовна, в субботу стукайте меня в лоб, да посильнее! Или – по лбу? Ладно?
                -  Почему – в субботу, Славик? – Я еле сдерживала слезы.
                -  Так за субботой – воскресенье. Мало ли на какие подвиги меня потянет в армии в выходной день! Постучите меня по лбу и грозно так скажите: «Сла-вик!» Ладно?

                Я пообещала. И каждую субботу, а то и посреди недели я улыбалась Славику и тихонько поглаживала его по лбу кончиками пальцев, приговаривая: «Славик, ты уж не теряй там голову, а? Пожалуйста, Славик!»
                А потом он вернулся со службы и приехал за мной в баню.


                Славик с детства любил свободу, простор и высоту. Сейчас он работает на кране, возводит дома в двадцать, тридцать этажей и присылает мне по электронной почте снимки родного города с птичьего полета. Счастлив! Счастлив свободой, простором и высотой! И я рада. И мне хорошо. Шрам? Он служил на границе.