Гаянэ

Городская картинка.


Мы прощались с городом на Неве и долго бродили, несмотря на пронизывающий  ветер, который прогнал нас от реки и не позволил «пересчитать» водяные валы, идущие в залив. Река шлепала тяжелыми свинцовыми волнами о парапет набережной и недовольно швыряла на тротуарную плитку ледяные брызги. Зима задерживалась. Вместо снега землю накрыла ледяная морось. Ноябрь явился со своими привычными вредностями, слякотный и промозглый. Казалось, одинокий, неприкаянный, всем давно надоевший, он скулит в подворотне и сам уже давно просится к очагу. Гризайль предзимья впитал все оттенки серого. Его тональные градации доходили иногда до черного и графитом мокрых веток черкали стены угрюмых домов, создавая фантастические граффити. Глаза напрасно искали живой теплый блик. Дома, зябко нахохлившись, пытались согреться в скупом свете фонарей.
 
Проголодавшись, мы набрели на ресторанчик с восточной кухней, в зеркальном эркере которого яркими красками сияла афиша в обрамлении электрической гирлянды. На афише была изображена восточная красавица с приглашением послушать армянский дудук, и сбоку по вертикали большими буквами было выведено «Гаянэ».

              -  Живая музыка, - обратил внимание мой спутник, - дудук… это вроде флейты? Никогда не слышал, как звучит. Зайдем?
              -  Да. Люблю дудук, - добавила я.
               

В ресторане было тепло, уютно, по-домашнему пахло пирожками и яблоками. На невысоком подиуме, искусно задрапированном под шатер чем-то воздушным, полупрозрачным, напоминающем дымку костра, играли трое музыкантов: двое мужчин во фраках и белокурая женщина-арфистка в концертном платье теплого румяного цвета. Пожилой мужчина в темных очках, с седой модной щетиной на грубо-морщинистом лице и седым бобриком на крупной голове  самозабвенно играл на дудуке. Сухопарый юноша в очках свободно импровизировал, создавая на рояле музыкальный фон для тоски дудука. Временами незаметно вступала арфа, и на ее музыкальных волнах, напоминающих облака, плыло соло дудука. Исполнялись восточные мелодии.

А за стулом музыканта, играющего на дудуке, стояла девушка, положив одну руку на его плечо, не то – опираясь, не то – успокаивая. Тонкая, гибкая, высокая, укутанная в шелковое облако традиционного восточного наряда, открывающего нежный животик, она слегка покачивалась и плавно поводила в воздухе свободной рукой, другую не снимая с плеча солиста. Выразительные жесты ее руки, покачивающийся стан заставляли думать о ней, как о танцовщице. Но… закончился один музыкальный номер, другой, она по-прежнему стояла за стулом, покачиваясь, одной рукой выражая богатую гамму движений и чувств.
         
Седой музыкант извлекал из инструмента печальные, плачущие звуки. Временами жалоба его становилась столь проникновенной, что, казалось, она пронзает тебя насквозь! Он спокойно рассказывал в музыке грустную историю любви ли, разлуки ли, жизни ли. Его минорный инструмент пел о чем-то личном, трогающем за живое и понятном каждому, у кого имелся такой орган, как сердце. Он сетовал на что-то, надрывая душу, отворял ее шире, распахивал и входил туда бесконечной грустью. 


       -  Какая невыносимая печаль! – не выдержала я, - как он играет!
       -  Да.
       -  Музыка сердца.
       -  Или души.
       -  Девушка молодая, красивая… почему она не танцует? Словно присутствует в качестве антуража.
       -  Без нее сцена будет неполной.
       -  Да, - согласилась я, - может быть, хоть один танец покажет. Но почему она руку не убирает с его плеча?
       -  Очки.
       -  ?..
       -  Думаю, он не видит.
       -  Слеп? – прошептала я и, потрясенная, другими глазами посмотрела почему-то на девушку. Ее рука, лежавшая на плече музыканта, была неподвижна, - дочь? Или… Гаянэ – она?
       -  Еще играет. Послушаем.


Звуки музыки текли, переплетались и рассказывали о горах, в которых теряется эхо, о зеленых горных пастбищах с зацветающими альпийскими фиалками, о белой отаре, неспешной лавиной стекающей с гор на зелень лугов, о сердце, тоскующем вдали от дома. Пел дудук, радовался он и страдал, с бесконечной печалью вырываясь из серости и промозглости городских улиц – туда, в горы, белыми снежными шапками устремившимися в небесную лазурь. Звал дудук к дымку пастушьего костра, к бескрайности лугов и долин, к шаловливым облакам, гуляющим над горами. А еще он обещал, что непременно взлетишь там, потому что в горах родины вырастают крылья! Плакал дудук, смеялся и ликовал, рассказывая о безоглядности, о безбрежности любви своей, о красоте возлюбленной!


       -  Это не дочь, - сказала я, сдерживая слезы.
       -  Да. Его сердце переполнено страстью и печалью.
       -  Я хочу преподнести им цветы.
      
      
Музыканты уходили с подиума. Юноша-пианист и женщина, игравшая на арфе, ожидали стоя, когда спустится со ступеней седой музыкант. Они шли рядом, он и девушка. Они держались за руки, слепой музыкант и его прекрасная Гаянэ.